Текст книги "С 23 февраля, товарищ генерал (СИ)"

Автор книги: Елена Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Елена Сергеева
С 23 февраля, товарищ генерал

Глава 1

– Снимайте штаны, – произношу я, решительно входя в платную палату. Мой голос привычно режет тишину, как скальпель.

Тем более воздух здесь теперь густой, спертый – смесь лекарств, строгого дорогого парфюма и напряженной тишины. В помещении больше пахнет не болезнью, а властью. Причем застоявшейся.

– Что?! – гремит из глубины низкий, привыкший к эху кабинетов и протоколам бас. Голос, который не спрашивает, а требует.

Н-да. Противник серьезный, но я и не таких учила уму-разуму.

Встречаюсь с мужчиной взглядом и по привычке оцениваю. Узкие, щелевидные глаза стального цвета. В них нет слабости пациента, там чистая, концентрированная претензия ко вселенной, посмевшей его уложить на больничную койку.

– Поворачивайтесь ко мне спиной и снимайте штаны, – повторяю я, не повышая тона, но и не добавляя в него ни капли тепла, и громко ставлю металлический лоток со шприцем, ваткой и ампулой на тумбочку. – Повторяю для не особо сообразительных.

– Что?! – его вопль набирает обороты, а совсем еще не старческое лицо мужчины лет пятидесяти на глазах заливается густым, опасным багровым цветом, от лба к упрямому, квадратному подбородку.

Внутренний голос предостерегающе шепчет: «Сбавь обороты, Люба. Мужик приехал с кризом, двести на сто двадцать. Не дай бог, лопнет сосуд от натуги. Потом бумаги, объяснительные, комиссия…»

Вот только у меня сегодня, похоже, предохранитель перегорел.

Еще бы, трое суток без нормального сна из-за гада теперь уже бывшего мужа. Плюс истерика Насти, молоденькой медсестры, которую довел до слез этот ВИП-пациент, а я за справедливость и равноправие. Я просто до краев заполнена негодованием от этих непробиваемых, важных мужчин, которые уверены, что их статус – индульгенция от всех правил, включая законы физиологии.

Ерничество, черное и едкое, подкатывает к горлу, и я его не сдерживаю.

– Вам опять повторить? У вас проблемы со слухом?! Может, вам хорошего сурдолога порекомендовать?! – в голосе лязгает та самая стальная нота, от которой обычно съеживаются даже самые бравые санитары.

Мужчина поднимается с кровати, и картина не складывается. Пазл распадается на мелкие детали.

Мало того, что он почти на голову меня выше, так еще из-под ткани казенной пижамы в синюю полоску вырисовывается не ожиревшая, обрюзгшая грудь, а мощная, крупная, выпуклая, веерообразная мышца передней части грудной клетки. Рубашка реально натянута так, что вот-вот лопнет по швам. Да и плечи у этого ВИП-скандалиста широкие, квадратные, а руки – с жилистыми, отчетливыми предплечьями.

Нет, это точно не тело зажравшегося чиновника. Это тело человека, который всерьез и давно дружит со штангой или с рукопашным боем.

Может, еще его подраконить, чтобы все-таки лопнули пуговицы на пижамной рубашке, и я убедилась, что мне не привиделся рельеф?!

Хоть бонус получу за то, что приходится выполнять чужую работу и травмировать нервную систему.

Что за абсурд! Ты с ума сошла, Люба?!

Усталость, видимо, добирается до мозга. Кранты!

– Вы знаете, с кем разговариваете? – выводит меня из транса голос пациента. Он звучит уже не так громко, но каждое слово будто отлито из чугуна. Взгляд же таранит, бьет прямо в меня, пытаясь сбить с толку, заставить сбавить обороты, сдаться.

Медленно, с преувеличенной усталостью, опускаю взгляд на карту в руках.

– Самойлов Георгий Валентинович, – читаю вслух, нарочито медленно.

– Я генерал юстиции! – выпаливает он, и в его голосе – неподдельное, детское изумление. Эта мантра всегда работала. Почему сейчас – нет?

