Текст книги "Полукровка"

Автор книги: Елена Чижова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 10

 1

Мама тушила котлеты. Дядя Наум почти не мог глотать, поэтому готовили мягкое. Чистая пол-литровая банка, накрытая марлечкой, стояла на кухонном столе.

– Как он? – Маша спросила равнодушно.

– Плохо! – мама сокрушалась. – Тетю Цилю жалко, – расправляя марлю свободной рукой, она процеживала морс.

– И когда заступаешь? В ночь? Или утром?

Папин брат умирал. Каждый день мама ходила в больницу. Они дежурили попеременно: мама и дядина жена.

– А помнишь, тетя Циля подарила мне платье? Серое с красными пуговками? – Маша вдруг вспомнила.

– Какое платье? – мама отмахнулась. – Иди, не мешай.

– Ну как же, на какой-то праздник. Мне было лет семь.

Мама доставала котлеты и укладывала в баночку:

– Циля всегда хотела девочку: Ленька – сын. Приятно купить девчачье, – мама нашла объяснение.

– Наверное, дорогое? – Маша опустила глаза.

– Ну... По сравнению с их обычными подарками... – мама заворачивала крышку. – Всю жизнь дарили копеечное. Господи! – мама спохватилась. – Оставь меня в покое! Не помню, – она отреклась решительно. И от памяти, и от слов.

– Как ты думаешь, – Маша продолжила настойчиво, – если что-нибудь случится с тобой?.. Они тоже будут такходить?

– Кто? – мама обернулась, словно ее застали врасплох.

– Не сомневайся. Не будут, – Маша произнесла прямо в застигнутые глаза.

– Я же не для этого, я для папы, – мамины движения стали суетливыми. – Боже мой, – она присела на табуретку. – У Цили что ни год, то похороны: сначала мать, потом отца, теперь вот... – не замечая того, мама говорила о дяде Науме как о деле решенном.

Отвернувшись к окну, Маша думала: с родителями всегда так. Никогда не отвечают по сути. «Ходят вокруг да около. Не хотят думать. Или не умеют». Она почувствовала холодное презрение. По сутивсегда отвечал брат, но теперь, когда он связался с пионеркой...

– Знаешь, – мама вытерла руки о фартук. – Последнее время стала уставать. Так посмотреть, ну что я такого сготовила? Помнишь, как раньше, когда на праздники? Стояла у плиты по двое суток... – об этом она вспоминала с удовольствием.

Эти праздники Маша помнила отлично. Хлопоты, которые начинались задолго. Мама бегала по магазинам, доставая самое необходимое. Вываривала ножки на студень, крошила горы салатов. На кухонном шкафчике стояла бадья с тестом. Улучив момент, Маша отрывала сырые клочки. В ванной плавала живая рыба. Умирая в неволе, она становилась особенно нежной на вкус.

– Тогда еще можно было, в Елисеевском, – мама оживилась, вспоминая.

– А потом?

– Потом?.. Потом уже нет. Рыба только мороженая...

Маша поморщилась:

– Я не об этом. Теперь никаких праздников. Встречаются только на похоронах.

– Да бог с ним! Давняя история, – мама взялась за баночки.

– Знаешь, что мне не нравится? – Маша прислушалась. Панька, ползущая в ванну, шаркала за дверью. Последнее время она сдавала на глазах. – В нашей семье слишком много давних историй, –Маша переждала шарканье. – Только потом почему-то оказывается, что все они совершенно свежие. Прямо как живая рыба.

– Ну зачем тебе это?.. – мама начала неуверенно. – Тогда... В общем, должна была родиться Татка. От родственников я скрывала...

– Почему? Ты что, нагуляла в подворотне?

– Конечно нет, господи... От законного мужа, – мама говорила сбивчиво, словно оправдывалась. – И живот такой аккуратненький. До семи месяцев совсем незаметно...

Снова она отвечала мимо, как будто специально обходила главный вопрос.

– А потом после лета пришли Макс с Борисом и сразу заметили. Знаешь, они поразились так, будто я и вправду... – невозможная мысль о подворотне залила мамины щеки.

