Текст книги "С 23 февраля, товарищ генерал (СИ)"

Автор книги: Елена Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Эпилог

Четыре года спустя.

Просыпаюсь от того, что в лицо тычется что-то мокрое и требовательное. Открываю глаза и встречаюсь с двумя огромными, серыми, совершенно счастливыми глазищами.

– С двадцать третьим февраля, товарищ генерал, – вопит мой личный командир партизанского отряда, восседая на моей грудной клетке. В одной руке у него пластмассовый молоток из детского набора инструментов, в другой – замызганный заяц с оторванным ухом.

– Самойлов-младший, – говорю я строго, старательно пытаясь сохранить генеральскую суровость. – Что за нападение на спящего командующего?

– Дядя Женя сказал – будить! – заявляет сын тоном, не терпящим возражений, и влепляет мне мокрым носом куда-то в подбородок. – Папа, с праздником!

Дядя Женя – это Евгений Валентинович, мой старший брат, который гостит у нас вторую неделю, ожидая, когда его жена отойдет от его очередного косяка, и стал самым преданным сообщником моей жены во всех домашних диверсиях.

– Дядя Женя у меня сегодня будет иметь отдельный, очень личный разговор, – сообщаю я сыну по секрету, сажая его повыше, на грудь. Тяжелый уже, три года. Вес – как у хорошей гири и характер, прости господи, как у меня. Упрямый, требовательный, и только когда улыбается, становится похож на мать, и у меня все внутри разжимается, отпускает и тает.

Люба стоит в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрит на нас.

Когда она пришла?

Я даже не заметил.

Лазутчица. С любовью прохожусь по ней глазами.

На жене мой старый, выцветший армейский свитер, который она безнадежно присвоила еще в первую нашу совместную зиму. Волосы распущены, падают на плечи, в утреннем свете отливают золотом.

– Вырастила диверсанта, – говорю я ей, кивая на Мишку.

– Тактическая хитрость, товарищ генерал, – отвечает она, и в уголках ее губ прячется та самая улыбка, ради которой я, кажется, готов рыть землю носом. – С праздником, кстати. С двадцать третьим февраля, товарищ генерал.

– Спасибо, – говорю я и чувствую, как глупая, мальчишеская улыбка расползается по лицу. Четыре года назад я в подобной пижаме стоял перед ней и лопотал что-то о «коалиции пострадавших».

Идиот.

Как она вообще согласилась стать моей женой?

Такая женщина.

Генеральша! Не меньше!

Самойлов-младший, насидевшись на моей груди, сползает на пол и шустро устремляется к двери.

– Он открыл кран, – констатирует Люба будничным тоном спустя несколько секунд, не меняя позы.

– Пусть, – отмахиваюсь я. – Тренирует мелкую моторику. Вода холодная?

– Горячая.

– Значит, учится терморегуляции.

Она смеется. Этот смех – низкий, чуть хрипловатый – до сих пор будоражит. Она видит мой загоревшийся взгляд и произносит, подходя ближе.

– Ты безнадежен.

Киваю. Согласен с ней безоговорочно.

Люба садится на край кровати, и я перехватываю ее руку, сжимаю пальцы.

– Безнадежен, – повторяю я. – Но ты же знала, на что шла.

– Знала, – кивает она серьезно, но в глазах искрятся смешинки.

– Тогда принимай меня таким, какой я есть.

– А я и принимаю.

Таращусь на жену.

– Ты чего такая покладистая сегодня? Мне кардиолог рекомендовал избегать стрессов и волнений. А ты...

– А я?

– А ты – ходячий сердечный приступ, – выдаю ей.

– Это почему?

– Потому что я волнуюсь.

– Тогда все в порядке, нет повода волноваться.

Я подношу ее руку к губам, целую в запястье, туда, где бьется синяя жилка. Пульс у нее ровный, спокойный. Мой пульс рядом с ней тоже пришел в норму. Давление теперь почти сто двадцать на восемьдесят. Кардиолог разводит руками и говорит: «Чудеса, Георгий Валентинович».

А я знаю, что это не чудеса, это она – моя любимая жена, доктор Самойлова, заведующая терапевтическим отделением.

Из ванной доносится странный шум.

– Потоп, – констатирует Люба, не двигаясь с места.

– Думаешь, опять затопили, – уточняю я. – Надо вызывать подмогу.

