Текст книги "Развод. Война без правил (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Я встала, нашла платье, бельё, собрала волосы руками. Как в дурном, слишком красивом фильме, где женщина после большой ошибки пытается придать себе вид человека, который всё ещё контролирует хоть что-то.

– Ты уже сбегаешь?

Голос у него был хриплый со сна. Тихий. Я замерла, не оборачиваясь.

– Мне надо к детям.

– Это правда, – сказал Максим. – Но не вся.

Я прикрыла глаза. Вот именно за эту способность видеть дальше формальных причин я его и ненавидела.

– Максим…

– Повернись.

Я повернулась. Он уже сидел на кровати, голый по пояс, сонный, опасный, слишком красивый для мужика с таким характером. И смотрел на меня без тени осуждения. Что почему-то было хуже всего.

– Ты жалеешь? – спросил он.

Надо было соврать. Сказать «да» или хотя бы «не знаю». Но я, кажется, уже разучилась ему врать.

– Нет.

– Тогда в чём проблема?

Я засмеялась. Коротко. Горько.

– Ты правда сейчас не понимаешь?

– Понимаю, – спокойно сказал он. – Я просто хочу услышать твою версию.

Вот же… невозможный. Я отвернулась к окну, потом снова на него.

– В том, что ты стал слишком важным слишком быстро, – сказала я. – В том, что я и так еле держусь. В том, что теперь любое твоё отдаление будет ломать меня сильнее, чем должно. В том, что я не верю в безопасные сценарии. И в том, что вчера я была не в лучшей точке для решений.

Он слушал молча. Не перебивал, не спасал, не спорил. А потом поднялся, подошёл ближе, остановился в полушаге.

– Если ты сейчас скажешь, что это была ошибка, я приму, – сказал он. – Но только не ври себе ради иллюзии контроля.

Я сжала пальцы.

– Это не было ошибкой.

– Тогда что?

– Слишком рано, – прошептала я.

Вот. Наконец правда. Слишком рано для такой глубины, для такого доверия, для такой значимости. Слишком рано, чтобы снова держать в руках сердце и не знать, кто останется с ним через месяц. Максим смотрел на меня долго. Потом кивнул.

– Хорошо.

Я моргнула.

– Хорошо?

– Если тебе нужно время – будет время. Если нужно расстояние – будет расстояние. Но не делай из этого откат назад. Его уже нет.

Господи. За что он такой взрослый. Это было почти невыносимо.

– Ты сейчас опять говоришь так, что хочется или плакать, или раздеться обратно, – пробормотала я.

Он усмехнулся. Первый раз за всё утро.

– Я могу рассмотреть второй вариант.

– Максим.

– Что? Я честен.

И, чёрт возьми, именно в этот момент мне снова захотелось его целовать. Поэтому я сделала единственное разумное: схватила сумку и пошла к двери.

– Алина.

– Не надо, – сказала я быстро. – Если ты сейчас скажешь что-то ещё хорошее, я останусь. А мне правда надо к детям и… подумать.

Он не пошёл за мной, не остановил. Только сказал мне в спину:

– Думай. Но не наказывай нас обоих за то, что вчера было настоящим.

Я закрыла глаза на секунду. Потом вышла. И вот это утро стало точкой, после которой всё должно было либо выстроиться, либо рухнуть окончательно.

Глава 23

Дистанция режет больнее близости

Дистанцию я начала строить в тот же день. Как взрослая, как идиотка, как женщина, которая однажды уже позволила мужчине стать своим воздухом и потом задыхалась годами. Я отвечала Максиму только по делу – коротко, сухо, без лишних интонаций. На совещаниях смотрела в бумаги, а не на него. Если можно было передать через Орлову – передавала через Орлову. Если можно было не входить в кабинет – не входила. Ни одного сообщения после работы, ни одного нерабочего взгляда, ни одной ситуации «остаться на минуту». Внешне это выглядело почти идеально: профессионально, выверенно, разумно. Внутри – как ампутация без наркоза.