– А я – Любовь Михайловна Ковалева, заведующая терапевтическим отделением, – парирую я тем же сухим, констатирующим тоном. – И вы для меня – пациент Самойлов, у которого в любой момент может рвануть бляшка в сонной артерии или лопнуть микроаневризма в мозгу. Так что давайте закончим это словесное состязание в красноречии. Я жду вашу ягодицу.

На его скулах начинают ходить желваки. Багровый оттенок лица приобретает фиолетовые нотки.

Он отворачивается к окну и шумно, со свистом втягивает воздух, пытаясь взять себя в руки.

– Это возмутительно, – бормочет он, уже почти в окно.

– Возмутительно то, как вы себя ведете! Вы довели до слез девочку-медсестру. В чем она виновата? Она выполняет распоряжения вашего лечащего врача!

– Я не хочу выглядеть унизительно перед женщиной.

Вот, оказывается, в чем корень зла. Не боль, не страх смерти, а нежелание испытать «унижение». Потерять лицо перед женщиной, которая в его картине мира должна если не трепетать, то хотя бы почтительно молчать.

– Придется, – говорю я безжалостно и с легким щелчком отламываю горлышко ампулы. – Медбратьев у нас в этой смене нет. Выбирайте – или я делаю укол, или ждем утра, уповая, что тромб не решит отправиться в путешествие по кровотоку раньше, чем появится мужчина, способный сделать вам укол.

Он замирает. Тишина становится густой, звенящей. Слышно, как гудит лампа.

– Вы не понимаете… – начинает он снова.

Я уже не слушаю. Терпение кончилось.

– Я понимаю, что если вы не перестанете нервничать и не начнете, наконец, выполнять предписания, то очередную звезду на погоны уже не получите, – чеканю фразу, глядя не на него, а в карту, как в сводку погоды. – ИБС, стенокардия, высочайший риск инфаркта. При ваших сосудах, забитых холестерином, как трубы в старом доме, и давлении, которое сейчас зашкаливает, это не вопрос «если», а вопрос «когда». И «когда» может наступить сегодня ночью.

Молчание.

Давление в палате падает, будто спустили шарик.

Власть, напыщенность, гнев – все куда-то утекает, обнажая простую, базовую уязвимость человека, которому внезапно напомнили, что он смертен.

Хмыкаю про себя. Стандартный прием. Все эти титаны, эти кремень-мужики – они такие непробиваемые, пока не услышат, что их личное, единственное тело выдает срок годности.

Медленно, с видимым усилием над самим собой, генерал начинает спускать пижамные штаны. Я отворачиваюсь, давая ему толику мнимого уединения, и набираю в шприц лекарство.

Потом подхожу и, сама того не желая, отмечаю, что ягодицы у скандалиста упругие, подкачанные, без грамма лишнего жира.

Интересно, где он так запустил сосуды?

Дурная наследственность?

Стрессы?

– Не напрягайтесь, – говорю автоматически и протираю кожу. Она горячая, живая, приятная. – Расслабьтесь.

Генерал не отвечает, а мышцы под моими пальцами, наоборот, каменеют. Явно он привык расслабляться другим способом, и сейчас все его существо протестует против того, что происходит.

Быстрым, точным движением ввожу иглу. Он даже не вздрагивает. Молча, мужественно терпит. Молодец.

Шприц пустеет, я извлекаю иглу и прижимаю ватку со спиртом к ранке.

– Держите, – говорю, чтобы он сам прижал ее к месту укола.

Его рука тянется, наши пальцы встречаются, и в этот миг между нами проскакивает разряд.

Небольшой, сухой, совершенно отчетливый щелчок статического электричества. Что-то вроде крошечной молнии, которая проходит не по коже, а где-то глубже, задевая «провода», которые не должны были тут оказаться.

Отдергиваю руку, будто обожглась. Он тоже резко убирает свою, едва успевая перехватить ватку. Растерянно смотрю, как он прижимает ее к ягодице, снова отворачиваясь к окну.

Стою пару секунд, глядя на пижаму, туго обтягивающую мощные широчайшие плечи, на затылок, посеребренный временем, чувствуя, что сердце стучит чуть быстрее, а в горле пересохло.

Мистика какая-то.

