Текст книги "Развод. Война без правил (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Вы выглядите так, будто мысленно кого-то расчленяете, – заметила Орлова, входя в кабинет ровно в 8:31.

– Пока только аналитически, – ответила я.

– Отлично. Значит, работоспособность сохранена. – Она положила передо мной ещё одну папку. – Сегодня вы едете на встречу в департамент промышленного блока. Потом – звонок с Лондоном. Потом – если выживете, совещание по внутренним реструктурам. И да, Грант просил передать: «не опаздывать в реальность».

Я подняла на неё взгляд. – Это что значит?

– Понятия не имею. Но у него такое бывает. Иногда складывается ощущение, что он часть реплик держит в голове годами и выдает, когда жертва уже слишком устала сопротивляться.

Я невольно усмехнулась. – Он всегда такой?

Орлова сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф, потом обернулась ко мне.

– Какой?

– Как будто вместо крови у него холодный кофе и контроль.

Она чуть прищурилась. – Нет. Раньше было хуже.

– Хуже?

– Раньше он вообще не пытался выглядеть человеком.

И ушла к себе, оставив меня с очень неудобной мыслью: значит, тот Максим Грант, которого вижу я, уже смягчённая версия. Хотелось бы не знать, какой у него был исходник.

К одиннадцати я поняла, что влюбиться в начальника – это ещё не самое страшное. Самое страшное – начать уважать его профессионально. Потому что уважение намного коварнее симпатии: оно долго держится в зоне разума, не подаёт сигналов тревоги, а потом внезапно оказывается, что ты уже смотришь на мужчину и думаешь не «какой он красивый», а «боже, как он работает». А это почти приговор.

На встрече по промышленному блоку Грант за двадцать минут вскрыл проблему, которую руководители филиала прятали под формулировкой «временная волатильность операционной эффективности». Нормальные люди сказали бы: «у нас всё валится». Но нет, у них был свой элитный язык.

– У вас не волатильность, – спокойно сказал Грант, просматривая таблицу. – У вас трусость. И некомпетентность, красиво упакованная в корпоративный новояз. Разница в том, что трусость лечится заменой людей быстрее, чем падение EBITDA.

Никто не спорил. Я сидела рядом, фиксировала тезисы и ловила себя на том, что он действует на людей почти гипнотически. Не обаятельно – в привычном смысле, не харизматично – как шоу, а именно силой внутреннего веса. Когда такой человек заходит в комнату, всем становится понятно: врать бессмысленно, оправдываться поздно, остаётся только быть полезным.

После встречи мы шли по коридору вдвоём. Орлова отстала, отвечая на звонок, я листала заметки в планшете, чтобы сформировать сводку, когда Грант вдруг спросил:

– Вы всегда так быстро ориентируетесь или это разовая акция перед увольнением?

Я подняла глаза. – Я стараюсь удивлять дозированно.

– Не кокетничайте.

– Я не кокетничаю.

– Хорошо. Тогда не приукрашивайте.

Я едва заметно выдохнула. – Я долго жила в системе, где приходилось читать человека раньше, чем он сам поймёт, чего хочет. Это полезный навык.

Он остановился. Я тоже. Коридор был пуст – только стекло, свет и мы.

– Ваш муж? – спросил Грант.

Я кивнула. – Да.

– Он давил молчанием или вспышками?

Вопрос был задан так точно, что у меня внутри всё сжалось.

– И тем и другим, – ответила я. – Когда хотел наказать – исчезал. Когда хотел подчинить – повышал голос. Когда хотел вернуть контроль – становился идеальным.

Грант смотрел на меня спокойно, слишком спокойно.

– Классика, – сказал он.

– Вы удивительно хорошо в этом разбираетесь.

Его взгляд стал тяжёлым, закрытым.

– Я хорошо разбираюсь в людях, которые считают привязанность формой владения.

И пошёл дальше. А я осталась на секунду на месте, глядя ему вслед и думая: нет, Максим Грант не «хорошо разбирается». Он это знает изнутри. Вопрос только – с какой стороны.

Глава 8

Его правила, моя слабость

Леру мы отвезли домой молча. Она сидела сзади, в наушниках, с красными глазами и видом подростка, который за один день вырос ещё на два года. Я сидела рядом с водителем, Грант – напротив, и пространство между нами было наполнено тем, о чём никто не говорил.

