Текст книги "Сука"

Автор книги: Елена Радова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 13

Ах, как она ошибалась! У нее ведь еще оставалась работа. Любимой ее назвать было нельзя: как можно любить бизнес по-русски, он бездарен, нахален, весьма примитивен.

Она любила людей, с которыми работала. Это случилось не сразу. Несколько лет подряд Ольга настойчиво и плавно избавлялась от тех, кто был ей неугоден. Она патологически не терпела конфликтов, ссор, всегда ведущих к взаимным обидам. Избавиться от людей, которые ее не устраивали, можно, конечно, было и в два дня.

Она же медленно подводила их к решению уйти из фирмы так, что они считали, что это было их собственное желание.

В итоге имела рядом с собой друзей-товарищей: им она доверяла безоговорочно, те понимали ее с полувзгляда, на них можно было положиться в любых ситуациях. Все они были очень разные, и их действительно объединяло лишь общее дело, которое выполняли они, следуя мушкетерскому девизу: один за всех, и все за одного.

То есть каждый, безусловно, занимался своим конкретным участком работы. В тревожные же, опасные моменты они были все вместе, независимо от того, был ли участник любого конфликта на стороне – их человек – прав, не очень, а то и вовсе спровоцировал неприятность по причине независимости своей натуры, рвущейся наружу всегда в самый неподходящий момент.

Все выяснения подробностей были уже позже, в офисе: с криками, возмущениями, недовольством, упреками. Много раз Ольге приходилось выручать своих ребят-продавцов из цепких жадных лапок налоговой, санэпидемстанции, милиции. Это потом уже кричалось:

– Разговаривать нужно с ними по-другому. Уважительно.

– Что, задницу, что ли, лизать?

– Я лизала? Ты видел?

– Ты начальник, с тобой они по-другому говорят. А мы люди маленькие. Считается, если ты торгаш, то у тебя денег навалом. А им кушать хочется всегда, сама знаешь. А я, между прочим, бывший мичман и никому не позволю с собой разговаривать как с падалью.

– Ладно, ладно, не кипятись. Кстати, все забываю тебя спросить, а за границу ты плавал?

– Не плавал, а ходил. Плавает, Ольга батьковна, знаешь что?

– Ой, прости, неграмотная я.

– Ты разговор-то не переводи. Это когда было. А теперь...

– Ну что теперь? Давай сопли на кулак мотать. Я тоже сидела бы в своей газете, не ездила бы по всем этим ментовкам тебя выручать, взятки давать. И Игорь в своем кукольном театре Аладдина бы играл... На что только бы все жили? Думаешь, мне не надоели эти сытые, тупые рожи: чем шире морда, тем теснее ряды? Выть иногда хочется. А что делать? Найди мне интеллигентный бизнес. Только чтобы он деньги, помимо удовольствия, давал. Все мы тут собрались нереализованные да непонятые. Нужно учиться свои амбиции прятать подальше.

– В отличие от всех этих сборщиков податей я себя уважаю!

– Так это же отлично. И я тебя уважаю. И даже больше того. Люблю я вас всех, Юрочка, – с улыбкой завершала очередное разбирательство Ольга.

Потому и тянула она на первых порах с ответом на Ленкино предложение о переезде: знала, что другой такой команды на новом месте ей уже не создать.

Прошло месяца два после всех печальных событий.

В течении времени Ольга тогда разбиралась слабо – оно для нее вообще воспринималось как стоячее болото с чавкающими кочками. Перепрыгивая с кочки на кочку, она двигалась, сама не зная куда, потому что цели как таковой не было – одно безбрежное, темное, густое и вязкое пространство вокруг, в придачу довольно мерзопакостное. Цели не было, и в жизни остались одни обязанности.

Она все время ходила, держа в уме фразу фадеевского Левинсона из «Разлома»: «Но надо было жить и выполнять свои обязанности».