Вытаскиваю себя за шиворот из накрывших эмоций и машинально собираю инструменты. Звон шприца в металлический лоток для меня звучит просто оглушительно.

– Сейчас ложитесь, – говорю я, и голос мой звучит хрипловато. – Давление будут контролировать даже ночью. Не вставайте без необходимости.

Он ничего не отвечает.

Выхожу из палаты, тихо закрываю дверь, но в носу остается смесь запаха его одеколона и спирта, а в пальцах – призрачное, теплое эхо его прикосновения и этот дурацкий, ничтожный, но такой яркий разряд.

Встряхиваю головой, пытаясь сбросить наваждение, но в голове остается и навязчиво стучит один вопрос, смешной и неуместный, от которого хочется засмеяться или выругаться:

«Что это вообще было?!»

Глава 2

Трубка падает на базу с глухим стуком, окончательно перерезая последнюю ниточку связи с тем кошмаром, что зовется моей личной жизнью.

Стою секунду, упираясь ладонями в холодный стол в своем кабинете, и пытаюсь прийти в себя.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

«Все эмоции и проблемы оставь за дверью», – шепчу сама себе как заклинание. «Здесь ты не раздавленная дура, не бывшая жена, а доктор Ковалева. На работе только работа».

Застегиваю белый халат – свою униформу, можно даже сказать броню, стягиваю волосы в тугой хвост на затылке. Щелчок застежки звучит как взвод курка.

Все. Я готова.

И в этот момент, как по заказу, дверь распахивается, впуская вихрь отрицательных эмоций, который вносит Настя, младшая медсестра.

Смотрю на нее: глаза – два испуганных блюдца, щеки пылают, руки дрожат.

Что опять стряслось?!

– У нас ЧП, Люба Михайловна! – выдыхает она, задыхаясь.

– Что?!

– Ваш… то есть, наш генерал…

Во мне что-то тяжело и устало опускается.

Опять?!

Вроде с уколами решили.

Неужели вселенская ирония снова сегодня работает сверхурочно?!

Неужели нельзя было дать мне хотя бы полчаса тишины, чтобы отойти от собственных проблем?

– Что на этот раз? – спрашиваю я, и мой голос уже звучит ровно.

Настя испуганно оглядывается, будто собирается поведать мне страшную тайну, и шепчет:

– Ему передачу принесли.

Смотрю на нее, как на ненормальную.

– И что? В чем проблема?

Она всплескивает руками.

– Да вы не поняли! – Настя почти плачет от отчаяния. – Там же бутылка коньяка! «Курвуазье», кажется! Он сказал – будет отмечать.

Заторможенно смотрю на сотрудницу, а потом во мне поднимается такая волна абсолютного, исчерпывающего бешенства, что даже усталость отступает.

Коньяк?!

Передачка?!

При его-то давлении!

При его-то сосудах, которые на ангиограмме выглядели как старые, заросшие бобровыми плотинами трубы!

При риске «рвануть», о котором я ему вчера вещала самым серьезным тоном!

У меня тут же перед глазами начинают плыть красные пятна. Не метафорически. А буквально. От недосыпа, от накопившегося стресса, от этого последнего, идиотского, самоубийственного поведения больного, который не дает мне нормально работать.

– Он что, совсем… – начинаю я, но слова застревают в горле.

Резко стартую из кабинета и целенаправленно марширую по коридору. Каблуки отбивают на паркете яростную, дробную чечетку, так что санитары шарахаются в стороны, боясь попасть мне под раздачу. Даже воздух позади меня, скорее всего, искрит.

Подхожу к ВИП-палате. Дверь приоткрыта.

Не стучу, а врываюсь.

– Самойлов! – мой голос снова режет воздух. – Что вы опять устаиваете?!

Генерал не спеша оборачивается. Сканирую его лицо. Оно совсем не багровое, а вполне себе здоровое, даже отечности нет.

Неплохо.

– Любовь Михайловна, вы вовремя, – произносит он, как будто я пришла на чай. – Присоединяйтесь. Я вас угощу.

