Текст книги "С 23 февраля, товарищ генерал (СИ)"

Автор книги: Елена Сергеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 4

Сижу в своем кабинете, будто в осажденной крепости.

Сегодня по плану бумаги, бумаги, бумаги.

Их должно хватить, чтобы завалить себя с головой, чтобы не думать о ВИП-пациенте, о его стальных глазах и его просьбе спасти его.

Но бумаги не помогают. Помимо воспоминаний в груди разрастается тревога.

К чему бы это?!

Шуршание ручки. Подпись. Еще одна.

Я пытаюсь вчитаться в результаты анализов, но цифры пляшут перед глазами, сливаясь в абстрактные узоры.

«Нервничаешь, Ковалева, – безжалостно констатирует внутренний голос. – Неужели из-за этого пациента?! Смешно».

В этот момент неожиданно дверь моего кабинета резко распахивается, и ко мне нежданно-негаданно врывается мой бывший муж.

Ковалев останавливается на пороге с перекошенным злобой лицом. Глаза бывшего мутные, осоловевшие. С утра уже успел, сволочь.

– Люба! – гремит он, и его голос, сиплый от сигарет, заполняет все пространство кабинета. – Что ты творишь? Почему поставила меня в игнор?! Ты думаешь, спрячешься тут от меня, в своей конуре?!

– Я тебе сказала забыть сюда дорогу, – произношу ровно, без интонаций. – Уходи. Сейчас же.

– Ага, щас! – он делает шаг внутрь и хлопает дверью. Запах перегара и агрессии достигает моего обоняния. – Не отдашь половину за проданную машину, я тебе…

Вздергиваю подбородок и возмущаюсь:

– Что ты мне?!

– Покажу Кузькину мать. Начальница! – он презрительно произносит последнее слово, словно это оскорбление.

– Как-то тебя раньше не коробило, что я начальница, пока ты… искал себя и сидел на моем иждивении! – тыкаю его носом в действительность, которая ему очень не нравится. – Причем на диване с пивом, а потом, оказывается, и в чужих постелях.

– Это к делу не относится!

– А что относится?! – взрываюсь я, чувствуя, как раздражение переходит в бешенство. Устала я втемяшивать в голову очевидное. – В суде постановили, что половина машины тебе не положена. Она куплена на мои деньги. Если что-то не устраивает – иди в суд, что ты ко мне-то приперся?!

– Мы с тобой и так договоримся.

Закатываю глаза. С ним говорить бесполезно.

– Не договоримся. Уходи. Ты мешаешь мне работать.

– Работать?! – он истерично хохочет и швыряет на пол стопку документов с моего стола. Бумаги разлетаются веером. – Какая еще работа?! Просиживаешь свою необъятную задницу и раздуваешь щеки!

Начинает колотить. Раньше ему нравилась «моя необъятная задница» и бюсту моему безразмерному напевал дифирамбы, а сейчас заговорил.

Негодяй!

Понимая, что одними разговорами он дело не решит, Ковалев начинает надвигаться на меня, и очень скоро меня накрывает его дыхание – горячее и зловонное.

Я вскакиваю со стула и отступаю к стене. Не от страха, а от брезгливости. Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется ударить его чем-нибудь тяжелым по этой одутловатой, наглой роже, чтобы если не вывести из строя, то хотя бы встряхнуть мозги. Глядишь, они на место встанут.

Вот только я знаю, что хоть и не Дюймовочка и не трусиха, но со здоровым мужиком не справлюсь. А он в таком состоянии может и в ответ ударить.

В голове мелькает мысль об охране, но я понимаю, что для того, чтобы ее осуществить, мне нужно как минимум добраться до телефона, а он, по закону подлости, лежит в сумке.

– Никто тебе не поможет, – сипит бывший, ухмыляясь, видимо догадавшись, о чем я подумала. – Пока не отдашь деньги, я отсюда не уйду.

В тот момент, когда я думаю, что ситуация тупиковая, дверь снова открывается, и в проеме появляется мой генерал в своей неизменной полосатой пижаме на несколько размеров меньше, потому как его размера не оказалось.

Мысленно прикидываю: Самойлов выше бывшего на полголовы, шире в плечах, и вся его фигура излучает такую концентрацию спокойной, неоспоримой силы, но… Он пациент, и нервничать, и вступать в чужие конфронтации ему противопоказано. Готовлюсь отправить его обратно в палату, надеясь, что он догадается позвать охрану, но он даже не смотрит на меня. Его стальные глаза прикованы к козлу, загнавшему меня в угол.