Он, конечно, всё понял сразу. Не в первый день даже – в первый час. Но не остановил, не прижал к стене вопросами, не устроил мужскую сцену на тему «что это значит», не начал наказывать холодом. Просто принял правила, которые я трусливо ввела односторонне. И это было хуже всего. Потому что если бы он хотя бы злился, мне было бы легче – можно было бы сделать из него виноватого, опасного, неправильного, сказать себе: «видишь, ты всё верно решила». Но нет. Максим вёл себя именно так, как и обещал: не врал, не давил, не решал за меня. И от этого моя дистанция становилась не защитой, а жестокостью.

Особенно в тех редких моментах, когда я случайно ловила его взгляд. Там не было упрёка – только сдержанность и какая-то взрослая тишина, от которой внутри хотелось выть.

Орлова на третий день принесла мне документы и, не глядя, сказала:

– Ещё немного, и я лично вас обоих посажу в одну переговорную без права выйти, пока не перестанете вести себя как умные люди с эмоциональными отклонениями.

– Мы прекрасно работаем, – ответила я сухо.

– Именно это и настораживает.

– Валентина…

Она поставила папку на стол и посмотрела прямо:

– Мирская, я вас не воспитываю. Но со стороны это выглядит так, будто вы обе отрезаете себе ногу, чтобы не хромать слишком заметно.

– Спасибо за деликатность.

– Пожалуйста. Я стараюсь.

Она ушла, оставив после себя слишком точную метафору. Потому что да. Я действительно отрезала. Только не ногу – живую часть себя.

На четвёртый день моей великой стратегии «я сильная и не повторю ошибок» удар пришёл через Леру. Позвонила классная руководительница – новая, очень осторожная женщина с интонацией человека, который не хочет влезать в семейную мину, но уже наступил.

– Алина Сергеевна, добрый день. У нас тут… ситуация.

– Какая?

– Лера подралась.

Я закрыла глаза.

– С кем?

– С девочкой из параллели. Та что-то сказала про… вас. И, насколько я поняла, про вашу работу.

Господи. Ну конечно. Слухи уже дошли и туда.

– Она сильно пострадала?

– У обеих, скорее, задето самолюбие. Но Лера очень напряжена. Вам лучше приехать.

Я сорвалась сразу. По дороге не думала ни о работе, ни о Гранте, ни о собственной гордости. Только о дочери.

В кабинете психолога школы сидела моя Лера – спина прямая, лицо бледное, кулаки сжаты. Напротив – девочка с надутыми губами и её мать, та самая типичная ухоженная женщина, у которой мнение о нравственности других людей всегда идёт в комплекте с дорогой укладкой.

– Мам, – сказала Лера, увидев меня. И я сразу поняла по её голосу: держалась из последних сил.

Я подошла, положила руку ей на плечо.

– Что произошло?

Ответила не дочь – конечно, мать второй девочки:

– Ваша дочь крайне агрессивно отреагировала на вполне безобидную реплику.

– Какую именно? – спросила я.

Женщина слегка замялась, потом произнесла с плохо скрытым удовольствием:

– Моя дочь сказала, что нехорошо, когда мама слишком быстро находит себе нового мужчину, особенно если он ещё и начальник.

Тишина в кабинете стала звенящей. Я почувствовала, как у меня леденеет лицо. Лера рядом даже не пошевелилась.

– И что на это ответила моя дочь? – спросила я очень спокойно.

– Она ударила её.

Я повернулась к Лере.

– Это правда?

– Да, – сказала дочь, глядя мне в глаза. – И я бы ещё раз ударила.

Психолог школы кашлянула, вторая мать поджала губы с торжеством праведницы. А я вдруг поняла, что не злюсь на Леру. Вообще. Мне хотелось обнять её, увести домой, сказать, что она не обязана в свои тринадцать лет защищать мою честь кулаками. Но сначала нужно было закончить этот фарс.

– Уточним, – сказала я, глядя на мать девочки. – Ваш ребёнок обсуждает личную жизнь моей семьи в школе. Моя дочь реагирует недопустимо – да. Но повод вы сейчас называете «безобидной репликой». Вы серьёзно?

Женщина вспыхнула.

– Дети повторяют то, что слышат дома.

– Очень жаль, что именно это ваша дочь слышит дома, – ответила я. – Моей, к счастью, повезло больше: она хотя бы знает, что унижать чужую мать – не норма.