Самойлов указывает на стул, скромно стоящий у тумбочки, а я смотрю на открытую бутылку коньяка, на чашку с темной жидкостью и закуску, лежащую рядом.

От возмущения у меня буквально отвисает челюсть. Ненадолго. Слишком много драмы сегодня за день.

– Вы с ума сошли?! – спрашиваю я, вкладывая в свой голос все возмущение, так что в тишине это как тонна неразорвавшегося динамита. – Вы вообще в курсе, что у вас в крови творится? Что тромб может оторваться от одной такой «праздничной» дозы? Что я тут, извините, стараюсь, чтобы вы не отправились к праотцам раньше времени, а вы…

Генерал отставляет стакан.

– Вы о чем?

– Я о вашем «чаепитии»! – начинаю еще больше повышать голос. Меня бесит, что он не только ведет себя как несознательный человек, но и отрицает очевидное.

– А в чем проблема? Сегодня, между прочим, праздник.

– Какой еще праздник? – вырывается у меня. – День святого… Игнатия Антиалкогольного?

Пациент смотрит на меня растерянно, а потом уголок его рта дергается. Кажется, он пытается сдержать улыбку.

Этого еще только не хватало.

Что я такого смешного сказала?!

– Двадцать третье февраля, – произносит Самойлов с невозмутимой генеральской важностью. – День защитника Отечества. Для военного человека – дата. Не отметить – нельзя.

Вот оно. Апогей мужской логики, доведенной до абсурда.

Праздник. Значит, можно травить себя ядом. Можно плевать на все диагнозы, на врачей, на собственную жизнь. Потому что традиция, потому что статус, потому что так положено.

– Значит, праздник, – говорю я, и в моем голосе появляется сладкая, ядовитая интонация. – Знаете что? Давайте лучше в подарок на двадцать третье февраля я пропишу вам отличный курс капельниц. Магния, например. Он отлично поднимает настроение, причем без риска инсульта.

Генерал молчит секунду, потом его брови медленно ползут вверх.

– Вот я говорю серьезно, а вы… – начинает он, и в голосе снова появляются нотки привычного начальственного раздражения.

– А я, – перебиваю его, выдерживая паузу, – тоже говорю абсолютно серьезно.

Опускаю руку в глубокий карман своего халата, и мои пальцы натыкаются на то, что всегда лежит там на случай гипогликемии у коллег или внезапной слабости.

Достаю. Смотрю на свою находку.

Это обычная шоколадка с высоким содержанием какао-бобов. Чуть-чуть подмятая, немного теплая от тела, но закрытая.

Протягиваю ее ему.

– Держите, товарищ генерал, – говорю четко, по слогам. – Поздравляю вас с двадцать третьем февраля. Настоятельно рекомендую к употреблению вместо запрещенного в стационаре вещества, ибо никакой алкоголь у нас распивать нельзя. Это не обсуждается. Это закон. Устав по-вашему.

Самойлов смотрит то на шоколадку в моей руке, то на меня. Его собственное лицо – каменная маска. Я вижу, как работает его челюсть, как напрягаются мышцы на скулах.

Скорее всего, он не привык к тому, чтобы ему перечили, к тому, чтобы ему, Георгию Самойлову, вручали смятую шоколадку вместо элитного коньяка на праздник.

Жду, что будет дальше.

Я готова к взрыву, к крику, к приказу «Немедленно позвать главврача!», но ничего подобного не происходит.

Медленно, почти нехотя, он берет шоколадку из моих пальцев. Наши руки соприкасаются, и опять по коже пробегается едва различимый разряд. Видимо, давно я не ходила по земле босая. Хорошо хоть не задымилась, а то сработает пожарная сигнализация.

Генерал разглядывает обертку, потом поднимает взгляд на меня, и вдруг… в этих стальных, непробиваемых глазах появляется искорка – не гнева, не насмешки, а чего-то другого.

Удивления?

Уважения?

– Шоколад, значит, – произносит он, и его бас звучит приглушенно, с какой-то новой, незнакомой интонацией.

– Классика, – сообщаю я, не отводя взгляда. – Проверено поколениями. Не подведет. В маленьких дозах рекомендую.