– Что здесь происходит? – голос у генерала низкий, ровный, без единой эмоции. Но в этой ровности читается просто смертельная опасность.

Ковалев оборачивается, на мгновение теряется. Похоже, он видит не пациента, а человека, чей вид и осанка кричат о силе и власти, не сравнимой с его уличной хамоватостью.

– А тебе что? – пытается держать позу бывший муж, но в его голосе уже проскальзывает неуверенность. – Мы тут с женой разговариваем.

– С бывшей женой, – поправляю я, не отрывая взгляда от генерала.

Самойлов делает шаг внутрь. Дверь тихо закрывается за его спиной. Он подходит вплотную к негодяю, не касаясь его, но вторгаясь в его личное пространство так, что тот инстинктивно отступает.

– Немедленно покиньте помещение, – приказывает генерал, как, наверное, привык общаться с подчиненными.

– С какой стати?! – Ковалев пытается набрать громкости, но выходит только визгливый фальцет. – Я ее муж!

Взгляд моего спасителя – скальпель, который уже мысленно препарирует собеседника, находя все самое слабое и жалкое.

– Доктор Ковалева под моей личной защитой, и если я увижу вас где-либо в радиусе километра от нее, от этой больницы, или просто услышу, что вы беспокоите ее звонками… – он делает паузу, и эта пауза страшнее любых криков. – …то вам потребуется не терапевтическое, а уже травматологическое отделение. Понятно?

Самойлов не повышает голос, не жестикулирует, но каждое слово долетает до возмутителя спокойствия, и тот бледнеет. Он привык к моим горячим проповедям, к ругани, но не привык к реальным угрозам.

– Ты… ты кто такой? – выдает наконец Ковалев, но это уже не вызов, а попытка опознать угрозу.

– Тот, кто прибьет тебя, если увидит рядом, – отвечает генерал просто, без пафоса. Как будто сообщает прогноз погоды. – В последний раз предлагаю уйти своими ногами.

Бывший… сдувается. Видимо, в его алкогольном мозгу все же срабатывает инстинкт самосохранения. Он бросает на меня взгляд, полный немой злобы и бессилия, что-то бормочет себе под нос и, пятясь, вываливается за дверь.

Она закрывается за ним с тихим щелчком, и наступает тишина. Я слышу только бешеный стук собственного сердца и все еще взволнованное дыхание.

Стою, прислонившись к стене, и смотрю на генерала.

Генерал поворачивается ко мне. На его лице нет ни гнева, ни торжества, только легкая усталость и снова тот самый взгляд, который я пока не могу расшифровать.

– Вам… нельзя нервничать, – выдавливаю я первое, что приходит в голову. Голос звучит хрипло. – Давление…

– Померил, – отмахивается он. – В норме. Спасибо вашим заботам.

Самойлов делает шаг к упавшим журналам, наклоняется и начинает аккуратно складывать их в стопку. Эта простая, немудреная помощь в моем разрушенном кабинете кажется чем-то сюрреалистичным. Я пикирую вниз за ним. Не могу смотреть, как он один наводит порядок.

– Зачем? – спрашиваю я.

Не про журналы, а про его поступок. Он совсем не обязан был вступаться за меня. Тем более в его состоянии. Мог просто позвать охрану.

Генерал поднимает на меня глаза.

– Я мужчина, и не могу равнодушно пройти мимо, когда женщина в беде.

Боже, как же это круто. По-моему, таких мужчин становится все меньше и меньше, и потому подобные поступки становится чем-то из разряда вон выходящим.

– Вы могли спровоцировать приступ! – несмотря на эйфорию, бушующую внутри, во мне прорывается врач. – При вашем-то состоянии! Эмоциональная нагрузка!

– Вы бы меня снова спасли, – парирует он, и уголки его рта опять дергаются в ту самую почти-улыбку.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Напряжение медленно уходит, оставляя после себя что-то странное, не идентифицированное.

– Спасибо, – говорю я наконец. – Хотя вы и правда ненормальный. Рискуете своим здоровьем из-за…

– Из-за женщины, которая мне очень нравится.

Я опускаю глаза, чтобы не выдать, как мне приятно это слышать.

Что за день-то сегодня. Генерал осыпает меня комплиментами.

– Вы меня вчера от стервятницы отбили. Сегодня я – вас от негодяя.