Лера рядом едва заметно вздохнула – гордо, с облегчением. Вторая женщина уже открыла рот для следующей атаки, но я подняла ладонь:

– Дальше – через администрацию, если хотите. Извинения за драку будут. Но и разговор о травле – тоже. И ещё, очень советую не путать светские сплетни с правдой. Это опасно. Иногда женщины настолько увлечены осуждением чужих решений, что не замечают, насколько пусто у них внутри.

О. Попала. Её лицо сказало мне, что да. Очень даже. Мы ушли с Лерой раньше, чем эта история успела превратиться в базар.

В машине дочь долго молчала, смотрела в окно, сжимала ремень безопасности. Я тоже не спешила, потому что разговоры после подростковых драк – это не про «ай-ай-ай». Это всегда про что-то глубже.

– Мам.

– Да?

– Ты злишься?

Я покачала головой.

– Нет.

– Вообще?

– На драку – да. На тебя – нет.

Она отвернулась, голос стал тише:

– Я просто не смогла, понимаешь? Она так это сказала… как будто ты правда какая-то… такая. Как будто тебя можно обсуждать. Как будто ты виновата в том, что папа козёл.

Я взяла её руку в свою – холодную, тонкую, уже почти взрослую.

– Слушай меня внимательно. Ты не обязана драться за меня. Никогда. Ни с кем. Это не твоя работа.

– А чья?

Я усмехнулась очень горько:

– Моя.

Она молчала. Потом спросила:

– А это правда?

– Что именно?

– Что у тебя с ним.

Сердце пропустило удар. Вот и всё. Приехали. Я всегда знала, что этот момент наступит, что дети чувствуют больше, чем спрашивают, что Лера уже видит слишком многое. И врать ей в лоб было нельзя, но и вываливать всю взрослую правду тоже.

– У меня есть человек, который мне очень… важен, – сказала я осторожно.

Дочь смотрела прямо, ни тени детскости – сплошная подростковая хирургическая точность.

– Ты его любишь?

Я выдохнула:

– Да.

Вот. Сказала. Не ему, не Жене, не себе ночью в потолок. Дочери. Лера прикрыла глаза на секунду. Потом кивнула.

– Тогда не убегай от этого только потому, что все вокруг любят считать чужие грехи.

Господи. Да за что у меня такие взрослые дети.

– Откуда ты вообще берёшь эти фразы? – прошептала я.

– От жизни с вами, – пожала плечами Лера. – У нас дома либо драма, либо философия. Иногда вместе.

Я рассмеялась сквозь слёзы. И в этот момент поняла: моя дочь уже всё знает. Не факты, не подробности. Главное. Что я ожила. И что рядом с Максимом это видно даже ребёнку.

* * *

Глава 24

Женщины тоже умеют бить красиво

На следующий вечер Кристина решила добить меня публично. Мне написал знакомый организатор культурного фонда, с которым я раньше пересекалась на мероприятиях: «Алина, не хочу влезать, но тебя сейчас очень некрасиво обсуждают на приёме у Савельевых. Там твой бывший, его спутница и пара дам из попечительского совета. Кажется, тебя делают главной темой вечера».

Я перечитала сообщение дважды, потом третий раз. И вдруг совершенно спокойно допила чай. Не истерика, не шок, даже не боль. Ясность. Если женщина приходит в чужой город, в чужой дом, в чужой брак и потом ещё пытается сделать из обманутой жены объект светской разделки – значит, ей давно никто не напоминал о границах. А я напомню.

Я вызвала няню, оставила детей с Женей, надела серый брючный костюм, красную помаду и каблуки, в которых хотелось не ходить, а вершить правосудие. Женя, увидев меня у двери, замерла.

– Ты куда?

– Закрыть один вопрос.

– Какой?

– Женский.

Она медленно поставила чашку.

– Аль…

– Нет, Жень. Не останавливай. Это не истерика. Это хирургия.

Она смотрела пару секунд, потом кивнула.

– Тогда бей точно.

Приём у Савельевых проходил в старой квартире на Патриках, где люди с деньгами и скукой делают вид, что им интересны искусство, благотворительность и друг друга внутренняя глубина. Меня никто не ждал – в этом и был весь смысл. Когда я вошла в гостиную, разговоры притихли ровно на полсекунды, не больше, но достаточно. Я сразу увидела их. Илья у камина с бокалом – красивый, как всегда. Кристина рядом в белом платье с идеальной спиной и лицом женщины, которая уже примерила чужую роль и не заметила, что сцена под ней картонная. И ещё две дамы рядом, одна из которых как раз что-то оживлённо рассказывала, а вторая слушала с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они едят чужую жизнь ложкой.