У подъезда я обернулась к нему:

– Спасибо.

Он посмотрел на меня без привычной иронии.

– С дочерью всё будет в порядке?

– Да. Она сильная.

– Это видно.

Я уже взялась за ручку двери, когда он добавил:

– А вы?

Вопрос был задан ровно, спокойно, но попал туда, куда не надо. Потому что сильной была не только Лера. Я тоже была сильной – обязана была быть. Только иногда очень хотелось, чтобы кто-то на минуту разрешил не держать спину.

– Я тоже, – сказала я.

Он кивнул, как будто принял ответ, хотя мы оба знали – он не полный.

– Завтра в девять, – произнёс Грант.

– Я буду.

– Знаю.

И я вышла из машины на подкашивающихся ногах. «Знаю». Это всего лишь слово, простое, рабочее. Но почему-то от него внутри разлилось такое опасное тепло, что я всю ночь потом злилась на себя за эту реакцию.

Дома меня ждал ещё один сюрприз. Пока я успокаивала Леру, разогревала ужин и укладывала Милу, на кухне тихо сидел Егор с очень серьёзным лицом и листом бумаги в руках.

– Мам, – сказал он, когда я наконец присела рядом. – Это тебе.

Я взяла лист. На нём был нарисован дом. Не тот, старый, на Новой Риге, а этот – условный, смешной, квадратный, с огромными окнами и четырьмя человечками у двери. Я, Лера, Егор, Мила. И ещё один высокий тёмный силуэт сбоку.

– Это кто? – осторожно спросила я.

– Тот дядя, – пожал плечами сын. – Который сегодня приехал. Он как охрана, только не тупой.

Я уставилась на рисунок. Егор продолжил очень спокойно, будто речь шла о погоде:

– Когда папа рядом, ты всегда как будто не дышишь. А сегодня ты потом дышала.

У детей иногда бывают такие фразы, после которых хочется сесть на пол и не вставать. Я обняла сына так резко, что он крякнул.

– Ты у меня слишком умный.

– Я знаю, – важно кивнул он. – Это у меня от тебя.

Ну хоть что-то в этой жизни работало безотказно.

На следующий день Илья пошёл ва-банк. Сначала прислал букет: белые розы, огромные. Ненавижу белые розы. К карточке прилагалась записка: «Не разрушай семью из-за эмоций». Я отдала букет консьержке без комментариев. Потом он прислал детские вещи из дома: любимые игрушки Милы, учебники Егора, папку Леры с рисунками. Красиво, точно, по больному. Как будто не возвращал нужное детям, а демонстрировал: всё, что вы любили, было на моей территории.

А вечером мне позвонила его мать. Конечно.

– Алина, – начала она тоном женщины, которая с рождения убеждена, что мир существует для поддержания семейного фасада, – ты уже достаточно наигралась в оскорблённую добродетель. Дети не должны страдать из-за твоей гордости.

Я даже не удивилась.

– Здравствуйте, Вера Павловна.

– Не надо этого холодного тона. Я тебе как старшая женщина говорю: у мужчины такого уровня всегда есть соблазны. Умная жена это понимает и не рушит дом из-за… нюансов.

Нюансов. Любовница – нюанс. Блокировка карт – нюанс. Давление через школу – нюанс. Слёзы внучки – нюанс.

– Тогда, видимо, я недостаточно умная жена, – сказала я.

– Ты всегда была слишком эмоциональной для нашей семьи.

Вот это было даже забавно. Я? Эмоциональной? Да я десять лет жила как швейцарские часы с функцией материнства.

– А ваша семья, – ответила я спокойно, – всегда была слишком удобной для мужчин, которые не умеют любить.

Она ахнула. Я отключилась. И только потом поняла, что сказала это не ей. Себе.

Глава 9

Мужчина, который не имеет права сниться

В ту ночь мне впервые приснился Максим Грант. И нет, это был не тот сон, о котором пишут в женских романах с придыханием – никаких шелковых простыней, голых торсов и бессовестно красивых сцен. К счастью или к сожалению. Мне приснилось, что я снова стою в нашем старом доме на Новой Риге. Пустом, тёмном, холодном. Дети где-то наверху, я знаю, что должна к ним подняться, но не могу сдвинуться с места, потому что в коридоре стоит Илья и повторяет одно и то же: «Обсудим правила. Обсудим правила. Обсудим правила». А потом за его спиной появляется Грант. Молча подходит, смотрит на меня и говорит: «Выходите». И я просыпаюсь.

