Текст книги "Развод. Война без правил (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Но радость длилась недолго, потому что в восемь вечера мне позвонил сам Илья. И я, сама не знаю почему, взяла трубку.

– Что? – спросила сразу.

– Ты заигралась, – сказал он без приветствия. Голос был тихим – значит, особенно злым.

– Нет. Это ты впервые столкнулся с тем, что нельзя купить.

– Думаешь, Грант будет тебя спасать? – в его тоне было столько яда, что впору фасовать ампулами. – Не льсти себе. Для него ты красивый антикризисный проект с бонусом в виде драматичного прошлого. Такие мужчины не спасают, Алина. Они коллекционируют.

Я прикрыла глаза. Потому что, чёрт побери, это был именно тот страх, который я сама пыталась не формулировать.

– Закончил? – спросила я.

– Нет. Слушай внимательно. Если ты втягиваешь в это Гранта, ты проиграешь вдвойне. Он сломает тебя ничуть не хуже меня, просто сделает это умнее. А потом избавится.

Вот теперь я рассмеялась. Тихо, почти спокойно.

– Знаешь, в чём между вами разница, Илья? – спросила я. – Он ни разу не сделал мне больно специально. А ты – только этим и занимался.

Он замолчал. Попала.

– Ты пожалеешь, – произнёс он после паузы.

– Уже нет.

И отключилась. Потом ещё минуту сидела с телефоном в руках и пыталась не думать о том, что его слова всё же нашли щель. Потому что да. Максим был опасен. Не как Илья. Именно поэтому. Не ложью, не контролем, а способностью стать слишком важным. А важные мужчины уходят особенно больно.

Глава 13

Почти

В субботу я не работала. Формально. Фактически же я с восьми утра сидела за ноутбуком и доводила аналитическую сводку по европейскому блоку, потому что в понедельник у Гранта был совет директоров, а я, кажется, уже начинала мыслить категориями «если не подготовлю идеально – будет личный позор». Женя пришла к одиннадцати с кофе, круассанами и выражением лица «я сейчас буду лезть в душу, и ты меня не остановишь».

– Так, – сказала она, скидывая пальто. – Рассказывай.

– О чём?

– О нём.

– Женя.

– Даже не начинай. У тебя лицо женщины, которая перестала страдать по бывшему, но ещё не призналась себе, что начала страдать по новому.

Я закрыла ноутбук.

– Я не страдаю.

– Да? Тогда почему ты на слове «Грант» сейчас напряглась так, как будто я вслух произнесла «обнажённый апокалипсис»?

– Потому что он мой начальник.

– И?

– И это уже достаточно плохая идея.

Женя отпила кофе.

– А он?

– Что «он»?

– Он тоже так думает?

Я молчала. И это был ответ. Подруга медленно поставила чашку на стол.

– О-о-о. Так. Стоп. Подожди. Он что, тоже?

Я встала, ушла к окну, скрестила руки на груди.

– Он сказал, что я ему нравлюсь.

За спиной повисла тишина. Потом очень внятное: «Я. Умру. От счастья».

– Женя!

– Что Женя? Ты понимаешь, сколько лет я ждала, когда на горизонте твоей жизни появится не очередной глянцевый мудак, а мужчина с вменяемой нервной системой и лицом, о которое можно случайно согрешить?

Я застонала и прикрыла лицо рукой.

– Ты невыносима.

– Зато права. Ну? И что дальше?

Я обернулась.

– Ничего.

– В смысле «ничего»?

– В прямом. У меня развод не закончен, дети в стрессе, бывший лезет везде, я работаю у него, а не встречаюсь. Что именно ты предлагаешь? Переспать с начальником между судами и школьными чатами?

Женя задумалась.

– Звучит энергозатратно, но не без плюсов.

– Уйди отсюда.

Она расхохоталась. Потом подошла ближе, серьёзно посмотрела мне в глаза.

– А если без шуток, Аль… тебе страшно?

Я отвела взгляд.

– Да.

– Потому что он как Илья?

– Нет, – ответила я сразу. – Потому что не как Илья.

Вот и всё. Вся правда. Именно это меня и пугало.