Я вообще не люблю принцип «ты – мне, я – тебе», но в данном случае я думаю, что он имеет в виду, что я поступила, как он.

– Вам вообще не кажется, – продолжет Самойлов осторожно, подбирая слова, – что мы… гармонично подходим друг к другу? Два сапога… оба в яме.

Хмыкаю. Забавное сравнение. Вот только понимая, что наш разговор заходит не туда, произношу:

– Пойдемте, я провожу вас в палату и лично удостоверюсь, что ваше состояние не вызывает опасений.

Вздыхает:

– Интеллигентно указываете на дверь?

Делаю глаза большими и честными и произношу:

– Боже упаси. Я спасаю вас снова.

Возможно, от себя самого. Мало ли чего можно наговорить на эмоциях.

Глава 5

Десять вечера. Больница затихает, превращаясь в царство теней и мерцающих дежурных лампочек.

Я сижу в своем кабинете, уткнувшись в монитор, но цифры не лезут в голову. Они расплываются, как акварель на мокрой бумаге.

Самойлов.

Вот где все мысли.

После вчерашнего спасения, после его «из-за женщины, которая мне очень нравится», в воздухе явственно повисло что-то новое и опасное. Как будто мы случайно приоткрыли дверь в комнату, куда оба боялись заглядывать, а теперь не знаем, то ли захлопнуть ее навсегда, то ли шагнуть внутрь.

Выбор – он всегда меня напрягает. Боюсь ошибиться.

Опускаю руку и нащупываю в кармане халата смятый листок с номером его телефона.

Самойлов сунул его мне сегодня утром, когда я заходила узнать о его здоровье, со словами: «На всякий случай, Любовь Михайловна. Вдруг ваш «командир отряда» снова решит провести разведку боем и вам понадобится помощь».

Клочок бумаги жжет кожу сквозь ткань.

Отдергиваю руку. Не надо было брать.

Не надо начинать то, что не начнется. Я так обожглась с Ковалевым, что не рискну снова довериться мужчине.

Ворочаю холодную кружку с чаем, который уже три часа не могу допить, и перевожу взгляд в окно. Черный питерский вечер, изредка разрываемый желтыми лучами фар уезжающих машин, и тишина.

И неожиданно в этой тишине раздается стук в дверь. Мое сердце делает глупый, предательский кульбит, боясь и желая увидеть того, о ком я только что думала.

– Войдите, – отзываюсь я и вижу своего ненаглядного пациента.

Генерал закрывает за собой дверь и останавливается на пороге. Его фигура кажется еще массивнее и притягательнее в полумраке кабинета, освещенного только настольной лампой.

– Разве вам, пациент Самойлов, положено разгуливать по отделению после отбоя? – говорю я первой, стараясь, чтобы голос звучал сухо и профессионально строго.

Он делает пару шагов вперед и останавливается перед моим столом. Свет лампы падает на его лицо, выхватывая резкие скулы, тень от длинных ресниц, седину у висков.

– Нет, – отвечает он просто. – Не положено. Но я не спал и подумал… Я узнал, что у вас дежурство и решил составить компанию.

– У нас тут не клуб по интересам, – парирую я, откидываясь на спинку кресла. – У меня работа. А у вас – режим.

– Разве в вашу работу входят ночные дежурства? – спрашивает он, и в его голосе слышится удивление.

– Заведующая отделением может дежурить ночью, если это предусмотрено ее должностной инструкцией, графиком работы или производственной необходимостью. В моем случае последний вариант, – чеканю я, словно робот.

Генерал поворачивается ко мне и опирается ладонями о край моего стола. Его пальцы – длинные, сильные, с ровно подстриженными ногтями.

– Что-то случилось?

Ухмыляюсь. Ловко он сменил тему и разговорил меня.

– У врача заболел ребенок. Я отпустила.

– Вы чудесная женщина, Любовь Михайловна, – неожиданно признается Самойлов. Его голос звучит тихо и совершенно серьезно, без намека на лесть или игру.

От этих слов у меня внутри все сжимается. Не от радости, а от боли и иронии.

– Далеко не все так считают, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Генерал наклоняет голову, изучая мое лицо. Его стальные глаза становятся мягче, внимательнее.

– Вы говорите о своем бывшем? – спрашивает он, и в его тоне нет любопытства.

Я прикусываю язык. Нас опять тянет в слишком откровенное, слишком личное, а я хотела держать дистанцию. Я открываю рот, чтобы отшутиться, сказать что-то, чем можно отгородиться, но слова не идут.