С бешено колотящимся сердцем, в темноте, с Милой под боком и ощущением, что мой внутренний мир окончательно объявил мне войну. Потому что сниться мне должен был страх. Илья. Суды. Деньги. Работа. Что угодно. Но не мужчина, рядом с которым я чувствую себя слишком живой.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Нельзя. Нельзя даже думать в эту сторону. Не после развода, не когда дети и без того живут на пороховой бочке, не когда я работаю у него, не когда сама себе ещё не верю до конца. Сердце, как всегда, не впечатлилось аргументацией.

Наутро я была злая, невыспавшаяся и особенно опасная. Это, как выяснилось, делало меня удивительно эффективной. Я закрыла две конфликтные задачи до десяти, жёстко отбрила одного менеджера, который попытался переложить на меня свою недоработку, сформировала Гранту аналитическую записку по рискам раньше, чем он запросил. И всё это – лишь бы не думать.

Но где там. В одиннадцать двадцать три он сам появился у моего стола.

– Ко мне, – сказал тихо. Без имени, без объяснений, без шанса притвориться, что я не услышала.

В кабинете он закрыл дверь сам. Не на замок, но звук всё равно прозвучал подозрительно окончательно. Я осталась стоять, он – у стола.

– Сядьте, – сказал Грант.

– Я предпочту постоять.

– Как хотите.

Он опустил передо мной тонкую папку.

– Это что?

– Информация по вашему мужу.

Я моргнула. – Простите?

– После визита в офис я решил проверить, насколько он предсказуем. Оказалось – очень.

Я открыла папку. Там были выписки по компаниям Ильи, структура активов, незавершённые судебные споры, фамилии номинальных лиц, информация о двух журналистах, которых он регулярно использовал для нужных сливов, и короткая записка: «Подготовка к агрессивной стратегии в семейном процессе вероятна». У меня пересохло во рту.

– Вы… заказали досье на моего мужа?

– Я заказал оценку рисков, – спокойно поправил он. – Разница принципиальна.

– Зачем?

Он смотрел прямо, тяжело, без улыбки.

– Потому что если человек с ресурсами, эго и низким порогом уважения к границам решил воевать, я хочу заранее понимать арсенал.

– «Я хочу понимать»? – переспросила я. – Или «вам нужно понимать как работодателю»?

Он чуть сузил глаза.

– Вы сейчас правда хотите свести всё к рабочей формулировке?

Я молчала, потому что нет – не хотела. Но иначе было бы ещё страшнее.

– Алина, – сказал он тише. – Я не люблю беспомощность. Особенно когда она навязывается силой. Ваш муж не считает вас самостоятельной единицей. Это раздражает.

– Вас раздражает очень многое.

– Да.

– А то, что я вас… – я осеклась.

Он замер, не двигаясь.

– Что? – спросил тихо.

Надо было замолчать. Сразу. Навсегда. Но после бессонной ночи, сна, в котором он выводил меня из тёмного дома, и этой папки с досье на Илью я уже плохо владела своим внутренним цензором.

– То, что я вас вообще касаюсь, – закончила я. – Это вас тоже раздражает?

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за стеклом где-то вдалеке работает кондиционер. Грант медленно подошёл ближе.

– Нет, – ответил он. Просто, ровно, без игры. И мне бы уже достаточно этого, но он не остановился.

– Меня раздражает другое. То, что я вообще не должен об этом думать.

У меня сбилось дыхание.

– Тогда не думайте.

Он усмехнулся горько:

– Гениально. Почему я сам не догадался?

– Максим…

– Нет, Алина. Давайте хотя бы раз без красивых уходов в сторону.

Он стоял так близко, что я чувствовала запах его парфюма и ту опасную, взрослую мужскую теплоту, которую нельзя выдумать.

– Вы мне нравитесь, – сказал он. – Слишком. Неуместно. Непрактично. В неудобный момент. В неудобном статусе. И это факт, с которым я пока не решил, что делать.