К вечеру у Милы поднялась температура. Мироздание решило, что мне слишком спокойно, и добавило в уравнение детскую лихорадку, капризы, таблетки, градусник, мокрый лоб и панику пятилетнего человека, который в жару всегда уверен, что умирает примерно в ближайшие десять минут. К девяти я уже не чувствовала ни спины, ни головы. Лера помогала как могла, Егор носил воду и пытался быть «мужчиной в доме», отчего становилось одновременно и смешно, и больно. Мила плакала, требовала, чтобы я никуда не отходила, и вцеплялась в руку так, будто от этого зависела её жизнь.

И ровно в 21:47 мне написал Грант: «Где сводка?» Я уставилась в экран, потом коротко ответила: «У ребёнка температура под сорок. Будет ночью». Через десять секунд пришло: «Что сказал врач?» Я замерла. Не «понял», не «жду», не «это не освобождает». «Что сказал врач?» – «Похоже, вирус. Сбиваем. Наблюдаем». Ответ прилетел почти сразу: «Сводку переношу. Займитесь дочерью».

Я смотрела на это сообщение так долго, будто в нём была зашифрована новая модель Вселенной. Потом просто написала: «Спасибо». И получила в ответ: «Не превращайте обычную человеческую реакцию в событие». Конечно. Как скажете, Максим Андреевич. Не событие. Просто после такого хочется немного поплакать в ванной от переизбытка некупленной заботы.

К двум ночи температура у Милы начала спадать. Она уснула, прижавшись ко мне так тесно, будто хотела влезть обратно под кожу. Я лежала рядом и не двигалась, чтобы не разбудить. Телефон молчал, дом дышал во сне, город за окном мерцал редкими огнями. И я вдруг поняла, что думаю о нём не как о мужчине, которого хочу, и даже не как о начальнике, которого уважаю, а как о человеке, рядом с которым впервые за много лет мне не нужно заслуживать право быть слабой. Это было страшнее всего. Потому что именно на этом женщины обычно и ломаются.

В понедельник я пришла в офис выжатая, как лимон, но с готовой сводкой и намерением не расползтись по рабочему месту из-за недосыпа. В десять ноль пять Орлова принесла мне кофе. Лично. Я уставилась на чашку так, будто это был подозрительный артефакт.

– Не смотрите так, – сухо сказала она. – Это не яд. Хотя иногда я рассматриваю варианты.

– Спасибо.

– Это не от меня.

Конечно.

– От него?

– Удивительная проницательность. – Она поставила чашку на стол. – И нет, не начинайте внутреннюю мелодраму. У него просто тоже были бессонные выходные.

– С чего вы взяли, что я мелодраматизирую?

Орлова чуть приподняла бровь.

– Мирская, я женщина сорока двух лет с опытом выживания в мужских системах. Я по лицу умею различать «не спала из-за ребёнка» и «не спала из-за ребёнка и ещё одного высокого раздражающего фактора».

Я закашлялась. Она ушла довольная. Предательница номер два.

Через час Грант вызвал меня к себе. Я вошла уже вооружённая кофе, недосыпом и остатками гордости. Он сидел за столом, перед ним – моя сводка, на лице – привычное выражение «я вас всех сейчас интеллектуально унижу, но качественно».

– Это хорошо, – сказал он, не поднимая глаз от документов. Ого. Почти признание.

– Спасибо.

– Но в двух местах вы устали, и это видно.

Ну конечно.

– В каких?

Он указал. Я подошла ближе, склонилась над столом, глядя в текст. И в этот момент произошло сразу две вещи. Во-первых, я почувствовала его запах – чистый, тёплый, мужской, невозможный. Во-вторых, он поднял голову. Слишком близко. Настолько, что мне пришлось бы или отступить, или остаться. Я осталась.

– Здесь и здесь, – тихо сказал он, но уже не о тексте.

Я перевела взгляд на него.

– Что?

– Вы снова делаете это лицо.

– Какое?

– Как будто ещё секунда – и вы либо меня ударите, либо поцелуете.

Воздух закончился. Полностью. Я смотрела на него, а он – на меня. И это была уже не рабочая территория, не безопасная, не правильная. Ещё чуть-чуть, ещё один вдох, ещё один неправильный взгляд – и всё.

Я не знаю, кто из нас двинулся первым. Честно. Кажется, одновременно. Но ровно в тот момент, когда между нашими губами оставалось не больше пары сантиметров, дверь кабинета распахнулась.

– Максим Андре… – начала Орлова и замерла.