Я пошла к ним. Медленно, спокойно, так, что никто не мог решить – это скандал или просто очень дорогая женщина идёт через комнату.

Кристина увидела меня первой, лицо едва заметно дрогнуло.

– Алина, – сказала она с плохо скрытой издёвкой. – Какая неожиданность.

– Для тебя – да, – ответила я.

Илья смотрел молча, очень внимательно. Я повернулась к женщинам рядом:

– Добрый вечер. Простите, что вмешиваюсь, но, насколько я поняла, речь шла обо мне. Решила облегчить вам задачу и прийти лично, чтобы не искажали материал.

Одна из дам побледнела, вторая неловко улыбнулась.

– Мы вовсе не…

– Конечно, – сказала я. – Вы просто обсуждали, насколько быстро женщина после измены мужа имеет право снова начать дышать. Очень светская тема.

Илья напрягся, я это видела. Кристина – тоже.

– Алина, – тихо произнёс он. – Прекрати.

Я медленно повернулась к нему.

– Что прекратить? Молчать? Это давно закончилось.

Потом перевела взгляд на Кристину.

– А с вами у нас, кажется, отдельный вопрос.

Она выпрямилась.

– Если вы пришли устраивать сцену, это будет очень… провинциально.

Я улыбнулась.

– Нет. Сцены – это по вашей части. Приходить к дому женщины, чью семью вы разрушали, и пытаться учить её достоинству – вот это был очень сильный номер.

Вокруг стало тихо, слишком тихо.

– Вы сейчас выглядите жалко, – прошипела Кристина.

– Нет, дорогая, – ответила я спокойно. – Жалко выглядит женщина, которая думает, что статус любовницы – это карьерная лестница.

Илья шагнул вперёд.

– Хватит.

– Не тебе решать, когда мне хватит, – отрезала я.

И вот тут в его глазах мелькнуло то, чего я ждала. Не гнев, не раздражение. Стыд. Потому что перед людьми, чей шёпот был ему важен, я больше не была тихой бывшей женой. Я была правдой, которая встала в полный рост.

– Я скажу это один раз, – произнесла я, глядя на Кристину. – Ещё одна попытка обсуждать меня, моих детей или мою работу в публичном пространстве – и я очень подробно расскажу, сколько именно лет ваш «большой роман» шёл параллельно с детскими праздниками, семейными поездками и моими беременностями. С датами. С фактами. С тем самым браслетом на руке моей дочери, если понадобится. Вы меня поняли?

Она побледнела так резко, что даже румяна не спасли. Илья резко выдохнул.

– Алина…

– Нет, – сказала я уже ему. – Всё. Вы оба хотели светской истории? Вот она. Наслаждайтесь.

Я развернулась и ушла. Никто не остановил, никто не окликнул, никто не попытался спасти ситуацию. Потому что иногда тишина после женского удара звучит громче пощёчины.

На улице у подъезда меня ждал сюрприз. Чёрная машина. Знакомый силуэт у капота. Максим. Я замерла на секунду, потом пошла к нему.

– Ты что здесь делаешь?

– Приехал.

Я даже рассмеялась, почти без сил.

– Это уже становится пугающе предсказуемо.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Я знал, что ты сюда поедешь.

– Откуда?

– По лицу в офисе было видно, что к вечеру кто-то пострадает.

Я подошла ближе, остановилась напротив.

– И кто пострадал в твоём прогнозе?

– Зависело от того, успею ли я.

– Не успел, – сказала я.

Он скользнул взглядом по моему лицу, по рукам, по осанке.

– Вижу. Значит, они.

Я прикрыла глаза на секунду, потом вдруг выдохнула и шагнула к нему ближе, чем собиралась.

– Я устала быть правильной, Максим.

Он молчал.

– Сегодня я впервые за долгое время сделала что-то не как воспитанная бывшая жена, а как женщина, которой надоело.

– И как ощущения?

Я посмотрела на него снизу вверх.

– Опьяняющие.

Он усмехнулся, совсем чуть-чуть.