Маша усмехнулась.

– Ну вот, – мама вздохнула, – сели, я подала обед, и они стали говорить, что второй ребенок – неприлично, в наше время никто не рожает, и все такое... А я послушала, а потом говорю: так что прикажете? Сделать аборт? А они молчат и жуют. А потом, дескать, можно и аборт. Тогда я встала и говорю: убирайтесь из моего дома, явились учить меня всем кагалом! А папа, – казалось, она сейчас заплачет, – побежал за ними... И когда родилась Татка, не поздравили. Папа очень страдал. Потом как-то ушло, сгладилось, но праздников я больше не устраивала.

– И как ты думаешь, почему? – Маша спросила высокомерно. – А потому. Пока один ребенок, женщину бросить легче. С двумя – труднее. – Втайне Маша надеялась, что мама начнет возражать. Но она кивнула:

– Они и с тобой-то смирились с трудом. Считали, что отцу я не пара. Ты уже родилась, а они все мечтали... – мама говорила с горечью.

– Так и сказала, всем кагалом? – Маша засмеялась.

– Перестань, ничего смешного... До сих пор стыдно, – она призналась тонким, беззащитным голосом.

Сердце рванулось и замерло.

– Да ладно тебе! – Маша хлопнула ладонью по столу. – Что нам до них? У нас своя семья.

– Все равно... Папа страдал, мучился, – мама улыбнулась через силу.

Тень Паньки, доживавшей свои последние дни, шевелилась в ванной.

2

Наум умер через неделю. Тетя Циля едва успела уйти, когда он открыл глаза и позвал. Последние дни вообще не приходил в себя, а теперь вдруг позвал, мама рассказывала: «Зовет, а глаза мутные». Она как раз стояла у кровати, вынимала баночку с морсом – едуон уже не глотал. Так бы и не расслышала, если бы отошла к раковине. Шевелит: «Циля, Циля», – а мама говорит: Циля ушла, скоро придет, это я, Тоня, а он снова – Циля, Циля...

– Знаешь, – она рассказывала, – последние дни стал похож на папу в молодости, уши оттопыренные, волосы слиплись, тоже чуть-чуть рыжеватые. Я однажды даже обмолвилась: Миша, говорю, Миша, а потом испугалась и говорю, Миша обещал прийти в воскресенье, повидаетесь, а ему все равно – не слышит. Эти больницы наши, я уж насмотрелась, раковых не лечат. Кладут умирать...

– А что делать? Рак. Разве он лечится? – Маша поглядывала на соседский кухонный стол.

– Все равно лечить, – мама ответила неуверенно. – Когда-то я хотела стать врачом, хирургом. – Мечта, родившаяся в юности, прилила к щекам, как кровь.

– И чего не стала? Это какой год? – она прикидывала. – Сорок девятый, пятидесятый... Ты – русская. Тебя бы приняли.

– Да что ты! – мама махнула рукой. – И кто бы меня кормил? Отец погиб, мама умерла в блокаду, бабушка старенькая, иди, говорит, работать, я и пошла – в булочную. Конечно, надо было. На вечерний, как-то совмещать. Только подсказать было некому, – мечтательный румянец сошел со щек.

– Ты стала бы отличным врачом, – Маша сказала тихо.

– Правда, правда! – мама откликнулась благодарно. – Даже теперь, в больнице... Мне кажется, я чувствуюболезнь. Только знаний нет. Чувствовать мало, – мама говорила с сожалением.

– Чувствовать мало, – Маша повторила, думая о другой болезни, которую она тоже чувствует, но не знает, как лечить. – Папе расскажешь? Ну... Что он принял тебя за тетю Цилю...

– Зачем же... – мама покачала головой. – Он и так переживает.

– А вообще... Могла бы не признаваться. Пусть бы думал, что ты – Циля. Все равно не различал.

– Вот это – нет, – мама отклонила решительно, – и так стал похож на папу, а тут еще я. Очень плохая примета. А вообще ужасно похож, – она заговорила шепотом, – прямо одно лицо.

– Ага, плохая, – Маша подтвердила злым голосом, – а тут как раз бог Перун. Глядь с небес, оно бы и запало.