– Подмога – это ты, – она кивает в сторону двери. – Иди, спасай имущество.

– Имущество подождет, – я притягиваю ее ближе, и она не сопротивляется, опускает голову мне на плечо. От нее пахнет счастьем, любовью и чем-то неуловимо сладким. – У меня сегодня праздник. Имею право на сладкое.

– Сладкое будет вечером, – возмущается она. – А ты поторопись, а то скоро в квартире будет озеро Байкал.

– Будем разводить осетров, – парирую я. – Наладим собственное производство черной икры.

– Ты невозможен.

– Знаю.

Мы молчим и смотрим друг на друга.

За стеной Самойлов-младший с энтузиазмом продолжает осваивать водную стихию, где-то в глубине квартиры, судя по звукам, проснулся и пытается восстановить порядок мой брат, в кухне закипает чайник. Самое обычное и самое лучшее будничное утро.

Чувствую, что у меня в груди – теснота. Не от боли, не от давления, а от счастья, которому некуда выплеснуться, которое распирает изнутри и ищет выхода.

– Я тебя люблю, – говорю я тихо куда-то, в макушку, в пахнущие цветами волосы.

Она поднимает голову, смотрит на меня. Ее глаза – цвета балтийской волны, серо-зеленые, с крапинками – сейчас совсем близко. В них отражается утренний свет и я сам, пятидесятичетырехлетний, с сединой на висках и с дурацкой улыбкой, счастливый до неприличия.

– Знаю, – говорит она. – Я тоже.

Целует в уголок губ и встает.

– Все. Иди спасать сына. Я пока накрою стол.

Через полчаса мы сидим на кухне. Самойлов-младший, переодетый в сухое, с мокрыми после ванны вихрами, сосредоточенно терзает творожную запеканку, умудряясь заодно кормить ею зайца с оторванным ухом. Евгений Валентинович, мой брат, пьет кофе и делает вид, что он здесь совершенно случайно и вообще у него выходной.

– Жень, – говорю я, наливая себе вторую чашку. – А что ты там говорил мелкому насчет будить?

– Я ничего не говорил, – брат поднимает руки, изображая полную непричастность. – Это твой партизан сам решил. Я только подсказал, что сегодня праздник и папу надо поздравить.

– Подсказал он, – хмыкаю я, но без злости. – Ладно. Живи пока. Но если очередную диверсию устроишь, я твою зазнобу сюда привезу и запру вас в четырех стенах, пока вы не помиритесь.

Люба ставит на стол тарелку с горячими блинами и садится напротив. Смотрит на нас троих и произносит.

– Так, воины-освободители, у нас бессрочное перемирие. Никаких военных действий!

– Конечно, любимая!

Смотрю на нее с любовью и вижу в ответ такое выражение лица, от которого у меня внутри все переворачивается. В глазах жены нежность и тихая, глубокая благодарность.

– Знаешь, – говорит она негромко, глядя, как сын с аппетитом уплетает ее шедевр, вымазав щеки вареньем. – А ведь четыре года назад, в этот самый день, я чуть не убила тебя.

– Чуть не убила? – переспрашиваю я. – А я думал ты меня спасла.

– Я решила, что ты пьешь коньяк. Ворвалась к тебе в палату с разбором полетов, помнишь?

Помню ли я?

Усмехаюсь.

Я тогда взял шоколад из ее рук и понял: окончательно и бесповоротно пропал.

– Помню, – говорю я задумчиво.

– Я вела себя как идиотка, – качает головой Люба. – Не проверила информацию. Обвинила.

– Ты вела себя как врач, которая пыталась спасти пациента, который ей... – я делаю паузу, подбирая слово. —...который ей был небезразличен.

Она краснеет. Моя жена, заведующая отделением, железная леди, которая способна одним взглядом отправить в нокаут любого нахала, – краснеет, как девчонка и опускает глаза в чашку.

– Ты сразу мне понравился, – шепчет она.

– Ты мне тоже.

Евгений, почуяв себя третьим лишним, быстро допивает кофе и ретируется под предлогом «поиграть с племянником». Самойлов-младший, у которого в рукаве, очевидно, припрятан целый арсенал тактических хитростей, мгновенно соглашается и уже через минуту с воплями уносится в прихожую.