Мы отшатнулись так синхронно, будто нас поймали за поджогом госархива. Орлова медленно моргнула, оценила расстояние между нами, моё лицо, его лицо и абсолютно невозмутимо закончила:

– … евич, совет директоров через три минуты. Вижу, что у вас тут тоже совет. Но этот, к сожалению, переносить нельзя.

Я готова была провалиться под пол. Грант медленно выпрямился.

– Спасибо, Валентина.

– Всегда пожалуйста, – сухо ответила она и закрыла дверь.

Я отступила на шаг, потом ещё один.

– Я… – начала.

– Не надо, – сказал он хрипло.

– Нет, надо. Это было…

– Почти, – отрезал он.

Я закрыла глаза. Да. Почти. И от этого «почти» внутри было даже хуже, чем если бы уже случилось.

– Идите, Алина, – сказал Грант, не глядя на меня. – Сейчас действительно лучше поработать.

Я кивнула, хотя он этого не видел, и вышла из кабинета, ощущая себя женщиной, которая только что чудом не переступила черту и при этом умудрилась остаться абсолютно несчастной из-за того, что её остановили. У лифта меня ждала Орлова.

– Не благодарите, – сказала она.

– Я вас ненавижу.

– Это временно. Зато потом, когда будете вспоминать этот момент без увольнения и позора, скажете спасибо.

– Кто вам сказал, что я собираюсь его вспоминать?

Она улыбнулась. Редко. Опасно.

– Ваше лицо, Мирская. Ваше лицо.

* * *

Глава 14

Первый удар по детям

После «почти» в кабинете всё стало хуже. И лучше. Хуже – потому что теперь мы оба знали, насколько тонкая между нами перегородка. Лучше – потому что больше не было нужды притворяться перед собой. Я хотела его. Не абстрактно, не литературно, не «он мне нравится, и это тревожит», а по-настоящему, по-женски, мучительно, глупо. Хотела его голос рядом, его руки на себе, его взгляд не через стол, а ближе, его честность – только для меня, его опасную, взрослую силу – не как защиту «сотрудника», а как право быть рядом. И именно поэтому я держалась на работе так безупречно, будто мне платили за личную аскезу.

С Максимом мы больше не оставались вдвоём без надобности, не задерживались у двери, не позволяли лишних интонаций, не заходили в опасные разговоры. Он снова называл меня «Мирская», я его – «Максим Андреевич». Снаружи – образцовая деловая дистанция. Внутри – полыхающий склад боеприпасов. Орлова смотрела на нас с выражением лица «оба идиоты, но хотя бы функциональные» и, кажется, была единственным человеком в радиусе километра, кто видел всё без слов.

На четвёртый день после того почти-поцелуя Илья перешёл к новому этапу войны. Он подал заявление в органы опеки. Я узнала об этом в 13:40, когда мне позвонили из квартиры. Там была Лера, голос – слишком ровный, а значит, она на пределе.

– Мам.

– Да, солнце.

– Тут какие-то женщины пришли.

У меня похолодели руки.

– Какие женщины?

– Одна в сером пальто, другая с папкой. Они сказали, что из опеки. И хотят посмотреть, как мы живём.

Я встала так резко, что кресло отъехало назад.

– Ты им открыла?

– Нет. Я умная, между прочим.

Вот в этот момент я чуть не разрыдалась от любви к собственному ребёнку.

– Умница. Ничего не открывай. Я еду.

– Мам…

– Что?

– Они говорят, что если не откроем, это будет «зафиксировано как отказ от взаимодействия».

Сволочи. Я уже хватала сумку, когда подняла голову и увидела в дверях Гранта. Он, видимо, услышал по голосу или просто прочитал всё по лицу.

– Что случилось?

– Опека, – выдохнула я. – Илья подал что-то. Они пришли к детям домой. Сейчас.

Не помню, как закончилась следующая минута. Правда. Всё происходило слишком быстро. Грант взял телефон, коротко бросил кому-то: «Ремезова ко мне. Срочно. Машину ко входу. Сейчас». Потом посмотрел на меня.

– Поехали.

– Я сама…

– Поехали, Алина.

Не приказ, не давление, просто констатация. И я снова пошла за ним, потому что в моменты, когда у тебя отбирают чувство почвы под ногами, очень трудно отказаться от человека, который эту почву умеет быстро организовать.