– Хорошо.

– Почему «хорошо»?

– Потому что я предпочитаю тебя живой. Даже если от этого кому-то в городе становится очень некомфортно.

Вот за это его надо было официально запретить. Я шагнула ещё ближе, почти вплотную.

– Ты опять говоришь так, что мне трудно помнить, почему я пытаюсь держать дистанцию.

Его голос стал ниже.

– А надо помнить?

Я молчала. Потому что уже нет. Не надо. Не хочется. Не могу. И сама его поцеловала. Прямо у чужого подъезда, после чужого приёма, после публичной женской казни. Он ответил сразу, как будто только этого и ждал. Глубоко, жадно, по-настоящему. И мне было плевать, кто увидит, кто поймёт, кто потом что скажет. Потому что после всего случившегося в этот вечер я впервые до конца осознала: страх потерять репутацию – ничто по сравнению со страхом снова отказаться от собственного счастья.

* * *

Глава 25

Ледяной тоже умеет срываться

Мы не поехали ко мне. И не поехали к нему. Сначала просто сели в машину, и минут десять Максим вёз нас по ночной Москве без маршрута. Как будто нам обоим нужно было прийти в себя после поцелуя у подъезда и всего того, что этому предшествовало. Я сидела рядом и чувствовала странное спокойствие. Не эйфорию, не романтический туман. Ясность. Как будто после месяцев бегства я наконец догнала саму себя.

Телефон завибрировал. Илья. Конечно. Я сбросила. Через секунду снова звонок. Максим даже не повернул головы, только спросил:

– Хочешь ответить?

– Нет.

– Тогда выключи.

Я нажала на боковую кнопку. Экран погас. Тишина. Какая роскошь.

– Спасибо, – сказала я.

– За что на этот раз?

Я усмехнулась.

– За разрешение не брать трубку.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

– Ты всё ещё удивляешься очень базовым вещам, Алина.

– Потому что в моей предыдущей жизни они базовыми не были.

И вот здесь он вдруг резко свернул к набережной, притормозил у пустого участка реки и заглушил двигатель. Повернулся ко мне.

– Иногда, – сказал тихо, – мне хочется найти твоего бывшего и объяснить ему, сколько вещей он сломал в тебе так глубоко, что ты теперь благодаришь за право не отвечать на звонок.

Я застыла. Это не было красивой фразой, не было театром ревности. Он действительно злился. По-настоящему.

– Максим…

– Нет, подожди. Я сейчас скажу очень неприятную вещь. – Он провёл рукой по лицу, явно пытаясь сдержаться. – Я взрослый человек. У меня высокий порог контроля. Я умею ждать. Умею не лезть. Умею не присваивать. Но когда я вижу, как ты каждый раз удивляешься нормальному отношению – меня это, чёрт возьми, бесит.

Я смотрела на него молча. Потому что, кажется, впервые за всё время Ледяной Грант перестал быть ледяным.

– Не на тебя, – добавил он уже тише. – На него. И на то, что он сделал удобной нормой.

Он замолчал, опустил взгляд, потом усмехнулся безрадостно:

– Вот. Поздравляю. Ты довела меня до эмоционально окрашенной речи в машине ночью. Это почти позор.

И я вдруг рассмеялась. Честно, до слёз. Не потому что смешно, а потому что не выдержала. Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые за долгое время была растерянность.

– Ты смеёшься?

– Потому что ты сейчас страшно, невозможно, безнадёжно живой, – выдохнула я. – И это лучшее, что я видела за последние годы.

Он молчал секунду, потом наклонился ко мне и поцеловал снова – так, будто действительно сорвался. Не аккуратно, не выверенно, не как мужчина, который всё контролирует. А как тот, кто слишком долго держал себя в рамках и наконец перестал.

Когда он оторвался, я уже дышала через раз.

– Вот теперь, – хрипло сказал Максим, – мне, кажется, действительно пора перестать притворяться, что я абсолютно безопасен.

– Поздно, – шепнула я.

– Да.

– И что теперь?

– Теперь? – он провёл большим пальцем по моей нижней губе. – Теперь я отвезу тебя домой. Потому что если сейчас поеду не домой, а к себе, ты опять скажешь, что всё слишком быстро.

– А если не скажу?