Видимо, мой необычный пациент именно тот человек, которому хочется излить душу. Ведь он смотрит на меня не как на врача, а как на женщину, такую же измотанную и одинокую, как он сам. И я тоже в курсе его семейной неурядицы.

Самойлов видит мою внутреннюю борьбу, мое замешательство и отворачивается, давая мне собраться.

А я вместо того, чтобы сделать это, смотрю, как его взгляд скользит по книжным полкам, по дипломам в рамках, по увядающему цветку на подоконнике.

Затем его лицо сосредотачивается и снова становится каменным. Скорее всего, от той глубокой, замурованной боли, которую он носит в себе, как броню, и, не дожидаясь моего монолога, он начинает первым:

– Я вот жутко ошибся в выборе жены… Глупо поверил, что молодая красивая женщина может полюбить не деньги и статус, а просто меня, человека. А она, оказывается, почти сразу после заключения брака нашла себе любовника. И я был тем олухом, что разгонял тучи рогами и настраивал погоду, и не знал об этом.

Он говорит это без жалости к себе, без театральной драмы, а как сухой, лаконичный отчет о боевых потерях. Но в этой констатации фактов – целая вселенная боли от предательства, пустоты и того самого дискомфорта от «потерянного лица», которого он так боялся потерять в первый день.

Воздух в кабинете становится тяжелым. Я прямо вижу, как ему становится сложно дышать. Не физически, морально. Но генерал продолжает делиться своей болью.

Я слушаю и чувствую, как во мне поднимается ответная волна – не сочувствия, а странного, болезненного родства. Мое боль, моя обида тоже ищут выхода. Я хочу наконец вывалить их на кого-то другого, на того, кто сможет меня понять.

– А я… – начинаю говорить, и чувствую, что мой голос звучит чужим, сдавленным. – Я тащила на своих плечах дармоеда, который отлеживал бока и выносил мозг, и как дура верила, что «вот-вот он одумается и возьмется за ум». А он, оказывается, не просто был лоботрясом, но и изменщиком. Ходил по соседкам и оказывал интимные услуги.

Мы замолкаем. Два генерала на разбитом поле битвы после сражения. Его поле – развод с молодой женой-стервятницей, раздел имущества, юристы, бумаги.

Мое – отстаивание своих позиций и выслушивание оскорблений от негодяя бывшего.

Наши войны разные, но одинаковое послевкусие: горечь и пепел сожженных чувств.

– Выходит, у нас у обоих дыра в командном составе, – подытоживает Самойлов, и в его голосе звучит не насмешка, а констатация фактов. Как будто мы составляем сводку потерь.

– Выходит.

Он смотрит на меня прямо, не отводя глаз. В них настоящая мужская откровенность.

– Я ведь из-за нее и в больницу попал, – его губы искривляются в горькой усмешке. – Лично застал со своим водителем. Думал убью, но потом осознал, что не хочу марать руки. Давление рвануло так, что мир поплыл, а перед глазами – только их сплетенные тела на кожаном диване, который сам выбирал.

– Жутко, – выдыхаю я. – Как у вас терпения хватило не прибить ее, когда она требовала подписать бумаги?

– Перегорело, – выдыхает генерал.

– Понимаю, – произношу я и добавляю. – Еще до того, как я узнала об измене, я собралась разводиться. Устала быть и кошельком, и психотерапевтом, и уборщицей, и мамочкой для большого, вредного ребенка.

Он кивает коротко и решительно. Как будто ставит жирную точку в каком-то внутреннем отчете: «дело ясное. Оба – разбитые корыта. Оба – в осаде» и говорит:

– Мы друг другу нужны.

В его голос твердая, безапелляционная интонация, как будто это аксиома, не требующая доказательства.

Хмурюсь. Мне не нужны его солдатские расчеты «ты – мне, я – тебе». Мне нужно понять, что происходит между нами.

Почему этот человек, этот титан, привыкший к беспрекословному подчинению, пришел в мой кабинете и говорит такие вещи?

– Мы создадим синергию, как, сейчас модно говорить. Два разбитых, но еще не сдавшихся человека видят в другом то же, что и в себе. И это… – он ищет слово, – …не дает упасть окончательно. Не дает сдаться и сказать: «Все, хватит».

Он говорит сложно, но от этого его слова кажутся в тысячу раз искреннее любой пафосной речи.