В машине я звонила Лере каждые две минуты. «Не открывай». – «Не открываю». – «Мила где?» – «Со мной». – «Егор?» – «Тоже». – «Все вместе?» – «Да, мам». – «Умница». Рядом, напротив, сидел Грант и писал кому-то сообщения с такой скоростью, будто у него отдельный канал связи с реальностью. Через пять минут он поднял глаза.

– Ремезов уже едет туда. До вас будет почти одновременно.

– Спасибо.

– Не сейчас.

Я кивнула, потом не выдержала:

– Он что, решил доказать, что я плохая мать?

– Он решил создать документальную базу под будущую стратегию, – холодно ответил Максим. – Обычный заход: нестабильная среда, съёмное жильё, эмоциональное состояние матери, давление на детей, намёк на «опасное новое окружение».

Я медленно повернулась к нему.

– «Новое окружение»?

– Если он захочет, он попытается использовать и это.

Мне стало холодно. По-настоящему.

– То есть вас.

– Да.

Мы молчали секунд десять. Потом я спросила:

– Вы жалеете теперь, что вообще подошли ко мне?

Он посмотрел так, что стало почти стыдно за вопрос.

– Нет.

И снова это его проклятое спокойствие. Без красивых обещаний, без «я всё решу». Просто – нет. Иногда этого достаточно, чтобы женщина в критическом состоянии почти сломалась от чувства благодарности.

У подъезда стояли две женщины. Одна действительно в сером пальто, вторая – с папкой. Рядом уже был Ремезов, и, судя по его лицу, разговор шёл не в пользу опеки. Я вылетела из машины раньше, чем водитель успел открыть дверь.

– Я мать детей, – сказала я резко. – Что происходит?

Женщина с папкой повернулась.

– Алина Сергеевна Мирская?

– Да.

– Нам поступил сигнал о возможной дестабилизации условий проживания несовершеннолетних после резкого изъятия детей из привычной семейной среды…

– Изъятия? – переспросила я тихо. – Вы сейчас серьёзно?

– Мы обязаны проверить.

– На основании анонимного сигнала, – вмешался Ремезов ледяным голосом. – Без предварительного уведомления, при отсутствии признаков непосредственной угрозы детям и без присутствия законного представителя на месте. Прекрасное начало, коллеги.

Женщина в сером поджала губы.

– Мы действуем в интересах несовершеннолетних.

– Нет, – сказала я. – Вы действуете в интересах очень конкретного мужчины, который решил через вас напугать моих детей.

Рядом со мной встал Грант. Молча. Но очень заметно. Обе женщины посмотрели на него, узнали, конечно, и атмосфера тут же изменилась.

– Максим Андреевич, – слегка растерялась дама с папкой. – Мы не знали, что вы…

– Что я что? – спокойно спросил он. – Стою рядом с женщиной, в чью дверь вы ломитесь по заказу её бывшего мужа?

О, господи. Ремезов даже кашлянул в сторону, скрывая, кажется, удовольствие. Женщина в сером собралась:

– Мы никому не подчиняемся, кроме закона.

– Замечательно, – сказал Грант. – Тогда действуйте строго по нему. И очень аккуратно подбирайте следующую бумагу, которую подпишете в этой истории.

Вот это уже было откровенно страшно. Даже мне. Через семь минут формальности были переиграны: мы договорились о проверке в другой день, официально, с уведомлением, в моём присутствии и с участием юриста. Обе женщины ушли быстро, почти раздражённо, почти проиграв. Я стояла у подъезда и чувствовала, как у меня дрожат колени. Не от страха уже – от отката.

– Идите к детям, – тихо сказал Ремезов. – Я вам потом позвоню.

Я кивнула и пошла вверх, почти бегом. Когда дверь открыла Лера, я увидела сразу всех троих: Мила с зайцем, Егор с кухонным ножом в руке. Я замерла.

– Это ещё что⁈

Сын испуганно посмотрел на нож.

– Я, если что, защищать собирался.

Я прижала ладонь к глазам, потом забрала у него нож и крепко обняла всех троих сразу.

– Больше никогда так не делай, слышишь? – прошептала я Егору.

– Но если бы они зашли…

– Они не зайдут. Пока я жива – никто к вам не зайдёт без меня.

Вот это была клятва. Не фигура речи, не красивый жест. Клятва матери.