– Бог – не бог, а что могла, я для них сделала, – мама поднялась непреклонно.

Отцу уже сообщили. Кто-то из родственников позвонил на работу. Домой он вернулся поздно, осунувшийся, с серым лицом.

– Оставь, не трогай, – мама шепнула сердито, не прощая дневной выходки.

Отец заговорил сам. Сказал, что похоронами займутся Леня с Иосифом. Хотели на Преображенское, но старогоместа нет, а нового не добьешься.

– Преображенское, это какое? – улучив момент, когда мама вышла, Маша все-таки спросила.

– Еврейское, – отец пояснил неохотно, как будто в этих делах она была посторонней. Острая щетина, выбившаяся на щеках, старила его лицо. Он сидел, вздернув плечи. Глаза, смотревшие мимо, не видели ни дочери, ни жены. – Самый младший. Наум – самый младший. Из нас из всех, – сказал, и глаза возвратились.

В субботу поднялись рано: до Южного ехать через весь город. Невзрачный львовский автобус подвез к самым воротам. Выбравшись наружу, Маша огляделась: впереди, сколько хватало глаз, лежало ровное пространство, свободное от деревьев и домов. Ворота, распахнутые настежь, открывали дорогу. По обеим сторонам стояли приземистые постройки. У ворот жались люди, собирались стайками. Те, кто приехал на рейсовых автобусах, ходили от стайки к стайке, искали своих.

Ветер, гулявший по полям, задувал под ноги. Запахнувшись покрепче, Маша пошла за родителями.

Площадь, на которую они вышли, напоминала привокзальную, какого-нибудь небольшого городка. Там, за воротами, уже формировали составы, состоящие из маленьких вагончиков. В каждом помещался один-единственный пассажир. Сегодня, в день торжественного отправления, ему дарили букеты. Люди, хранившие молчание, смотрели одинаково тусклыми глазами. Маша ловила взгляды, не различая лиц. Их лица были пустые и одинаковые.

Не дойдя до ворот, отец свернул в сторону. Человек тридцать-сорок стояли чуть поодаль, тревожно озираясь. Он подошел и встал рядом. Только теперь Маша опознала своих. Они разговаривали вполголоса, до нее долетали обрывки фраз:

– Да о чем ты говоришь!

– Конечно, на Южном лучше.

– По крайней мере, могилы охраняют, – чей-то голос звучал неуверенно.

«Охраняют? О чем это?.. Какие-то глупости!» – Маша думала раздраженно.

Отец пожимал протянутые руки. Оборачиваясь во все стороны, Маша кивала. Многих она узнавала сразу, некоторых видела в первый раз, но на всякий случай все равно здоровалась. Леня, сын дяди Наума, неловко подошел сбоку, и, обернувшись на тихий голос, Маша прикусила губу. Тоска, глядевшая из его глаз, была смертельной.

– Привет. Давно не виделись, – он сказал и улыбнулся беспомощно, и эта улыбка полоснула по сердцу.

– Идем в ритуальный зал, гроб уже там, я узнавал, – Иосиф объяснял, обращаясь ко всем. – Потом дадут специальную тележку, на которой возят, а мы пойдем следом до самой могилы.

Его речь была распорядительной и спокойной, но чтото дрожало в голосе, как будто голос, произносящий правильные слова, жил отдельно от этих слов. Те, кто готовился идти, слушали и кивали, но как-то неуверенно, как будто, собравшись на этой площади, не могли понять, кудаих ведут. Нет, конечно, если бы спросили, они ответили бы правильно, но то, что глядело из их глаз, было тоской подступающей смерти, как будто они вступали в другиеворота, за которыми их лица уже сливались с сотнями тысяч других. Но они не хотели об этом думать, чтобы не подсказывать смерти, а шли доверчиво и послушно, потому что подозрение, выказанное перед лицом смерти, означало бы саму смерть.

«Нет. Нет. Не я. Бежать», – стучало пулеметной очередью, но Маша шла со всеми, ступая обреченно.

В эти ворота она вошла последней.