– Тогда скажу я.

И вот именно в этот момент я поняла окончательно: он никогда не возьмёт меня там, где я могу потом решить, что это было из слабости. Даже если хочет не меньше моего. Это было… страшно. И невыносимо красиво.

* * *

Глава 26

Женщина, которая все портит сама

На следующий день я всё испортила. Не сразу, постепенно – как и положено взрослой женщине с травматичным опытом и богатым внутренним кладбищем доверия. Утром всё ещё было хорошо. Слишком. Я работала легко, улыбалась детям, даже Илья, который прислал двадцать три сообщения в диапазоне от «нам надо срочно поговорить» до «ты переходишь все границы», не смог выбить меня из ощущения внутренней тихой решимости.

А потом в обед мне позвонил Ремезов.

– Алина Сергеевна, есть плохая новость.

Сердце сразу провалилось вниз.

– Какая?

– Сторона Воронцова запросила внеочередную психологическую экспертизу по линии старшей дочери. Аргументация – конфликтное поведение, повышенная агрессия, негативное влияние нестабильного эмоционального фона в среде матери.

Я села прямо на подоконник в пустой переговорной.

– То есть они хотят использовать драку Леры.

– Да.

– Подонки.

– Да.

Ремезов помолчал.

– И ещё. Там отдельно упоминается «вовлечённость матери в новые близкие отношения с работодателем в период незавершённого семейного конфликта». Пока как косвенный фактор.

Вот тут у меня всё внутри оборвалось. Потому что это уже не просто слухи, не просто грязь – это становилось процессуальным материалом.

– Поняла, – сказала я слишком спокойно.

– Мы отбиваем. Но вы должны понимать: если история с Грантом станет публично подтверждённой сейчас, это усилит линию давления.

Я кивнула, хотя он меня не видел.

– Спасибо.

– Алина Сергеевна…

– Да?

– Не делайте резких движений из страха. Обычно они потом обходятся дороже.

Хороший совет. Слишком поздний. Потому что страх уже включился. Не страх за себя – за детей. И в этой конкретной точке мира любая мать выберет děti. Даже если для этого придётся оторвать от себя что-то живое.

К Максиму я вошла сама. Без стука, с лицом человека, который сейчас будет совершать ошибку и уже это знает. Он поднял взгляд от документов, сразу всё понял.

– Что случилось?

– Нам нужно остановиться.

Тишина. Очень, очень длинная. Он медленно встал.

– Объясни.

Я ненавидела себя уже в этот момент. Потому что видела, как изменился его взгляд: не сломался, не озлобился – собрался. А я должна была ломать это дальше.

– Илья тащит тему с нами в суд. Через Леру, через экспертизу, через «новое близкое влияние». Пока всё не закончится, я не могу позволить себе… нас.

– Ты не можешь или не хочешь?

Правильный вопрос. Убийственно правильный.

– И то и другое.

– Нет, – тихо сказал он. – Не ври хотя бы сейчас. «Не хочешь» – это не про тебя.

Я закрыла глаза на секунду.

– Хорошо. Хочу. Очень. Но не могу.

– Потому что боишься?

– Потому что у меня трое детей, Максим! – сорвалась я. – Потому что мой бывший делает из этого оружие! Потому что любая моя слабость потом летит в лицо дочери в школе! Потому что я не могу сейчас жить как женщина, которая просто влюбилась! У меня нет этой роскоши!

Он молчал. Вот это и было хуже всего. Если бы он спорил, если бы давил, если бы говорил «плевать, прорвёмся» – мне было бы легче уйти в возмущение. Но он просто стоял и смотрел так, как будто очень хорошо понимал каждое слово. И от этого я чувствовала себя ещё более чудовищно.

– Я не прошу тебя понять, – сказала я тише. – Я просто… я выбираю детей.

Он кивнул. Один раз.

– Ясно.

Я открыла рот, хотела сказать что-то ещё, извиниться, объяснить, попросить не смотреть так спокойно. Но он опередил.

– Тогда с этого момента всё будет так, как ты решишь. Только работа. Только по делу. Никаких шагов с моей стороны. Никаких личных пересечений. Этого достаточно?

О господи. Вот именно это и было невыносимо.