Когда через двадцать минут я вышла обратно в подъезд, чтобы поговорить с Ремезовым и Грантом, юрист уже уехал. Остался только Максим. Он стоял у окна на лестничной площадке и курил. Я впервые видела у него сигарету.

– Вы курите? – спросила я.

Он обернулся, потушил сразу.

– Только в исключительных случаях.

– Я, видимо, очень исключительный случай.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

– Ваш муж не понимает, когда надо останавливаться.

– Он никогда этого не понимал.

– Понимаю.

Я устало прислонилась к стене.

– Нет, Максим. Вы понимаете слишком хорошо. И меня это уже начинает пугать.

Он шагнул ближе.

– Чем?

Я усмехнулась без радости.

– Тем, что я всё чаще чувствую: рядом с вами мне безопасно.

Он молчал.

– А это, – продолжила я, – после такого брака очень плохой симптом. Потому что именно на «безопасно» я могу рухнуть быстрее, чем на любовь.

Грант подошёл ещё ближе. Теперь между нами была только лестничная площадка, вечер, вымотанность и то, что давно трещало по швам.

– Тогда не падайте сегодня, – сказал он тихо. – Вы и так еле стоите.

И я бы, наверное, снова ушла. Спряталась. Сделала вид, что ничего не происходит. Но именно в эту секунду в квартире за моей спиной заплакала Мила. Я закрыла глаза, сделала шаг назад.

– Мне надо к детям.

– Да, – сказал он.

Я уже взялась за ручку двери, когда услышала:

– Алина.

Я обернулась.

– Не благодарите меня больше, – произнёс Максим. – Просто однажды перестаньте делать вид, что между нами ничего нет.

И ушёл. А я осталась стоять в полутёмном подъезде, с ребёнком за дверью, бывшим мужем в состоянии войны и сердцем, которое больше не собиралось слушаться никакой логики.

* * *

Глава 15

Он ревнует как взрослый опасный мужчина

В понедельник у нас в холдинге был благотворительный вечер. То есть официально – закрытый деловой аукцион в поддержку технологических образовательных программ. Неофициально – место, где очень богатые люди делали вид, что собрались ради добра, пока параллельно оценивали друг друга, активы, жён, любовниц и будущие сделки. Мне полагалось быть там, потому что я курировала часть иностранных гостей и готовила коммуникации для двух фондов-партнёров, потому что Орлова лично сказала: «Если вы сегодня не придёте, я вас всё равно найду, переодену и привезу», и потому что Грант, не глядя на меня в течение всего дня, в какой-то момент бросил: «В семь. Не опаздывайте». И всё. Как будто он не произносил это тем голосом, от которого женщины поумнее меня, вероятно, тоже начинали страдать.

Платье я выбрала чёрное. Строгое, закрытое, без лишнего, с идеей «я профессионал и вообще не женщина, не смотрите». В зеркале получилось ровно наоборот, потому что чёрное платье на женщине после развода, которая похудела от стресса и снова начала чувствовать себя живой, это не защита, это приглашение к проблемам.

– Мам, – сказала Лера, пока я застёгивала серьги. – Ты выглядишь как месть.

Я замерла.

– Это комплимент?

– Очень, – серьёзно ответила дочь. – Только осторожно. Мужчины от такого тупеют.

– Спасибо, психолог мой.

– Я просто живу в женском коллективе, – пожала плечами Лера. – И видела, как сегодня звонил твой Грант.

– Он не мой.

– Конечно, – кивнула она так, что стало ясно: дети всегда всё знают раньше взрослых.

Вечер проходил в одном из тех исторических особняков в центре, где лепнина дороже нервной системы среднестатистического человека. Свет, хрусталь, шампанское, мужчины в смокингах, женщины в платьях, стоимость которых можно было бы обменять на маленькую квартиру в регионах. Я вошла в зал и почти сразу почувствовала на себе его взгляд. Не увидела – именно почувствовала, как физическое касание.

Максим стоял у дальней колонны в тёмном костюме и разговаривал с двумя инвесторами. Но смотрел на меня. Точнее – сначала осматривал: медленно, без улыбки, с тем самым мужским молчаливым вниманием, от которого у женщины в кровь выбрасывается всё лишнее. У меня пересохло во рту. А потом он перевёл взгляд на моё лицо – и вот тут случилось самое страшное. Чуть заметно кивнул. Одобрил. Не вслух, не жестом, но я поняла. И это оказалось опаснее любого комплимента. Я заставила себя отвести взгляд и пошла работать.