В жизни есть вещи, которые нужно делать, несмотря ни на что, – кормить семью, например, если никто, кроме тебя, такую обязанность исполнять не может. Эта великая миссия переносится легко, если твое существование облагорожено наличием одной или нескольких отдушин, где всегда может пожить в собственное удовольствие та самая бессмертная душа. Самой главной теперь не было. О создании новой она и не помышляла. Она чувствовала себя абсолютно одинокой. Усмехалась про себя, что даже ее ангел-хранитель на весь этот тяжелый в ее жизни период взял отпуск по собственному желанию и так ему в нем понравилось, что он продлил отдых на неопределенный срок.

Уже совершенно отчаявшись в своих безуспешных попытках отыскать Елену, сидела она, вяло перебирая бухгалтерские документы. «Ничего не понимаю – откуда взялась такая огромная сумма дебиторской задолженности?» – отметила про себя.

– Светик, дай мне расшифровку, кто у нас нынче в должниках ходит.

Их фирма практиковала отдачу товара под реализацию с последующим погашением задолженности. Сумма долга всегда находилась в рамках разумного подхода к делу. К тому же всех своих клиентов-реализаторов они знали давно, многие из них были друзьями и знакомыми учредителей. А на доступ каждой новой кандидатуры к бесплатному получению автошин, зная короткую память своих не вылезающих из казино и разных гулянок сомнительного свойства начальников, Ольга брала письменное распоряжение.

– Что-то не так, Оль? – поинтересовалась ее цветущая добродушная главбухша.

– Да просто цифра задолженности огромная, хочу понять, кто ж нам так задолжал, – ответила она, принимая список. – Кто эта – Кашаева? Чья протеже? Я лично первый раз слышу эту фамилию, да и никогда никто из баб у нас резину не брал. Погоди-погоди. Обалдеть... не устоять... берегите детей... Да она два месяца назад взяла колес на триста двадцать тысяч и с тех пор не внесла ни рубля! Почему я узнаю об этом накануне сдачи баланса? Откуда вообще эта Кашаева вылезла, и где она? Как она резину-то вывозила. «КамАЗом», что ли? Впрочем, какая разница... У меня есть подозрение, что мы больше никогда ее не увидим.

– Да успокойся ты, Оль.

– Удостоверение частного предпринимателя неси, договор, накладные.

Через секунду на стол Ольги легло бессрочное удостоверение частного предпринимателя Кашаевой Марии Алексеевны.

С фотографии смотрело на нее очаровательное остроносенькое личико, украшенное большими выразительными глазами, обнесенными частоколом длинных ресниц. Все бы хорошо в этом лице, если б оно не улыбалось. Обнажились редкие неровные маленькие зубы, не щедро брошенные его владелице при распределении господнего зубного запаса.

– Чего она улыбается-то? Как в налоговой такую фотографию приняли? И почему удостоверение бессрочное? Она что, герой Афгана, России или инвалид какой?

– Именно инвалид. У нее диабет.

– Час от часу не легче...

– Ты, Оля, не волнуйся даже. Я сейчас тебе все объясню. Думала, честно говоря, что ты сама все знаешь.

– Да ничего я не знаю о ней ровным счетом, – сказала Ольга, смотря договор и накладные. – Господи, на всех бумагах моя подпись, – тревожно заныла она, будто если бы подпись была не ее, то весь инцидент яйца бы выеденного не стоил.

– Да ты послушай меня.

– «Послушай мой рассказ про нашу Родину, про нас», – раздраженно процедила Ольга. – Что ты можешь мне сказать, родная? А вот я могу тебе сказать со всей определенностью, что эту щербатенькую фею я сейчас вижу впервые в жизни. И голову ломаю – откуда на всех документах подпись твоей покорной слуги, то бишь начальницы. То есть далеко не покорной. А возмущенной до глубины самой разъяренной души на свете.

– Но подпись-то ты свою узнаешь?

– Без сомнения.

– Так вот, отпустить ему автошины просил Геннадий Андреевич. Он с ним вместе приезжал, тебя, кажется, не было.

– Ты соображаешь, что говоришь? О ком вообще речь?

– Да имей же терпение! Геннадий Андреевич приезжал с этим мужиком – своим другом. А это удостоверение его жены...