Меня будто ударило током. Не потому что я не знала – знала, догадывалась, чувствовала. Но услышать – совсем другое.

– Вы не имеете права говорить мне это, – выдохнула я.

– Знаю.

– Я работаю у вас.

– Знаю.

– Я только вышла из развода.

– Я тоже это знаю.

– У меня трое детей.

– И это знаю лучше, чем хотел бы.

Я смотрела на него и понимала: если сейчас он подойдёт ещё ближе, если дотронется, если хотя бы позволит себе интонацию чуть мягче – я не справлюсь. Потому что я уже слишком долго была сильной, а рядом с ним хотелось не силы. Хотелось правды.

– Тогда зачем? – спросила я.

Он молчал пару секунд, потом ответил:

– Потому что вы всё равно уже поняли. А врать вам я не хочу.

И вот именно в этот момент, в самый плохой, честный и опасный, я окончательно поняла, что пропала. Потому что мужчина, который не врёт, после такого брака – это почти наркотик. Телефон на его столе зазвонил, он отвёл взгляд первым, нажал кнопку связи.

– Да.

Слушал недолго. Лицо снова становилось рабочим, холодным, собранным.

– Через пять минут, – сказал он и отключился.

Мы оба уже знали, что момент закончился.

– Идите работать, Алина, – произнёс Грант.

– Это приказ?

– Это единственный способ сегодня не наделать глупостей.

Я кивнула, развернулась, пошла к двери.

– И ещё, – сказал он мне в спину. Я остановилась.

– Не бойтесь того, что чувствуете. Бойтесь только решений, принятых из слабости.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе вдохнуть полной грудью. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Он не просто интересовался, не просто флиртовал, не просто играл. Он сказал: «Вы мне нравитесь». И хуже всего было то, что я в ответ не почувствовала ни страха, ни возмущения, ни здравого смысла. Только облегчение. Как будто кто-то наконец назвал вслух ту катастрофу, которую я уже давно носила внутри.

Глава 10

Бывшие тоже умеют бояться

Вечером меня ждал сюрприз у подъезда. Не Илья. Хуже. Его любовница. Я увидела её сразу, как только вышла из машины: высокая, худая, безупречно уложенные волосы, бежевое пальто, сапоги на шпильке, лицо женщины, которая слишком долго строила свою ценность на том, что её выбирают мужчины с деньгами. Она стояла у входа, как на кастинге на роль «идеальная новая версия жены», и смотрела на меня с плохо скрытым превосходством. Боже. Как банально. Я устала ещё до того, как она открыла рот.

– Алина? – спросила она, будто могла ошибиться.

– К сожалению, да.

Она чуть моргнула – не ожидала.

– Нам нужно поговорить.

– Нет.

Я сделала шаг мимо, но она перегородила дорогу.

– Это касается Ильи.

– Тогда тем более нет.

– Вы ведёте себя очень… неконструктивно.

Я расхохоталась прямо ей в лицо. Неконструктивно. Удивительно, как любовницы женатых мужчин всегда быстро осваивают их лексику.

– Послушайте, – сказала она, поджав губы, – я понимаю, что вам больно. Но вы должны принять реальность. У Ильи давно другая жизнь. И если вы продолжите тянуть из него ресурсы через детей и суды, пострадают все.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

– Простите, – медленно произнесла я, – вы сейчас пришли к матери троих детей, чьего мужа вы трахали у неё за спиной, и объясняете мне про «другую жизнь»?

Щёки у неё вспыхнули.

– Не надо этой грубости.

– А чего надо? Сесть на лавочку и обсудить, как вам удобнее въехать в мой дом?

– Это уже не ваш дом.

Попала. Не туда, куда хотела, но попала. Я почувствовала, как во мне поднимается та самая тихая ярость, от которой голос становится особенно ровным.

– А вы смешная, – сказала я. – Вы правда думаете, что если мужчина приводит вас в чужую постель, то следующий статус – хозяйка дома? Нет, дорогая. Следующий статус – следующая дура, которую тоже однажды заменят.

Она побледнела.

– Илья любит меня.

– Конечно, – кивнула я. – Настолько сильно, что прислал вас решать за него разговор с женой. Поразительная мужская храбрость.