Первые полчаса всё шло ровно: гости, знакомства, пара фраз на английском, улыбки, переадресация людей туда, где они могли быть полезны. А потом ко мне подошёл мужчина, которого я сначала даже не узнала. Высокий, смуглый, очень ухоженный, с уверенной манерой человека, который знает, что нравится женщинам.

– Алина? – улыбнулся он. – Не может быть.

Я моргнула. И только потом вспомнила.

– Давид?

– Он самый.

Давид Меликян. Переводчик-синхронист. Мы вместе работали лет двенадцать назад на нескольких форумах. Тогда он был невозможным красавчиком и флиртовал со всем, что дышит. Судя по лицу, ничего не изменилось.

– Надо же, – рассмеялась я. – Сколько лет!

– Слишком много, – сказал он, целуя мою руку чуть дольше, чем требовали приличия. – А ты вообще не изменилась. Только стала ещё опаснее.

О, господи. Только не это. Мы обменялись парой дежурных фраз: о проектах, о старых коллегах, о жизни. И всё было бы безобидно, если бы я в какой-то момент не подняла взгляд и не увидела Максима. Он стоял в другом конце зала с бокалом в руке, с кем-то разговаривал, но смотрел на нас. Не ревниво в бытовом смысле, не по-мальчишески – хуже. Так смотрят взрослые опасные мужчины, когда фиксируют на своей территории фактор, который им не нравится. У меня моментально сбилось дыхание.

– А это кто? – тихо спросил Давид, проследив мой взгляд. – Тот самый Грант?

– Да.

– Он, кажется, хочет меня морально похоронить.

– Возможно, тебе не кажется.

Давид рассмеялся.

– А ты, значит, теперь работаешь у него? – Он прищурился. – И только работаешь?

– Давид.

– Что? Я старый друг, мне можно.

– Нет, нельзя.

– Тогда это точно не просто работа, – довольно заключил он.

Хотелось ударить его бокалом. Но не успела – потому что рядом с нами материализовался сам источник нового сердечного ритма.

– Мирская, – сказал Грант спокойно. – Вас ищет немецкая делегация.

Я повернулась к нему.

– Конечно. Уже иду.

Максим кивнул Давиду так, будто оценил его, классифицировал и внёс в список второстепенных угроз.

– Давид Меликян, – с идеально вежливой улыбкой представился тот. – Мы с Алиной давно знакомы.

– Бывает, – безразлично ответил Грант.

Господи. Я сейчас умру от напряжения.

– Мы вместе работали, – добавил Давид зачем-то.

– Сочувствую, – сказал Максим.

Я едва не подавилась воздухом. Давид моргнул, потом вдруг расхохотался.

– А вы мне нравитесь, Максим Андреевич.

– Это лишнее, – ровно ответил он и посмотрел на меня: – Мирская. Сейчас.

Я пошла с ним, не оглядываясь. Потому что чувствовала – если оглянусь на Давида, то засмеюсь, а если засмеюсь, Грант, возможно, кого-нибудь убьёт. Когда мы отошли достаточно далеко, я тихо спросила:

– Вы сейчас серьёзно сказали «сочувствую»?

– Да.

– Зачем?

– Настроение было подходящее.

Я прищурилась.

– Вы ревнуете.

Он повернул голову. Очень медленно.

– Осторожнее.

– Это не ответ.

– Это предупреждение.

– О чём?

Он остановился у колонны, скрытой от основного зала.

– О том, что мне не нравится, когда на вас так смотрят.

У меня вспыхнули щёки.

– А как он на меня смотрел?

– Как мужчина, который быстро прикидывает, есть ли у него шанс.

Я сглотнула.

– И?

– И мне не нравится сама постановка вопроса.

Господи.

– Это очень… собственнически звучит.

– Да, – спокойно сказал он. – Поэтому я и не советую вам продолжать тему здесь.

Я смотрела на него и понимала: ещё немного – и мы снова окажемся у той черты. Только теперь уже не в кабинете, а посреди светского вечера, что будет ещё хуже.

– Тогда, может, лучше вернуться к немецкой делегации? – предложила я хрипло.