– Чьей? Геннадия Андреевича, что ли? Он ко всему прочему еще и многоженец, вот какие ужасные подробности выясняются. А я-то, балда, сколько лет по нему с ума сходила!

– Что за некрасивая привычка – перебивать!

– Прости. Дальше рассказывай. Какая коллизия вырисовывается! Значит, у друга Геннадия Андреевича удостоверения собственного не было, и он воспользовался удостоверением своей жены. Неизвестно еще, жена ли она ему.

– Да жена. Романов сказал. Просто, понимаешь, поскольку она – диабетик, то она, кажется, даже налогов не платит со своей предпринимательской деятельности. По крайней мере у нее льготы большие.

– Понятно, уклонение от налогов – дело святое. На ентих людях земля русская стоит.

– Не уклонение, а законные основания, поскольку государством предусмотрены. Разные же вещи совсем.

– Ладно, допустим. Дальше как события развивались?

– А дальше все как обычно. Копию удостоверения отксерили, договор заключили, накладные выписали.

– На которых она, тьфу, он, да какая теперь разница, забыла расписаться.

– Да не может быть!

– Смотри сама!

– Царица небесная...

– Это ты царица полей – кукуруза. Шины отпускал Васильков?

– Кроме него, некому.

– Зови.

Появился Васильков с очередным томом Перумова. Ольга всегда очень трепетно относилась к читательским пристрастиям своих коллег. Тихофанатичное помешательство Игоря на фэнтези она не совсем понимала, а разделить не могла по причине своей полной некомпетентности в литературе подобного рода. Каждый раз она обещала Василькову открыть яркую толстую книжку с изображением ведьмаков, мечей, амулетов, орлов и старинных замков да прочитать. Но все никак не хватало на это времени. Когда же оно появлялось, не было желания. В конце концов Игорь, устав от своей надсадной агитации, оставил желание завлечь Ольгу в загадочно-прекрасный мир человеческой фантазии.

– Все читаем? Как там поживает наша изба-читальня, в которой на стеллажах – шины вместо столь любимых тобой Сапковского, Асприна, Перумова? Извини, больше не знаю никого. Мне больше по сердцу нокии и гудиэры.

– Ты чего, двинулась, что ли?

– Да вроде того. Ты вот эти колеса отпускал? – ткнула Ольга ему в лицо накладную.

– Я, больше некому.

– Почему в твоем экземпляре накладной она не расписалась?

– Даже не знаю, как получилось. В одном экземпляре она расписалась точно, сам видел. Сказал ей, чтобы передала его в бухгалтерию. А она, видно, перепутала, другой отдала. Там еще Геннадий Андреевич был, и муж ее.

– Ты не удивился, что резина отпущена на такую сумму?

– Не слишком, потому что Геннадий Андреевич же с ними был.

– Да вашу мать совсем! – заорала Ольга. – Кто такой этот Геннадий Андреевич? Он у нас работает? Он ваш начальник? Учредитель? Кто?

– Но я думал, как всегда...

Ольга орала на Светлану и Игоря от безысходности. На самом деле она прекрасно знала, что давно приучила всех «своих», а Романов частенько поставлял им клиентов, поскольку отлично знал: резина у них была самая дешевая в городе и на ней можно было заработать.

– И еще. Когда ты отпускал товар, подпись моя была на накладной, не помнишь?

– Помню точно – не было.

– Почему отпустил?

– Так Светина подпись была, и опять же – Геннадий Андреевич!

– Чего заладил-то придушенным попкой: «Геннадий Андреевич, Геннадий Андреевич»... Никогда впредь больше ничего никому не давай, если на то нет моего разрешения.

– Понял.

– Прости меня за грубость. Просто ситуация слишком уж запущенная.

Васильков ушел дочитывать историю про войну мага, а они остались со Светой одни.

– Свет, мне в принципе все ясно, но откуда на бумагах моя подпись – без понятия. Когда это было, что меня на месте не было. Я вроде всегда здесь, – засомневалась Ольга.

– Да месяца два с полтиной, кажется. Ай, совсем крыша поехала – вот же дата стоит.