– Он просто не хочет скандалов.

– Тогда ему стоило не вставлять член туда, где начинается скандал.

Она ахнула. Красиво, по-театральному. И в этот момент дверь подъезда открылась, и на улицу выбежала Лера.

– Мам, я забыла… – начала она и замерла, увидев нас обеих. Её взгляд метнулся ко мне, к женщине, снова ко мне. И я увидела, как у моей дочери на лице проступает понимание. Нет. Только не это. Не ей. Не так.

– Лера, домой, – сказала я резко. Но поздно. Любовница Ильи уже поняла, кто перед ней. И вдруг улыбнулась – мягко, лживо, так, как улыбаются взрослые стервы детям, чтобы потом им снились кошмары.

– Здравствуй, – сказала она. – Я Кристина.

Моя дочь посмотрела на неё так, что я даже испытала мимолётную гордость.

– А я не спрашивала, – ответила Лера.

Кристина дёрнулась. А я поняла: вот сейчас – конец.

– Всё, – сказала я. – Разговор окончен. Убирайтесь от моего дома.

– Вы не имеете права со мной так…

– Я имею право на всё, что касается моих детей, – перебила я. – И если вы ещё раз подойдёте ко мне или к ним ближе чем на десять метров, я сделаю так, что ваш прекрасный Илья будет объяснять в суде, почему его любовница караулит несовершеннолетнюю девочку у подъезда.

Лера молча стояла рядом. Спина прямая, подбородок поднят. Кристина смотрела то на меня, то на неё, потом резко развернулась и пошла к машине.

– Мам, – тихо сказала Лера, когда та скрылась. – Это она?

Я посмотрела на дочь. И впервые за всё это время не стала врать.

– Да.

Лера закрыла глаза, потом открыла, вздохнула так по-взрослому, что у меня сжалось сердце.

– Она страшная.

Я моргнула.

– В смысле?

– Внутри, – уточнила дочь. – Снаружи обычная. Но внутри – страшная.

Я обняла её. Крепко, так, будто могла этим объятием защитить её от всей взрослой мерзости мира.

– Пойдём домой, – прошептала я.

– Мам?

– Да?

– Ты ведь не вернёшься к папе?

Я зажмурилась на секунду.

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

Она кивнула. И только тогда позволила себе прижаться ко мне по-настоящему, как маленькая. А я стояла у подъезда, держала дочь на руках почти как когда-то давно, и понимала: назад нет дороги. Ни морально, ни женски, ни матерински. Точка невозврата давно пройдена. Осталось только одно – выстоять. И не утонуть в мужчине, который всё сильнее становился моей новой слабостью.

* * *

Глава 11

Нельзя целовать начальника. Особенно если очень хочется

На следующее утро я пришла на работу с лицом женщины, которая ночью мысленно убила троих, а проснувшись, вспомнила, что у неё есть дети и судебный процесс. Спала я плохо: сначала после встречи с Кристиной, потом после разговора с Лерой, а потом ещё час лежала в темноте и думала о Максиме. Точнее – о том, что он сказал. «Вы мне нравитесь», «я не хочу вам врать», «не бойтесь того, что чувствуете». Удивительно, насколько сильно честность может развратить. После Ильи, который годами прятал всё главное за формулировками и статусом, прямота Гранта действовала хуже любого соблазнения.

Поэтому утром я выбрала единственную возможную стратегию: максимальная профессиональность, холод, дистанция, ни одного лишнего взгляда. Конечно, всё пошло не по плану, потому что в 9:12 Орлова прислала мне короткое сообщение: «Грант ждёт у себя. И совет: не строй из себя холодильник. У него в кабинете всё равно холоднее». Предательница.

Я постучала и вошла. Максим стоял у кофемашины в маленькой зоне отдыха внутри кабинета. Без галстука, в тёмной рубашке, рукава снова закатаны. На столе – папки, ноутбук, какие-то цифры на экране. Он обернулся, увидел меня – и я почти физически почувствовала тот самый момент, когда между двумя людьми происходит мгновенное считывание всего несказанного. Он тоже помнил вчерашнее. Это никуда не делось. Мы оба делали вид, что можем функционировать как взрослые люди.

– Доброе утро, – сказала я слишком ровно.