С той стороны ограды, словно расчерченные по линейке, лежали ровные дорожки. Пыльную площадь опоясывали ряды продолговатых клумб.

Маша оглянулась и увидела запертые ворота, за которыми крякали гудки паровозов и собирались гортанные голоса. «Поздно». Кто-то, еще неразличимый издалека, шел, поигрывая тростью, двигался им наперерез. Она закрыла глаза, уже предчувствуя острие трости. Оно должно было упереться в ее грудь.

Шаги прошаркали мимо, и, собравшись с силами, Маша открыла глаза. Рабочий нес лопату, держа ее на отлете. Его ноги тонули в грязных кирзовых сапогах. Судя по всему, он направлялся в контору.

Родственники, опередившие Машу, успели войти в ритуальный зал. Из дверей лилась тихая траурная музыка, такая же, как в крематории, поглотившем Панькину мать.

Могильщики возглавляли процессию. Тетя Циля, одетая в черное, медленно ступала за телегой. Две женщины вели ее под руки. Ленька, приотстав от матери, шел по обочине дорожки. Над полем, разграфленным могильными квадратами, дрожали прутья воткнутых деревьев. Серые одинаковые раковины лежали по обеим сторонам. Они обозначали изголовья гробов, закопанных в землю. Впереди, за границей последних захоронений, открывался голый участок. Процессия остановилась. Пласты земли, вывернутые наружу, лежали у огромных кротовьих нор.

Взявшись с углов, могильщики подтащили телегу. Крякнули, снимая гроб.

Маша подошла, ступая осторожно.

Кротовья нора была заполнена до краев. Вода, поднявшаяся из земли, лежала черным зеркалом.

– Ой-ой-ой! Что же это?.. – кто-то из женщин всхлипнул едва слышно, и тетя Циля заплакала громко.

– Как же так? Товарищи! Так же нельзя, – отец обращался к кладбищенским рабочим. Могильщики стояли, опершись на черенки лопат. Жалко взмахивая рукой, он убеждал их в том, что вода – дело неслыханное, конечно, низкий участок, но можно ведь как-то откачать. Он говорил, волнуясь, но сдерживал себя, и все, стоявшие на краю могилы, дожидались с надеждой. Рука отца, то и дело вздрагивая, поднималась, касаясь лба.

Молодой могильщик отошел в сторону. Стоял поодаль, недовольно поглядывая. Старший слушал, не перебивая:

– Всё? – он перехватил лопату в левую руку.

Отец кивнул. Пальцы пробежали по лбу, покрывшемуся легкой испариной.

– Значит, так, – могильная лопата вошла в землю на полштыка. – Или кладем и засыпаем, или уходим. Не нравится – ройте сами. У нас дел невпроворот.

Улыбка, осклабившая губы, тлела презрением. Он обернулся к напарнику и стер ее с лица тыльной стороной.

– Документы у тебя? – через головы родственников Маша обращалась к Иосифу.

Он шарил во внутреннем кармане. Маша взяла и сунула в сумку:

– Ждите здесь.

Печатая шаг, она двигалась к кладбищенским воротам, словно и вправду была птицей, которая может пролететь между скал.

Дверь в контору была открыта. В первом помещении, украшенном металлическими венками, дожидались посетители. Очередь вела себя тихо. Рванув на себя дверную ручку, Маша вошла.

Хозяин кабинета был одет в черную кожу. Подо лбом, выступавшим буграми, сидели тяжелые глаза. Подойдя к столу, она выложила документы. Пальцы потянулись лениво:

– Ну? – он пролистал и откинул в сторону. – Могила оформлена, печати стоят. Можете хоронить.

– Там вода. Так же нельзя. Разве можно в воду? – она повторила отцовские слова.

– Низкий участок. Могилы роют с вечера. За ночь вода подымается, – лобные бугры ходили желваками.

– Но можно же как-то откачать... – она слушала свой жалкий голос.

– Я, что ли, пойду откачивать? Не желаете в воду, везите в крематорий, – глумливая улыбка тронула его рот. Покрутив на пальце золотое кольцо, он пододвинул другие бумаги. – Всё! Разговор окончен, – тяжелый взгляд смотрел мимо, словно в комнате не было живых.