– Вы предлагаете создать коалицию пострадавших? – усмехаюсь я, но в усмешке уже нет ерничества, а есть надежда.

Надежда, черт побери.

– Я предлагаю перестать быть каждому в своей осаде, – поправляет он.

Я улавливаю, что от него пахнет чем-то теплым, мужским, знакомым с того самого разряда статического электричества.

– Хотя бы с самими собой. В этом кабинете. Пока я тут, а вы – моя врач. Пока мы оба ранены, но еще живы.

Он делает длинную, тягучую паузу и смотрит на меня своими стальными, но теперь уже абсолютно читаемыми глазами.

– Я подумаю, – произношу в ответ, потому что сказать «нет» у меня не поворачивается язык.

Георгий смотрит на меня, и в этот раз его почти-улыбка становится не «почти», а самой настоящей. Широкой, чуть кривой, неожиданно молодящей его строгое красивое лицо.

– Я буду очень ждать вашего ответа, доктор, – говорит он, и в его голосе звучит легкая, почти озорная нота. – Вы уже спасли меня в физическом плане, не останавливайтесь на достигнутом.

Он выходит тихо и бесшумно, аккуратно прикрыв за собой дверь, я остаюсь одна в своем кабинете, который вдруг кажется пустым без его присутствия.

В груди, вместо изматывающей тревоги и пустоты, разрастается странное, тихое, пугающее тепло, как от глотка крепкого коньяка. Оно согревает изнутри, разливаясь по жилам, наполняя силой и энергией, которой не было еще час назад.

Он назвал это синергией?

Поворачиваю голову и, глядя в темное окно на свое бледное отражение, думаю, что генералам действительно нужен крепкий, надежный, свой тыл. А заведующим отделением, уставшим от битв, нужен союзник, помощник, защитник.

Возможно, сегодня, в эту тихую, больничную ночь, мы неожиданно обрели и то, и другое.

И, возможно, завтра будет новый день, в котором уже не будет так одиноко.

Глава 6

– Здравствуйте, Любовь Михайловна, – произносит генерал, войдя в мой кабинет.

– Здравствуйте, – отвечаю я, поднимая на него глаза. – Вам опять не спится? Тихий час же? Неужели опять давление скачет?

– Нет, – отвечает он просто. – Я пришел к вам не за этим. Я пришел сделать вам предложение.

Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что кажется, мой посетитель слышит его стук.

Генерал стоит передо мной в той же полосатой пижаме, которая теперь кажется мне уже почти родной. Руки опущены вдоль тела, спина прямая, взгляд живой, горячий. Я чувствую его присутствие всем телом – как тепло, как магнитное поле, как тихую вибрацию в воздухе.

– Какое еще предложение? – спрашиваю я, и мой голос сдает меня, дребезжа от этого внезапного, дурацкого волнения.

– Выходите за меня замуж, – выдает он четко, просто, без прелюдий.

Воздух вырывается из легких одним коротким, обрывистым звуком. Стою и тупо смотрю на него, явственно ощущая, как все внутри переворачивается и бурлит.

– Вы… ненормальный, – выдавливаю я наконец. – У вас, вообще, с головой все в порядке? Сосуды не только в сердце, но и в мозгу проверили?

– Проверили, – парирует он, не моргнув. – Все в норме.

Он не хочет переводить мои слова в шутку, и я выдыхаю уже серьезно:

– Вы бы сначала развелись, прежде чем делать предложение.

Уголок его рта дергается от волнения.

Передо мной пасует генерал?!

Захватывающее ощущение.

– А у меня сегодня юрист подал заявление, – отвечает он. – Так что я почти разведен. Осталось только дело техники.

Ошеломленная, молчу. Перевариваю.

Он реально не шутит?

По глазам вижу, что нет.

– Куда вы так торопитесь? – захожу с другой стороны. Мой вопрос звучит почти с отчаянием. Я ведь не знаю, что ему ответить. И «да» боюсь сказать – обжигалась, и «нет» не могу. На дороге генералы не валяются. Тем более такие.

Самойлов хмурится, а я опять пытаюсь свести все в шутку:

– Пару дней назад вы даже штаны передо мной снять стеснялись, а теперь хотите жениться? Вы хоть понимаете, что говорите? Зачем спешить с такими предложениями?!

Он делает шаг вперед. Теперь между нами меньше метра. Чувствую тепло, исходящее от него, запах больничного мыла и что-то еще, глубокое, мужское, его. Это действует головокружаще. Не удивительно. Самойлов с самого первого раза, пусть на физиологическом уровне, но взбудоражил меня.