Мы остаемся одни.

Люба молчит, смотрит в окно. За окном – серый питерский февраль, но солнце все же пробивается сквозь облака, золотит ее волосы, оставляет блики на столе.

– Знаешь, – говорю я, – а ведь ты меня тогда напугала и в буквальном смысле согнала спесь.

Она поворачивается ко мне.

– Ты? Испугался? Генерал юстиции, который преступников на допросах раскалывает, как щелкает орешки?

– Преступники – это другое. Я их бояться не учился. А ты... Ты вошла в палату и сказала «снимайте штаны», и я понял, что передо мной – человек, которому плевать на мои звезды, на мой статус, на мои деньги. Женщина, которая видит во мне просто пациента. А когда про болячки начала говорить и про возможный исход, это... было страшно.

– О, это известный прием, – тихо ухмыляется она. – Я знала, что ты привык, что люди видят сначала мундир, а потом тебя. Если вообще тебя видят.

– Да, а ты увидела сразу и пробила мою броню, как консервную банку.

Она молчит, но в ее глазах – ответ. Я читаю его без слов: она, как никто другой, понимает меня. Она тоже привыкла, что ее часто видят только как заведующую отделением, как возможность которую можно использовать.

– А сейчас? – спрашивает она игриво.

– А сейчас я тебя боюсь потерять, – улыбаясь, отвечаю я.

Это вырывается само, без подготовки, без генеральской выдержки. Просто слова, которые копились четыре года, а теперь прорвали плотину.

Люба встает, подходит ко мне. Садится на подлокотник моего кресла, обнимает за плечи. Я чувствую ее дыхание на своей щеке, ее пальцы в моих волосах.

– Не потеряешь, – говорит она твердо, словно ставит диагноз. – Я к тебе намертво приросла. Еще с того первого укола, с того разряда статического электричества. Помнишь?

– Помню. Я потом три дня вспоминал этот момент и решил, что показалось, пока ты снова до меня не дотронулась.

– Это была молния. Маленькая, но настоящая, – шепчет она.

Киваю, соглашаясь с ней.

Мы сидим так, обнявшись, и я чувствую, как же мне хорошо с ней. Просто сидеть, прижав к себе, чувствовать ее тепло, ее дыхание, ее сердце, бьющееся в унисон с моим. Наверное, это и есть счастье.

– С двадцать третьим февраля, товарищ генерал, – говорит она вдруг. – Ты готов получить свой подарок?

Киваю.

– Мне все твои подарки нравятся.

– Думаю, и этот понравится.

– И какой подарок?

– У тебя есть сыночек, – она кивает в сторону прихожей, откуда доносятся восторженные вопли Миши и спокойный голос Евгения. – И нам не хватает доченьки.

Я смотрю на нее и не верю своим ушам.

– Ты беременна?! – переспрашиваю я, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, теплое, всепоглощающее.

– Да.

Замираю. Люба смотрит на меня – и в ее глазах блестят слезы.

Притягиваю ее к себе еще сильнее и целую. Долго, невесомо, осторожно. Как в первый раз, хотя за плечами уже почти четыре года брака.

В прихожей раздается грохот. Самойлов-младший, очевидно, совершил очередной тактический маневр, и теперь дядя Женя пытается ликвидировать последствия. Люба вздыхает, но не двигается с места.

– Пусть, – говорю я. – Мужчины должны учиться решать конфликты.

– Ему три года, – напоминает она.

– Самое время начинать.

Жена качает головой, но не спорит. Просто сидит рядом.

За окном – серый Питер, а внутри – солнце и тишина. Не та гнетущая, больничная, от которой хочется кричать. А та уютная, домашняя, когда не надо говорить, потому что и так все понятно.

– Спасибо, – говорю я вдруг.

Она молчит, потом кладет голову мне на плечо, и я чувствую, как ее пальцы переплетаются с моими.

– Не за что, – шепчет она. – Ты же мой пациент. Самый сложный. Самый важный. Самый...

– Самый невозможный, – подсказываю я.

– Самый любимый, – заканчивает она.

Из прихожей доносится победный клич сына, который, судя по звукам, только что успешно реконструировал падение Берлинской стены из конструктора «Лего».

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

Сегодня у меня есть все.

Сын. Жена. Дом.

И это самое главное, что только можно выиграть в жизни.