– Может.

Но мы не двигались. Ни он, ни я. И именно в этот момент за моей спиной раздался хорошо знакомый голос:

– Алина.

Нет. Только не это. Я обернулась. Илья. Конечно. В дорогом смокинге, красивый как порок. Рядом – Кристина в светлом платье, похожая на тщательно выдрессированную угрозу. Я закрыла глаза на секунду, открыла. Нет, вечер определённо решил добить меня окончательно.

Глава 16

Скандал в хрустале

– Ты не говорил, что будешь здесь, – сказала я Илье вместо приветствия.

– А я должен? – усмехнулся он. – Это благотворительный вечер, а не ваш семейный ужин.

Рядом со мной напрягся Грант. Совсем едва заметно, но я уже научилась это считывать. Кристина скользнула по мне взглядом, задержалась на моём лице, платье, серьгах, потом – на Максиме. И в её глазах мелькнуло что-то быстрое, неприятное: понимание, оценка, женская арифметика.

– Добрый вечер, Максим Андреевич, – сладко сказала она. – Не знала, что вы так… близко сотрудничаете с Алиной.

Ох. Тварь. Я уже открыла рот, но Грант опередил.

– А вы, простите? – спросил он безразлично.

Кристина на секунду потеряла улыбку.

– Кристина Белова.

– Не припомню, чтобы задавал имя.

Илья медленно вдохнул. Вот теперь началось.

– Максим, – сказал он уже без тени светскости, – давайте без лишнего. Алина – мать моих детей, и вся эта история с вашим чрезмерным участием выглядит… неоднозначно.

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Не от боли – от ярости. Потому что он снова, снова превращал меня в объект разговора между мужчинами. Но прежде чем я успела встать между ними, Грант очень спокойно произнёс:

– Неоднозначно выглядит мужчина, который приходит на публичное мероприятие с любовницей и пытается учить окружающих семейной этике.

Воздух в коридорной нише стал ледяным. Кристина побледнела. Илья улыбнулся – опасно.

– Алина, – сказал он, не сводя глаз с Максима, – ты правда думаешь, что это хороший выбор? Мужчина, который суёт нос в чужую семью, обычно потом лезет и в остальные личные границы.

– Интересно слышать это от тебя, – ответила я.

Он наконец посмотрел на меня.

– Я хотя бы не делаю вид, что спасаю тебя бескорыстно.

А вот это было уже ударом не по мне – по нам. По тому хрупкому, не названному, опасному, что только начинало обретать форму. Я почувствовала, как рядом со мной будто темнеет пространство. Грант ничего не сказал сразу. Именно поэтому стало страшно.

– Воронцов, – произнёс он наконец очень тихо, – если вы ещё раз позволите себе обсуждать мотивы моего поведения в таком тоне, я перестану быть вежливым. А это, поверьте, заметно даже в хрустальных интерьерах.

Илья усмехнулся.

– О, так вы всё-таки заинтересованы?

Вот. Вот она. Мужская тупость в чистом виде. Им всегда нужно проговорить вслух, как будто признание даёт им власть. Максим сделал шаг вперёд. Я инстинктивно – одновременно со страхом и дурным чувством – коснулась его рукава.

– Не надо, – сказала тихо.

Он опустил взгляд на мои пальцы, потом – на лицо, и только после этого чуть отступил. Кристина увидела этот жест. И всё поняла. Женщины такое считывают мгновенно – не потому что умные, а потому что выживали в этих играх слишком долго.

– Пойдём, Илья, – резко сказала она. – Ты унижаешься.

Он перевёл взгляд на неё с таким раздражением, будто только сейчас вспомнил, что привёл сюда ещё и аксессуар.

– Идите, – сказала я. – Оба.

Илья смотрел на меня долго. Потом на мою руку, всё ещё лежащую на рукаве Гранта.

– Ясно, – произнёс он. – Очень быстро, Алина. Я даже недооценил.

Вот здесь я уже не выдержала.

– Нет, Илья, – сказала я тихо, но так, что он побледнел. – Быстро – это ты нашёл, кем заменить жену в своей постели. А я слишком долго выживала после тебя, чтобы ещё и отчитываться за то, что впервые рядом с мужчиной не чувствую себя сломанной.