– Сомневаюсь, – ответил он. – Кофе?

Я замялась, и это уже было ошибкой.

– Нет, спасибо.

– Это был не светский вопрос, Алина. Вы выглядите так, будто спали два часа и ненавидите человечество.

– Не всё. Только выборочно.

Он протянул мне чашку.

– Пейте.

Я взяла. Наши пальцы соприкоснулись, совсем коротко, но организм отреагировал так, будто я поймала голую проводку. Ненавижу себя.

– Спасибо.

– Как дочь?

– Держится. Но злится на отца. И, кажется, ненавидит его любовницу сильнее, чем я.

– Это пройдёт.

– Ненависть?

– Острота, – уточнил он. – А выводы останутся.

Я опустила взгляд в чашку, потом всё-таки спросила:

– Вы зачем дали мне сказать это вчера?

– Что именно?

– Про… нас. Про то, что между нами происходит. Можно было не говорить.

– Можно, – согласился он. – И сделать вид, что я тоже мастер эмоционального лицемерия. Но это не мой жанр.

– Это неудобный жанр.

– Да.

– Для работы – особенно.

– Да.

Мы молчали. Пили кофе. Смотрели друг на друга так, как взрослые люди смотрят на пропасть, понимая, что она прекрасна и совершенно не нужна им сейчас.

– Тогда что мы делаем? – спросила я тихо.

Он поставил чашку на стол.

– Работаем.

– И всё?

– А вы хотите не всё?

Вот это было подло. Потому что хотел он. А отвечать должна была я.

– Я хочу не разрушить то немногое, что только начала собирать, – сказала я честно. – Я не могу позволить себе ошибку. Сейчас – особенно.

Он долго смотрел на меня.

– Я не ошибка, Алина.

Ох.

– Я не это имела в виду.

– Знаю. Но подумали вы именно так.

Я открыла рот, закрыла. Потому что – чёрт – он был прав.

– Я думала, что вы слишком опасны, – призналась наконец.

– Это ближе к истине.

– И вас это радует?

– Нет, – спокойно сказал он. – Просто я давно не притворяюсь безопасным.

Вот и всё. Разговор, после которого нормальная женщина должна была сделать два шага назад, восстановить дистанцию и молиться всем богам трудового законодательства. Вместо этого я поймала себя на безумной мысли: а что, если именно поэтому он и безопаснее всех остальных? Потому что не притворяется.

К счастью, в этот момент в дверь постучали. Вошла Орлова, окинула нас взглядом, оценила атмосферу как человек, видевший многое, и сухо сказала:

– Если вы уже закончили ваш филиал молчаливой катастрофы, у нас через семь минут совещание с инвестиционным блоком.

Я готова была её расцеловать. Хотя нет – после утреннего состояния моего организма слово «расцеловать» вообще лучше временно исключить.

Совещание прошло в режиме «все устали, но делают вид, что это стратегическая бодрость». Я сидела справа от Гранта, вела краткий протокол и старалась не слишком внимательно замечать, как он держит ручку, как слегка хмурится, когда раздражён, и как одним взглядом затыкает людей эффективнее, чем другие – криком. К концу второго часа в переговорной стало душно. Один из директоров слишком долго мялся с докладом по инвестициям в технологический актив, и Грант, не выдержав, произнёс:

– Если вы ещё раз скажете «в перспективе», я решу, что в настоящем у вас пусто.

Я опустила голову, чтобы скрыть улыбку.

– Мирская, – тут же сказал он. Чёрт.

– Да?

– Не смейтесь. Это дисциплинирует остальных хуже, чем мои комментарии.

Я медленно подняла взгляд.

– Тогда, возможно, это полезный управленческий инструмент.

Вокруг замерли. Кто-то явно решил, что сейчас мне конец. Но Максим только коротко посмотрел на меня и сказал:

– После совещания зайдёте. Обсудим ваши инструменты.

Сухо, ровно. И почему-то от этих слов у меня опять пересохло во рту.

После совещания я вошла в кабинет уже с ощущением, что сама себя когда-нибудь уволю. Грант не сидел за столом, он стоял у окна, снял пиджак, ослабил верхнюю пуговицу рубашки. Господи. Как же мало у некоторых мужчин совести.

– Вызывали? – спросила я.

Он обернулся.