Молчит. Потом, не глядя на меня, разворачивает фольгу, отламывает квадратик шоколада и отправляет кусочек в рот.

Смотрю, как он медленно жует, соблюдая мою рекомендацию, а потом нахально берет кружку и запивает своим коньяком, даже не морщась, и снова ест шоколад.

Он что, издевается?!

Я дала шоколад, чтобы он не закусывал, а прекратил пить!

Стараясь держать эмоции при себе, подхожу ближе и забираю чашку из его рук. Генерал не сопротивляется, просто смотрит на меня этими своими пронзительными глазами.

Подношу ее к носу и изумляюсь. Пахнет натуральным ароматным клюквенным морсом.

Что?!

Таращусь на него.

– Это не коньяк?! – Нет, – звучит абсолютно спокойно.

Ничего не понимаю.

Беру бутылку, принюхиваюсь. Морс.

– А где коньяк?!

Пожимает плечами: – Я не знаю, о чем вы говорите.

– Медсестра… – блею я растерянно.

– Просто недопоняла меня.

– Но отмечать?!

– Я уже давно не пью алкоголь. Давление. Вот морсиком натуральным балуюсь. Говорят, клюква снижает давление.

– А бутылка? – не унимаюсь я.

– Брат иногда употребляет, его жене нравится тара. Вот она и использует ее для другого назначения.

Стою, ошарашенная услышанным.

Боже! Я вела себя как дура.

Не проверила. Наехала.

Не знаю, что делать дальше. Гнев мой куда-то ушел, оставив после себя странную, зыбкую пустоту.

– Спасибо, – говорит он неожиданно, глядя в глаза, и спасает ситуацию.

– За что?

– За… поздравление.

– Не за что, – бормочу на автомате. – Ложитесь. Отдыхайте.

Самойлов послушно кивает.

Я разворачиваюсь и ухожу, тихо прикрывая за собой дверь. В коридоре прислоняюсь к стене. В кармане халата пусто, в груди переполнено.

«С двадцать третьем февраля, товарищ генерал», – шепчу я снова, и почему-то это звучит в голове не как насмешка, а как что-то горькое и щемящее.

Трясу головой, отгоняя мысли. Слишком много всего произошло в последнее время. Слишком много эмоций. Мне срочно нужен крепкий, горячий чай и тонна бумажной работы, чтобы забыть и про генерала с его «коньяком», и про бывшего мужа с его истериками, и про эту странную, предательскую теплоту, которая на секунду мелькнула в стальных глазах.

А что, если не стоит торопиться с решением?!

А что, если этот непростой генерал не просто так появился в моей жизни?!

Глава 3

Сегодня мне не хочется идти на работу.

Мысль возникает тихо, но с пугающей четкостью.

А когда мне последний раз не хотелось идти в больницу?

Да никогда.

Больница – это мой дом, моя крепость, мое законное укрытие от всего дерьма, что творится снаружи, а сегодня я трусливо хочу остаться дома.

Что с тобой, Любовь Михайловна?

Может, заболела?

Нехотя сама себе признаюсь, что боюсь. Не самой встречи с генералом, а того, что начинаю чувствовать рядом. Волнует меня этот гад, черт подери.

«Как он?» – этот вопрос вертелся у меня в голове всю ночь, пробиваясь сквозь кошмары с участием бывшего мужа. «Лучше? Хуже?»

Дорога до больницы проходит как в тумане, но уже идя по коридорам, я прихожу в норму и на автомате здороваюсь с охранниками и прочими сотрудниками, замечаю, что у Тани из гардеробной новая помада.

Вроде опять все как всегда, но внутри я как натянутая струна.

Липкая и противная тревога приклеилась ко мне, как банный лист, и не отпускает.

Что это?!

Я давно выросла из возраста, когда волнуюсь перед встречей с мужчиной.

Поднимаюсь в свое отделение. Воздух пахнет привычно: антисептиком, лекарствами, больничной едой. Это успокаивает. Я дома.

Надеваю халат – свою вторую кожу, беру истории болезней и делаю глубокий вдох. Сегодня я даже не заведующая отделением, сегодня я доктор. Приходится выполнять дополнительную работу – замещать заболевшего коллегу.