Машина рука дрогнула и коснулась лба. Пальцы, скользнув по виску, добежали до верхней губы. В ноздри ударил запах мерзлого грунта. Она узнала этот запах. Перед могильщиком, закованным в золото, ее руки пахли так же, как пальцы профессора, поднявшегося из лагерной земли.

Тошнотворная вонь отдалась в глубине под желудком, и, положив пальцы на горло, она заговорила. Кровь, ходившая под спудом, нашла выход: грязные слова, рожденные волчьей пастью, играли в звериных связках.

Могильщик слушал внимательно. Тень, похожая на радость, легла на вздутые бугры. Мертвые глаза сверкнули живым восхищением: девка, не пожелавшая хоронить в воду, говорила на правильномязыке.

Он усмехнулся и подтянул к себе могильные документы:

– Участок шестнадцать. Там, блядь, сухая. Оформишь в конторе – я распоряжусь.

– Сейчас едем на поминки, – мама склонилась к ее плечу. Институтский автобус остановился на перекрестке. Водитель пережидал красный свет. – Вообще-то... поминки у нихне принято, – мама шепнула едва слышно. – Ой, боюсь, папа перенервничал, выпьет лишнего, – в первый раз она разговаривала с дочерью как с равной. – Может, ты ему скажешь?

Тетя Циля, сидевшая впереди, обернулась и закивала благодарно: благодарила за сухую могилу. Маша вспомнила клетчатое платье и подумала: я отдала долг. Им, не признавшим ее сестры, она должна была одно-единственное платье, украшенное красными пуговками.

В квартире, куда они приехали, хозяйничали тети-Цилины подруги. Столы были накрыты. Тетя Циля пригласила садиться и ушла к себе.

– Циля совсем измучилась, – мама шептала над ухом.

Маша вспомнила и пробралась к отцу.

– Мама просила, чтобы ты не очень-то... – она кивнула на череду бутылок.

– Молодец. Девка-гвоздь!

Так он хвалил ее только в детстве. Теплая волна хлынула в сердце, и, справляясь с собой, Маша ответила:

– Ладно тебе. Я же понимаю. Брат.

Общий разговор не складывался. Выпив за землю, которая должна стать пухом, Маша поднялась и вышла в коридор. Из кухни несло съестным. Кухонный пар покрывал стекла беловатой испариной. Пощелкав выключателями, она приоткрыла дверь.

На деревянной доске, положенной поперек ванны, сидел мужчина лет тридцати.

– Простите, – Маша отступила.

– Прошу, прошу... Нисколько не помешали. Скорее наоборот, – веселые глаза смотрели с любопытством.

– Вы... Тоже мой брат?

Время от времени полку аргонавтовприбывало. На семейной сцене появлялись приезжие братья.

– Надеюсь, что нет. Хотя, – он продолжил безо всякой связи, – сегодня главная героиня – вы. Все только и говорят о вас и вашем подвиге, – внятный ленинградский голос, изломанный легкой манерностью, звучал иронично. – Своим беспримерным героизмом вы оттеснили в сторону покойного.

«Нет, точно не приезжий».

Вялые кисти его рук сошлись на груди. «Не волк. Этот – травоядного племени». Продолговатое лицо усугубило сходство: его тотемом был кенгуру.

– В сторону? И в какую? – Маша ответила в тон.

– Ну...

Он замешкался, и она опередила:

– Меня зовут Мария.

– Начало многообещающее, – он улыбнулся. – Увы, не могу соответствовать. Больше того, в известном смысле иду поперек: Юлий, – привстав с доски, он поклонился вежливо и церемонно.

– И кем вы мне приходитесь? – Смысл его речей оставался туманным.

– Я, – он усмехнулся, – сын Екатерины Абрамовны, ближайшей подруги тети Цили. Мать моя, урожденная Циппельбаум, позвана в ваше изысканное общество в качестве добровольной прислуги. Мне, ее отпрыску, тоже нашлось местечко, правда, не очень теплое. Использовали в качестве мерина, – он поднял губу, обнажив передние зубы.