– Вы специально всё время пытаетесь сбить мне рабочий ритм?

Я застыла.

– Что?

– То спорите, то смотрите, то делаете это своё лицо «я сейчас останусь в рамках приличия, но только потому что у меня трое детей».

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

– Вы слишком самоуверенны.

– Я наблюдателен.

– Это почти одно и то же в вашем исполнении.

Он подошёл ближе. Снова. У нас определённо начиналась опасная привычка к этим сокращающимся дистанциям.

– Алина, – сказал он тихо. – Давайте договоримся. Пока вы не закончите процесс с мужем, пока дети не перестанут жить в состоянии турбулентности, пока вы сами не начнёте дышать спокойно – я ничего не буду от вас требовать.

«Ничего». Удивительное слово.

– А если я сама… – начала я и осеклась. Его взгляд потемнел.

– Не надо продолжать фразу, если вы не готовы услышать ответ.

Я не была готова. Совершенно. Но почему-то спросила:

– Почему вы так уверены, что у вас будет ответ?

Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами оставалось слишком мало воздуха, слишком мало здравого смысла, слишком много того, что нельзя трогать.

– Потому что я уже очень давно сдерживаюсь, – сказал Грант.

У меня подогнулись колени. Честно. По-настоящему.

– Максим…

– Да?

– Нельзя.

– Знаю.

– Нельзя так на меня смотреть.

– А как можно?

И в этот момент я поняла, что пропала окончательно. Потому что если мужчина задаёт такой вопрос не из игры, а из честности, – у женщины остаётся слишком мало шансов на оборону.

– Как на сотрудника, – сказала я хрипло.

Он медленно улыбнулся. Совсем чуть-чуть, так, будто понял что-то очень важное и очень безнадёжное одновременно.

– Не могу, – ответил он.

И вот это было уже слишком. Слишком честно, слишком близко, слишком. Я сделала шаг назад, ещё один.

– Я пойду работать, – сказала быстро.

– Идите.

– И… спасибо.

– За что на этот раз?

Я посмотрела ему в глаза.

– За то, что вы не Илья.

Он замер. Улыбка исчезла.

– Это самая странная благодарность, которую я слышал, – произнёс он тихо.

– Но очень искренняя.

И вышла, пока не случилось то, после чего пришлось бы либо уезжать из страны, либо срочно менять моральный кодекс. Потому что ещё полминуты – и я бы его поцеловала. Прямо в кабинете, прямо посреди рабочего дня, прямо как женщина, которой давно слишком сильно хотелось, чтобы её выбрали не потому, что удобно, а потому что невозможно иначе. Нельзя целовать начальника. Особенно если очень хочется.

* * *

Глава 12

Игра на разрушение

Если ты думаешь, что бывший муж, поймав отказ, красиво отступит и займётся своей любовницей, – значит, ты никогда не была замужем за мужчиной с комплексом бога и бюджетом на адвокатов. К пятнице Илья перешёл к следующему этапу. Он начал бить по репутации.

Сначала невинно. Одна из мам в новой школе Леры вдруг слишком заинтересованно спросила меня у входа: «Ой, Алина, а это правда, что вы теперь работаете… у Гранта? Просто столько слухов ходит. Москва же маленькая». Я посмотрела на неё так, что она сама поняла: если хочет дожить до родительского собрания, тему лучше не развивать. Но было поздно. Я уже всё поняла. Потом позвонили из одного агентства, где я когда-то оставляла резюме «на всякий случай», и почти шёпотом уточнили, не хочу ли я «прояснить информацию о причинах ухода из предыдущей семейной структуры». А вечером Женя скинула мне ссылку на пост в телеграм-канале светской хроники.

Без имён. Но с намёками, узнаваемыми любым, кто хоть раз видел нас с Ильёй на фотографиях. «Жена известного бизнесмена, недавно покинувшая семейный дом, стремительно нашла утешение в офисе другого миллиардера. Интересно, сколько в этой истории любви и сколько – грамотного трудоустройства?» Я смотрела на экран телефона и чувствовала, как внутри всё медленно закипает. Не потому, что про меня писали – плевать. А потому что это могло ударить по детям. По Лере, по Егору, по Миле. Потому что подростки читают всё, мамы в чатах пересылают всё, а мужчины вроде Ильи очень любят формулировки «я ведь ничего не делал, просто люди говорят».