Начинаю обход с дальних палат. Проверяю давление у бабушки Алевтины, слушаю ворчание Петрова, осматриваю поступившую ночью женщину. Рутина.

Я почти расслабляюсь, но до тех пор, пока не подхожу к ВИП-палате.

Выбрасываю мусор из головы, набираю в легкие воздуха и собираюсь войти, но останавливаюсь вплотную у двери, услышав высокий, пронзительный, с явными нотами истерики голос, который резко ударяет по барабанным перепонкам. – Да как ты можешь?! После всего! – Карина, прекрати. Сейчас не время и не место, – звучит в ответ баритон генерала. В нем даже не гнев, а какая-то смертельная усталость. – У нас с тобой брачный договор. Ты сама знала это, вступая в брак. Я оставлю тебе машину и не трону твой счет в банке несмотря на то, что ты сделала, но требовать большее – это уже наглость.

Так. Значит, жена, но е-мое.

У меня в груди все сжимается в комок. Сердечник с зашкаливающим давлением, а тут – выяснение отношений. Эмоциональная встряска, которая ему сейчас противопоказана больше, чем коньяк, за который я переживала.

Нашли время и место!

Безобразие!

Неужели эта женщина не понимает очевидного?!

Как у нее ума хватило устроить такой адреналиновый коктейль?!

Не раздумываю больше, а резко толкаю дверь и вхожу в палату. Мой профессиональный долг бьет тревогу громче любых личных опасений.

Картина предстает сразу, целиком, как удар по переносице.

Самойлов сидит на кровати, откинувшись на подушки. Лицо бледное, нездорово-серое, одна рука бессознательно прижата к груди.

Перед ним стоит разъяренная молодая женщина.

Лет на двадцать его моложе, не меньше. Она в платье прости господи какой длины, будто собралась не в больницу, а на панель, в дорогих высоких сапогах, так несуразно смотрящихся с бахилами, и с идеальным макияжем.

Лицо у Самойловой красивое, но искаженное злобой и обидой. В руках она держит папку с бумагами.

– Я не уйду, пока ты не подпишешь! – визжит посетительница, тряся этими бумагами перед его носом. – Ты думаешь, я так просто отстану?! Я столько лет на тебя потратила!

Смотрю на нее с удивлением. Если бы мне нужно было добиться подписи от мужа, я бы не вела себя так.

Похоже, у нее другая задумка. Довести моего генерала до цугундера.

Классика. Видала я таких.

Мрачнею.

Этому не бывать!

По крайней мере, не в моем отделении!

Они оба замечают мое присутствие одновременно. Она оборачивается резко, смерив меня взглядом с ног до головы, и он явно радуется моему появлению, а ее губы кривятся в презрительной гримасе.

– А это кто? – бросает стерва, кивая в мою сторону. – Новая сиделка?

Я игнорирую ее взгляд и ее слова, а смотрю на генерала.

В каком месте у него были мозги, когда он делал этой фифе предложение?!

Так, не отвлекаться.

– Вы кто? И что здесь происходит? – гремлю я на всю палату.

– Я его жена! – заявляет стерва, выпячивая грудь. – И мы ведем личный разговор. Уйдите.

«Уйдите»?

Как будто я горничная.

Во мне что-то щелкает.

Усталость?

Бессонные ночи?

Симпатия?

Или раздражение на эту куклу, пришедшую растерзать человека на больничной койке?

– Личный разговор, – повторяю я медленно, делая шаг вперед. Мои каблуки четко стучат по полу. – В палате тяжелого кардиологического пациента, у которого посещения без моего разрешения запрещены?

Она молчит и продолжает смотреть на меня с вызовом.

– Немедленно прекращаете этот цирк и покидаете отделение.

Она фыркает. – Кто вы такая, чтобы мне приказывать? Он мне муж!

– А мне он пациент, за здоровье которого я несу ответственность.

– Он подпишет эти бумаги, и я уйду! – заявляет несносная особа.

– Карина, уходи! – подает голос генерал.

– Не здесь и не сейчас! – выдаю я.

– Он должен!