– Я тороплюсь жить, Любовь Михайловна, – говорит мой генерал тихо, но так, что каждое слово вбивается мне в сознание. – Во-первых, неизвестно, сколько нам отмерено. Во-вторых, боюсь упустить вас.

От этих слов у меня в груди все сжимается, разжимается, бурлит. Даже становится трудно дышать.

– Упустить? – повторяю я, и в голосе слышится смесь моих противоречивых чувств. – Я что, убегаю? Я работаю в больнице. Я заведующая. Куда я денусь?

– В другую жизнь, – говорит он просто. – К другому человеку. К тому, кто окажется умнее и проворнее, и не станет ждать, пока его сердце взорвется, чтобы понять очевидное.

– Какое очевидное? – шепчу я, уже почти беззвучно, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Что мы нужны друг другу, – говорит он, и его голос впервые за весь разговор дает трещину. В нем появляется что-то хрупкое, уязвимое. – Что мы люди, с которыми всегда будешь знать, что за спиной надежный тыл, которые не предадут, которые поймут. Люба, вы мне дороги, и с вами я хочу прожить всю жизнь.

Отворачиваю голову к окну, чтобы он не увидел, как дрожат мои губы, как на глаза наворачиваются предательские, дурацкие слезы.

Смотрю на первые проблески света в окнах напротив, на темный силуэт собора вдалеке, но толком ничего не вижу. Мир плывет перед глазами.

– Подумайте над моими словами, – говорит генерал наконец. И в этой фразе – не приказ, а… предложение о капитуляции.

В этот момент я с пугающей, ослепительной ясностью понимаю, что он абсолютно прав.

Мы – гармонично подходим друг к другу. Пусть не для вздохов при луне и романтических стихов в день Святого Валентина. Мы слишком взрослые и покоцанные для этого.

И даже не для временного перемирия или тихой, суровой дружбы пострадавших, а для того, чтобы в чужом, израненном взгляде увидеть отражение собственной боли и понять – ты не один, что ты нужен.

Мы – два острова в одном штормовом море. И между нами уже есть этот хрупкий, невидимый мост из разрядов статического электричества, из ночных разговоров в полутьме, из молчаливого понимания пережитой боли друг друга.

Мой генерал предлагает надежный союз, братство по оружию, надежный тыл, и я, глядя в его стальные, ждущие ответа глаза, понимаю, что устала быть крепостью. Устала держать оборону в одиночку. Устала от мысли, что впереди – только работа и пустота. Мне, как любой женщине, хочется тепла и уюта, но не с кем попало, а именно с взрослым, цельным человеком, разделяющим твои взгляды.

– Да… – выдыхаю я, и это слово звучит как выстрел в тишине.

В его глазах мелькает что-то похожее на глубокое, беззвучное удовлетворение, но не победу, не триумф, а… радость от того, что его предложение принято, что он не ошибся во мне, что мы – на одной стороне баррикады, и вместе победим любые трудности.

Самойлов не обнимает меня и не целует. Наверное, правда, здесь не место и не время. Он просто стоит и смотрит.

Но как смотрит! В его взгляде не только обещание простой, мужской, солдатской надежности и верности, в нем гораздо больше. Я буквально расцветаю от этого взгляда, парю, чувствую себя единственной женщиной на земле, нужной именно этому мужчине. И этого мне более чем достаточно.

– Теперь идите, – говорю я, и голос мой снова обретает твердость. – Тихий час еще не закончился. Нужно соблюдать режим.

Он поворачивается и уходит. Так же тихо, как и пришел, по привычке беззвучно закрывая дверь.

Я остаюсь сидеть за своим столом, глядя и не видя картинку за окном. В груди все еще царит хаос, но в тоже время я чувствую странное, непривычное спокойствие. Как после долгого боя, когда наконец заключено перемирие. Как если ты знаешь, что война еще не окончена, но у тебя есть передышка, есть союзник, есть тыл и силы победить.

«С двадцать третьим февраля, товарищ генерал», – шепчу я свою незабываемую фразу про себя, и теперь она звучит не как насмешка, а как начало чего-то хорошего, как дата нового договора между двумя генералами, вышедшими в отставку с поля прежних битв, но еще не сложившими оружие.

Просто теперь – оно направлено не друг против друга, а против общих врагов.