Тишина. Даже музыка из зала, кажется, стала звучать тише. Илья дёрнул щекой, Кристина вцепилась в его локоть. Потом он коротко усмехнулся – той самой холодной улыбкой, которую я когда-то принимала за силу.

– Надеюсь, когда он тебя сломает, ты вспомнишь этот разговор, – бросил он и ушёл. На этот раз – действительно ушёл. Кристина едва поспевала за ним.

Я стояла, чувствуя, как дрожат руки. Как будто только что не разговаривала, а дралась.

– Вы в порядке? – тихо спросил Грант.

Я коротко рассмеялась.

– Вы всегда задаёте этот вопрос в самые неподходящие моменты.

– Потому что в такие моменты обычно особенно сильно врут.

Я повернулась к нему. И мы оба замолчали. Потому что после сказанного мной Илье между нами уже ничего нельзя было сделать «видом, что это не о нас». Я не сказала прямо, но сказала достаточно: «впервые рядом с мужчиной не чувствую себя сломанной». И он это услышал.

– Алина… – начал Максим.

– Нет, – быстро перебила я. – Только не здесь. Пожалуйста.

Он кивнул. Сразу. Без давления.

– Хорошо.

И именно это – то, как легко он остановился по одной моей просьбе, – ударило сильнее любого продолжения. Потому что я уже настолько привыкла к мужскому «мне надо», что простое уважение к границе действовало почти интимнее поцелуя.

Весь оставшийся вечер я провела как в тумане. Улыбалась, переводила, координировала, кивала, работала. Но внутри всё ещё стоял момент, когда моя ладонь лежала на его рукаве, когда он опустил взгляд, когда остановился, когда не пошёл дальше только потому, что я сказала «не надо». В какой-то момент ко мне подошла Орлова с бокалом воды.

– Выпейте.

– Это так заметно?

– Только тем, кто умеет читать женщин не хуже балансов, – сказала она. – То есть мне. И ему.

– Всё настолько плохо?

– Нет, – сухо ответила она. – Всё настолько уже не обратимо.

Я выпила воду залпом.

– Вы всегда так поддерживаете?

– Я не поддерживаю. Я констатирую. И советую одно: если уж прыгать, то не с завязанными глазами. Вы оба слишком взрослые для романтической идиотии.

– Кто сказал, что я собираюсь прыгать?

Орлова посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ваше лицо, Мирская. Ваше лицо.

Да чтоб вас всех.

* * *

Глава 17

Настоящий поцелуй

После вечера я решила две вещи. Первая: держать дистанцию. Вторая: не оставаться с ним наедине. Как и следовало ожидать, обе стратегии сдохли к обеду следующего дня. Потому что жизнь – циничная дрянь.

К четырём часам Москву накрыл дождь. Не дождь даже – стеной, серой, злой, осенней. К пяти большинство встреч разъехались, логистика сдвинулась, часть сотрудников отпустили пораньше, а мне нужно было срочно завезти Гранту документы по изменённой судебной выписке – Ремезов прислал свежий пакет по Илье, и это нельзя было откладывать. Орлова уже уехала, офис полупустой, город за стеклом исчез в воде. И, конечно, у него в кабинете мы остались вдвоём. Снова. Кажется, Вселенная явно болела за плохие решения.

– Это от Ремезова, – сказала я, заходя и кладя папку на стол. – Новая информация по подготовке стороны Ильи. Там есть ходатайство о запросе дополнительной характеристики с места вашей работы.

Он поднял голову.

– Моей?

– Моей, – поправила я. – Но с акцентом на «влияние деловой среды и новых связей на психологическое состояние матери».

Максим открыл папку, пролистал пару листов. Лицо стало жёстче.

– Он полезет в это всерьёз.

– Да.

– Вам страшно?

Я честно подумала.

– За себя – уже нет. За детей – да.

Он отложил бумаги.

– Подойдите.

Я подошла к столу. Он встал, развернул ко мне один из листов.

– Читайте.

Я пробежала глазами абзац и почувствовала, как внутри всё сжимается. Там было завуалированно, но достаточно мерзко: про эмоциональную нестабильность, про возможную зависимость от новых сильных фигур, про изменение модели поведения после трудоустройства в «структуру с выраженным авторитарным лидером». То есть по сути – они собирались намекать, что я слишком подвержена влиянию Гранта, что я не самостоятельна, что меня «ведут».