– Максим…

– Нет, Алина. Ты права в главном. У тебя дети. Суд. Хаос. И если я в этом раскладе становлюсь риском – значит, убираем риск.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас сама выдираю себе внутренности. Потому что он не удерживал, не спорил, не боролся за себя. Он уважал мой выбор. И именно это делало мой выбор почти невыносимым.

– Прости, – прошептала я.

Он чуть улыбнулся. Очень устало. Почти без лица.

– За что? Ты опять выбрала выживание. Это твой рабочий навык.

Вот после этой фразы я чуть не сломалась прямо там. Но заставила себя кивнуть, развернуться, выйти. И только за дверью поняла, что у меня трясутся руки так, будто я не разговор закончила, а ампутировала себе целую жизнь без обезболивания.

* * *

Глава 27

Холодный режим

Максим держал слово безупречно. Лучше бы не держал. С понедельника он снова стал Ледяным Грантом в полном объёме – без трещин, без редких личных интонаций, без взглядов, от которых хотелось жить, без «Алина». Снова только «Мирская».

По работе – безукоризненно. Даже лучше, чем раньше: точнее, корректнее, дистанцированнее. Настолько, что любой со стороны сказал бы: идеальный начальник. А я с каждым днём ощущала, как во мне медленно вымерзает всё, что успело ожить. На совещаниях он обращался ко мне только по делу. В коридорах не задерживал взгляд. Никаких случайных касаний, пауз, лишних фраз. Даже Орлова стала тише. Потому что такие перепады чувствуют все. Особенно в системах, построенных на нюансах.

На третий день этого «холодного режима» я поймала себя на том, что стою у кофемашины, смотрю в стену и не понимаю, зачем вообще пью кофе, если внутри и так уже чистая бессонница.

– Ну как? – спросила Женя вечером по телефону.

Я сидела на полу в детской, собирала с Милой пазл и смотрела в одну точку.

– Прекрасно. Я всё сделала правильно. Детям безопаснее. Суду спокойнее. Репутации чище. Душа сдохла, но это издержки.

Подруга выругалась.

– Я тебя обожаю, но иногда ты просто запредельно талантлива в саморазрушении.

– Не начинай.

– Нет, это ты не начинай. Он тебя хотя бы обидел? Давил? Поставил выбор? Нет. Это ты решила сыграть в жертвенную материнскую икону и сама себе вырвала сердце, потому что так якобы надёжнее.

– Жень…

– Что Жень? Ты правда думаешь, детям будет лучше рядом с матерью, которая снова ходит как собственная тень?

Я молчала. Потому что не знала. И потому что очень боялась, что она права.

На четвёртый день холодного режима удар пришёл оттуда, откуда я уже почти не ждала. Кристина. Она выложила фото. Не интимное, не компромат – хуже. Снятое издалека в тот вечер у подъезда, когда я целовала Максима. Со спины, лиц почти не видно, но узнать – можно, при желании. Под фото была подпись: «Когда некоторые женщины слишком быстро ищут новую защиту, страдают в итоге дети». Меня затрясло. Это было уже не про свет, не про сплетни, не про салоны и ужины. Это была прямая атака.

Я позвонила ей сразу. Она взяла после второго гудка.

– Слушаю. Голос спокойный, почти довольный.

– Ты это уберёшь.

– Что именно?

– Не играй со мной, Кристина.

Она тихо рассмеялась.

– А что такого? Лица не видны. И вообще, ты же теперь свободная женщина. Или уже стыдно?

Вот тут я поняла: если сейчас продолжу говорить, я сорвусь в такую истерику, после которой самой будет противно. И вместо этого очень спокойно сказала:

– Ты уже проиграла, просто пока не поняла. Убери фото.

– Нет.

– Тогда потом не ной, что тебя никто не предупреждал.

И отключилась. Следующий звонок был Орловой. Потом – Ремезову. Потом – Максиму. Последнему я звонить не хотела – больше всего. Именно поэтому и набрала. Он ответил сразу.

– Да.

– Нам надо поговорить.

– Уже видел, – сказал он. Конечно. Конечно, уже видел.

– Я еду, – выдохнула я.

– Нет. Оставайся дома.

– Максим…

– Алина, – тихо сказал он, и от этой тихости у меня по позвоночнику прошёл холодок, – если ты сейчас приедешь ко мне в таком состоянии, мы оба не будем заниматься тем, чем надо. Оставайся дома. Это не просьба.