– Должен? – возмущаюсь я, и в моем голосе появляется уже нескрываемое раздражение. – Единственное, что он должен сейчас – это лежать, дышать кислородом и не думать ни о чем, кроме как о кренделях небесных. А вы, с вашими бумажками и истериками, работаете прямо противоположно этой цели. Так что у вас есть два выхода: либо вы тихо и мирно собираетесь и уходите, либо я вызываю охрану и вас выносят. И потом уже через суд вы будете доказывать свое право на посещение. Выбирайте.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Видимо, с ней так еще никто не разговаривал. Она привыкла, что все дрожат перед ее красотой или деньгами. Но я – не все. И я вижу перед собой не красивую женщину, а источник смертельной опасности для моего пациента.

Она оборачивается к мужу, ища поддержки. – Георгий! Ты слышишь, как со мной разговаривают?!

Он поднимает на нее взгляд. – Уходи. Обсуждай все… с моим адвокатом.

Она видит, что опоры нет, что ее рычаги в виде слез, истерик и шантаж не работают, и на ее лице смешиваются злоба и растерянность. Самойлова резко швыряет папку с бумагами ему на колени и вопит: – Ладно! Но это не конец! И ты пожалеешь, что так со мной обращаешься!

Звезда разворачивается и, громко топая каблуками, вылетает из палаты, хлопнув при этом дверью так, что вздрагивает перегородка.

Тишина, как бальзам на открытую рану, заполняет помещение.

Генерал сидит, опустив голову, глядя на бумаги на своей кровати.

Я медленно подхожу, забираю папку и кладу ее на тумбочку.

– Как вы себя чувствуете? – спрашиваю я, но уже вижу – губы с синевой, взгляд затуманенный, дыхание чуть с хрипотцой.

Проклятие.

– Ничего, – бросает он, но я вижу, как ему тяжело говорить.

– Давление?

– Не мерил, – бормочет он с раздражением.

– Сейчас померим.

Делаю все на автомате: накладываю манжету, качаю грушу, слушаю. Цифры пугающие. Выше, чем вчера. Пульс – бешеный.

– Сейчас вам сделают укол и поставят капельницу.

Он не сопротивляется, даже не смотрит на меня.

Не знаю, что еще сказать.

Соболезную?

Смешно.

Где были ваши глаза?

Жестко. У него и так состояние "сиди рядом и карауль".

Бывает?

Банально.

Самойлов первый нарушает тишину.

– Ну что, доктор? – спрашивает он, глядя в стену. – Спасете?

Вопрос повисает в воздухе. Знаю – он спрашивает не про болезнь.

Смотрю на мощную спину, на седину у висков, на руки, сжатые в кулаки и понимаю, что вижу не генерала юстиции, а одинокого, преданного, уставшего мужчину, который только что отбил последнюю атаку в затяжной, грязной войне.

Вздыхаю. Этот вздох вырывается сам, из самой глубины, из того места, где хранится все, что я видела за годы работы – боль, страх, подлость, что чувствовала сама, переживая непростой развод.

– Пациентов всегда стараюсь спасти. Это моя работа. А вот людей… – делаю паузу, подбирая слова. – Людей спасти гораздо сложнее. Чаще всего они сами не хотят этого.

Он медленно поворачивает голову. Его стальные глаза встречаются с моими. В них нет сейчас ни гнева, ни претензии, только глубокая, бездонная усталость.

– А я хочу.

Вздрагиваю от его слов и с пугающей ясностью понимаю, что за стенами этой больницы, за пределами диагнозов и больничных режимов, мы с ним – в чем-то очень похожи. Оба в своих крепостях. Оба – под обстрелом. И оба почему-то продолжаем держать оборону.

– Отдыхайте, – говорю я уже мягче. – Я велю никого не пускать.

Генерал кивает, а я выхожу, закрывая за собой дверь без звука.

В коридоре машинально иду по коридору, а в ушах все еще звенит от визга этой куклы, а перед глазами стоит его опустошенное лицо.

«Спасти людей сложнее».

Да, Любаша. Гораздо сложнее. Особенно когда не ясно, от чего именно их нужно спасать и целесообразно ли это.