– Что-то я не заметила вас на кладбище, когда они тащили телегу.

– О, – Юлий махнул рукой, – для кладбищ я не годен. Исключительно на продуктовых дистанциях. Чего не скажешь про вас. Кстати, сколько вы там заплатили?

– А что, без денег не справиться?

Это травоядное явно переступало черту.

– Без денег? Увы... Есть такой грех. Однако, – верхняя губа дрогнула, – если желаете, перед вамия готов ответить за все грехи нашего все еще богоспасаемого государства...

– Этим сукам я ничего не платила, – она ответила спокойно и ясно, прямо в травоядные глаза.

– Верю, ибо абсурдно, – он кивнул, сохраняя серьезность. – Хотя и полагаю, что подвиг дался вам тяжело.

За стеной чей-то голос рассуждал громко и пьяно: «Надо было найти ход– на Преображенское».

Маша поморщилась.

– Вам не нравятся подобные сборища? – Юлий уловил гримаску.

– Пойдемте. А то сидим здесь. Как-то нехорошо...

– Как пожелаете, принцесса, – он согласился покорно.

В комнате стоял ровный гул. Присев с краешку, Маша прислушалась. Обсуждали текущие дела. Дядя Макс рассказывал о дачных участках, которые распределял их завод: Орехово или Малая Вишера. Он отдавал предпочтение северным территориям. Тети Цили за столом не было.

«Странно, – она подумала, – умер их брат... Как я и Татка».

Этого она не могла себе представить. Случись такое, она не открыла бы рта.

– Может, пойдем? – она подошла к матери. – Тетя Циля, наверно, устала...

– Надо посидеть, отец обидится, – мама ответила шепотом.

Те, кого Иосиф прозвал аргонавтами, сидели за боковым столом. Братья, к которым Маша не испытывала особых родственных чувств. Если не считать Иосифа.

«Если я умру, они все явятся на похороны...» Она поймала Ленькин взгляд. За общим столом он сидел молча. Маша подошла и встала за его спиной.

– Ну не знаю! Это ты здесь– ученый. А там –кто его знает? – Гена развел руками. – Неизвестно, как сложится...

– Да ладно тебе! – Вовка сморщился. – Всяко лучше, чем здесь.

Женщины собирали посуду. Маша вызвалась помочь.

На кухне, принимая стопку грязных тарелок, рыжеватая женщина улыбнулась:

– Спасибо, Машенька. Вы очень милая девочка, я на вас любуюсь. Меня зовут Екатерина Абрамовна.

– Урожденная Циппельбаум? – Маша спросила и осеклась.

– Как? О господи! – рыжеватая женщина засмеялась. – Нет-нет. Моя девичья фамилия Бешт.

– Давайте я помою, – Маша отвернулась к раковине, кусая губы.

– Ба! Гляжу и не верю: принцесса крови в рядах прислуги, – Юлий стоял в дверях. – Воистину буржуазная революция!

– Ах вот оно что! Вот кто наплел про мою девичью фамилию! Машенька, не верьте ни единому слову, этот человек – врун и демагог, – Екатерина Абрамовна любовалась сыном.

Освободив уголок стола, она расставила чашки:

– Машенька, Юля, садитесь, попейте чаю! Там еще выпивают – не приткнешься.

– Не удивляйтесь, – Юлий поймал Машин взгляд. – Так бывает, когда женщина не получает желаемого. Моя мать всегда мечтала о дочери, но родился я. Делать нечего, пришлось как-то выкручиваться. Кстати, будьте осторожны, этого сокровенного желания она так и не утолила. Теперь вот и к вам приглядывается.

– Юлий, ты дурак! – рыжеватая женщина отвечала с нежностью.

– А вот это, маман, вы зря! Грубые слова. Фи! Мария эдаких и не слыхивала, – Юлий подсел к столу. Его губы шутили, но глаза хранили серьезность.

– Вы, наверное, устали? – Екатерина Абрамовна обращалась к Маше.

– Да, шумно, – Маша ответила вежливо. – А потом, знаете, эти... – она помедлила, – разговоры...