Я замерла. Потому что поняла: он в бешенстве. Настоящем, тёмном, том самом, которое не выражается громкостью, а только понижает голос.

– Что ты собираешься делать?

Пауза. Секунда. Вторая.

– То, что давно следовало сделать.

И отключился. Я стояла с телефоном в руке и очень хорошо понимала: если Ледяной Грант сейчас действительно сорвётся, город это почувствует.

* * *

Глава 28

Когда он перестает быть удобным

На следующее утро фото исчезло. Аккаунт Кристины – тоже. Полностью. Не временно, не «удалено пользователем» – просто исчез. Вместе с ним внезапно затих и телеграм-канал, который раньше с удовольствием подбирал мои следы. Потом один из юристов Ильи неожиданно вышел из процесса «по личным обстоятельствам». А ближе к обеду Ремезов прислал мне короткое: «Ваш бывший сегодня впервые заговорил о мировом соглашении спокойным голосом».

Я сидела у себя за столом и чувствовала, как во мне смешиваются ужас и облегчение. Потому что да – я хотела, чтобы Максим остановил это. Но не так отчётливо, не так демонстративно. Это было уже не «я рядом». Это было «я умею ломать тех, кто трогает моё». И вопрос был только один: кто я для него, если он пошёл в такой режим?

Я пошла к нему сама. На этот раз без колебаний. В кабинете он был один, у окна – как почти всегда в моменты, когда в нём что-то особенно сильно натянуто внутри.

– Это ты, – сказала я с порога. Не вопрос, утверждение.

Он обернулся.

– Да.

Я вошла и закрыла дверь.

– Что именно ты сделал?

– Выстроил правильные акценты.

– Максим.

– Не надо этого тона. Ты не на допросе.

– Зато, кажется, все остальные уже да.

Он смотрел спокойно. Чересчур.

– Тебя это пугает?

– Да.

– Почему?

Я шагнула ближе.

– Потому что я не хочу снова оказаться рядом с мужчиной, который решает за всех.

На секунду что-то мелькнуло в его лице – резко, больно – и сразу исчезло.

– Я не решал за тебя, – сказал он тихо. – Я убрал грязные руки от тебя и твоих детей.

– Не спросив, хочу ли я именно этого.

– А если бы спросил – ты бы запретила.

– Возможно.

– Именно.

Вот тут я вспыхнула.

– Это не аргумент! «Я знал лучше» – это любимая фраза всех мужчин, которые потом годами учат женщин бояться чужой силы.

Он шагнул ко мне. Быстро. Слишком.

– А знаешь, что любимая фраза женщин, которых уже один раз сломали? – спросил он жёстко. – «Я сама». Даже когда по ним уже едут катком.

Мы стояли почти вплотную. Оба злые, оба правые, оба раненые ровно в те места, где и без того давно болело.

– Я не хочу ещё одного Илью, – сказала я тихо.

И вот тут он замолчал. Просто замолчал. Сделал шаг назад, потом ещё один. Как будто я ударила. Туда, куда нельзя. Чёрт.

– Максим…

– Не надо, – сказал он хрипло.

– Я не это имела в виду.

– А что ты имела в виду? – спросил он уже спокойно, слишком спокойно. – Что мужчина, который не выдержал, когда твоих детей начали тащить в грязь, автоматически становится потенциальным тираном? Хорошая логика.

– Нет!

– Тогда формулируй точнее, Алина.

Я зажмурилась на секунду.

– Я имела в виду, что боюсь любой силы, которую не контролирую. Даже если она на моей стороне.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул, будто что-то для себя решил.

– Вот это уже честно.

Я выдохнула, почти болезненно.

– И?

– И я тебя услышал.

– И что теперь?

Он отвёл взгляд – коротко – потом обратно.

– Теперь я больше ничего не буду делать без твоего прямого согласия. Ни шагом дальше. Ни словом. Ни действием. Этого достаточно?

Я смотрела на него. И понимала, что это – цена. Он опять отступает, опять убирает себя ровно настолько, насколько я испугалась. И от этого внутри становилось совсем мерзко.

– Я не хочу, чтобы ты исчезал, – сказала я совсем тихо.