Я уже набирала Ремезова, когда пришло короткое сообщение от Орловой: «К Гранту. Срочно». И я вдруг поняла: он уже в курсе. Конечно.

В кабинете у Гранта было холоднее обычного. Не физически, а атмосферно. Так бывает перед тем, как кто-то очень влиятельный принимает решение кого-то закопать. Он стоял у стола, на экране ноутбука – открытый тот самый пост.

– Это ваш муж, – сказал Максим без приветствия. Не спросил, утвердил.

– Да.

– Доказуемо?

– Почти наверняка нет напрямую. Но стиль его.

– Понятно.

Он закрыл ноутбук.

– С этого момента всё, что касается ваших внешних упоминаний в контексте компании, уходит через наш юридический департамент. Орлова уже готовит реакцию.

– Не надо.

Он медленно поднял на меня взгляд.

– Что значит «не надо»?

– Это личная история. Я не хочу втягивать в неё компанию ещё сильнее.

– Поздно, – спокойно сказал Грант. – Ваш муж уже втянул.

– Но если мы сейчас начнём давить официально, он только…

– Алина, – перебил он тихо, – вы всё ещё пытаетесь вести себя красиво с человеком, который уже перешёл к грязной тактике.

Я сжала пальцы.

– Я не красиво. Я осторожно.

– Нет. Вы по инерции щадите того, кто вас не щадит.

Вот тут мне захотелось на него заорать. Не потому что он был неправ, а потому что был слишком прав.

– Вы не знаете, каково это – когда на кону дети, – сказала я резче, чем собиралась.

Тишина. Ошиблась. Сильно. Потому что выражение его лица не изменилось, но взгляд стал таким закрытым, что я сразу поняла: попала куда-то очень глубоко.

– Вы правы, – сказал он спустя секунду. – У меня нет троих детей. Холодно, ровно, смертельно вежливо.

Чёрт.

– Максим, я не это…

– Я понял, что вы имели в виду.

– Нет, не поняли. Я просто…

– Вы просто защищаете свою территорию. Это нормально.

И снова – то самое. Не крик, не упрёк. Хуже. Дистанция. Я сделала вдох, потом ещё один.

– Простите.

Он молчал.

– Я не хотела…

– Я знаю.

– И всё равно сказала.

– Да.

– Вы поэтому сейчас на меня так смотрите?

Вот тут он всё-таки двинулся. Медленно обошёл стол, остановился напротив.

– А как я на вас смотрю?

– Как будто уже пожалели, что вообще в это влезли.

Его лицо чуть изменилось. Наконец. Тень усталости, раздражение и что-то ещё, чего я не смогла считать.

– Алина, – произнёс он тихо. – Если бы я хоть раз в жизни жалел о том, во что влез, у меня не было бы этого холдинга. И вас сейчас здесь тоже бы не было.

У меня пересохло во рту.

– Тогда почему вы так злитесь?

Он молчал секунду.

– Потому что вы всё ещё думаете, будто обязаны справляться одна.

И это было последней каплей. Не слёзы – нет, со мной уже не так просто. Но что-то внутри дрогнуло так сильно, что я на секунду отвернулась к окну. Потому что если бы не отвернулась – он бы увидел слишком многое.

– Я не умею иначе, – сказала тихо.

За спиной шаги. Близко.

– Умеете, – ответил Грант. – Просто вам никто не показывал, как выглядит помощь без цены.

Я закрыла глаза. Вот за это его и надо было запретить. Не за глаза, не за голос, не за опасную мужскую собранность. А за такие фразы. Потому что именно после них женщинам вроде меня особенно хочется сделать самую большую глупость в жизни – поверить.

Юридический отдел сработал жёстко. Пост исчез к вечеру, канал внезапно выпустил другое сообщение – гораздо более осторожное, про «необходимость уважения к частной жизни», – а ещё через час Ремезов прислал мне одно короткое: «Ваш бывший нервничает. Это полезно». Я сидела в своей временной квартире на кухне, читала это сообщение и впервые за много дней улыбалась без горечи. Пусть нервничает. Пусть впервые в жизни почувствует, что не все двери открываются его фамилией.