– А что вы хотите: поминки. Где же еще поговорить... – Юлий размешивал чай.

– А моя мама, – Маша начала с напором, – сказала, что у евреев поминки не принято.

– Так то ж у евре-ев... – он протянул.

Маша оглянулась растерянно.

– А я вас предупреждала, – Екатерина Абрамовна подхватила пустой поднос. – Хотите слушать – слушайте. Что касается меня, возвращаюсь к своим прямым обязанностям. Иду собирать посуду, – ее глаза лучились радостью.

Маша отставила чашку:

– А разве вы?.. – она отлично понимала, что ведет себя глупо, но не могла сдержаться.

– ...Не еврей? – Юлий подхватил, помогая. – Еврей. Да. В каком-то смысле. На Западе это называется этнический. Теперь уже не вспомню, но кто-то из западных авторов писал: как только евреи отказываются от своих странныхзаконов, уже во втором поколении они становятся христианами. Конечно, если поблизости есть христиане. Принимая эту точку отсчета, я, кажется, даже третье.

– Вы хотите сказать, они тоже?.. – Маша кивнула на тонкую стену, пропускавшую громкие голоса.

– Во всяком случае, не христиане. Боюсь, у западного мыслителя просто не хватило опыта, чтобы окончательно обобщить. Я же этот опыт имею. Поэтому полагаю так: они – нормальные советские люди, и этим, слава богу, все сказано. В нашем случае второго поколения дожидаться не приходится. Процесс начинается и заканчивается на первом.

– Глупости, – Маша отрезала. – А государство? Почему же оно ведет учет?

– Ведет. Причем строжайший, – он потянулся к чайнику. – Но это, поверьте мне... недоразумение. Наше государство само – трость надломленная...

Он сказал, и Маша вздрогнула. Тень того, кто шел по кладбищенской площади, мелькнула и погасла.

– ...А кроме того, оно – замысловатый гибрид: мещанский интернационал, замешанный на первобытной мистике. Примечательное сочетание, взрывчатое, своего рода порох, – теперь он говорил серьезно. – Хотя пороха они как раз и не выдумали. Да. По государству и граждане – наши с вами соотечественники. Впрочем, – он как будто опомнился, – пожалуйста, не обращайте внимания. Вы спрашивали: евреи ли те, кто собрался в соседней комнате? Отвечаю: возможно, среди них и встречаются евреи, но большая часть, увы...

«Мещанский... первобытной... мистика...» – то, о чем она догадывалась, он считал вопросом решенным. Если бы не этот тон, который ужасно злил.

– На вашем месте, – Маша начала непримиримо, – я бы не стала... В любом случае, я защищала бы своих...

– Но я, собственно... Вы неверно понимаете... Я мог бы объяснить... – Юлий заговорил торопливо, глотая окончания фраз.

– Не беспокойтесь. Я – полукровка. Меня совсемне касается, – она тряхнула головой и поднялась.

Рыжеватая женщина вошла в кухню с подносом грязной посуды:

– Машенька, вас ищет ваша мама, но прежде чем вы уйдете, я хотела бы взять с вас слово. Вы должны обещать, что придете ко мнев гости...

– Спасибо. Как-нибудь обязательно, – она не смотрела на Юлия.

От родителей Маша приотстала. Они уже вышли во двор. На выходе из парадной ее догнал Иосиф. Придерживая дверь, брат улыбнулся:

– Ну брось ты, Машка! Честное слово... – он желал мира.

– Что же ты один, без своей невесты? – Маша съехидничала.

– Знаешь, – Иосиф покачал головой. – Эта... – он подбирал слово, – твоя непримиримость... Можно подумать, тебе лет пятнадцать. Самой уже пора – с женихом.

Маша хлопнула дверью. Подвыпивший отец стоял в окружении родственников.

– Ты не знаешь, – Маша обернулась к брату, – что за странное имя – Юлий?

– Ничего странного, – Иосиф оглядывался, пытаясь найти своих родителей. – Плод еврейской эмансипации. Юлий – это Иуда.

– Так я и знала, – забыв о похоронах, Маша засмеялась громко.