– Черт, что же я раньше-то на нее не посмотрела. Ну, все понятно – ты мне эти документы домой на подпись приносила задним числом тогда, после Романова... Кто же расписался вместо меня на кашаевском-то экземпляре?

– Так Геннадий Андреевич говорил, что сам тебе накладную потом подвезет.

– Сплошь и рядом, опять и снова – Геннадий Андреевич, – досадливо заметила Ольга. – Вот ведь как все поворачивается – не обойтись без звонка тому же Геннадию Андреевичу.

Глава 14

Нюхом чувствуя огромную наплывающую из того двухмесячного небытия неприятность, Ольга набрала его номер. Она сразу начала кричать, что еще за Кашаев, где он со своей болезненной мадам, почему не платит.

– Олюшок, чего орешь-то? – невозмутимо ответил ей вчерашний мужчина ее мечты и вожделений, впрочем, и сегодняшний еще тоже. – Что за манера, не поздоровавшись, оглушить каким-то истошным собачьим лаем? Леди босс не подобает общаться с мужчинами таким образом. Даже если она на них сильно обижена. Я ждал твоего звонка. Бесконечно устал слушать веселое щебетание твоей секретарши Нельки, что ее начальница в командировке, на совещании, в администрации. Научи ты ее врать правдоподобней.

– Но не могла же она, как воспитанный человек, отвечать, что для тебя – меня нет. И больше никогда не будет.

– А сейчас я с кем разговариваю?

Ольга вдруг почувствовала всю кромешную глупость только что произнесенных слов. Какая-то высокопарность в них была. И все они прямо-таки тонули в фальши. Надо было что-то отвечать на его вопрос. Желательно произнести это шутливым тоном. Но ничего подобного скудная ее фантазия не выдавала.

– Ау, Алешина, ты ли это, звезда моя Анастасия?

– Ланфрен-ланфран, лети, моя голубка, – чрезвычайно остроумно парировала Ольга.

– Вот это уже лучше, – менторским тоном прокомментировал он. – Так слушаю тебя внимательно, что случилось с четой Кашаевых?

– Что случилось – все у них прекрасно, кроме того, что они взяли шины на безумную сумму и не заплатили на сегодняшний день ничего.

– Вообще-то странно, потому что я видел его недавно, он сказал, что почти полностью с тобой расплатился. И ботиночки наконец модельные доченьке своей купил.

– Я счастлива. Но это неправда. То, что предшествовало ботиночкам. Еще – на нашем экземпляре накладной нет его подписи или ее...

– За это вообще не волнуйся, я съезжу к нему, заберу накладную, привезу тебе. Об этом я, честное слово, просто забыл.

Ольга почувствовала, что сердце ее покатилось по ступенькам прямо на улицу. Там мимо двери их офиса проходил не то бомж, не то профессиональный нищий, какой-то дурно пахнущий бродяга. Он посмотрел на часто пульсирующий живой моторчик и злобно пнул его ногой: выкатываются тут разные. Сердце попало на мостовую. В этот момент по ней ехал роскошный звероподобный черный джип. На его борту восседала индифферентная, переполненная сознанием своего неоспоримого превосходства над всеми парочка. Бритоголовый водитель даже не заметил, что переехал слабодышащий огненно-красный комочек.

– Ясно. Без толку, можешь уже не ездить. Не отдаст он тебе эту накладную.

– Да будет тебе, угомонись. Почему ты так плохо о людях думаешь? Я, между прочим, в одном классе с ним учился. Потом как-то из виду его потерял. Потом встретились, выпили, поговорили. Он, между прочим, сидел.

– Этого мне только не хватало. Да как ты мог? – Ольгу душила ярость.

– Солнце мое, немедленно прекрати психовать. Да, он сидел, но виноват не был, его подставили. Сама знаешь, сколько таких случаев.

– Допустим. – Она безуспешно пыталась взять себя в руки.

– А когда последний раз его встретил – он совсем потерянный был. Стал на жизнь жаловаться, дочке ботиночки не на что купить. Я и решил ему помочь.

– Подставив меня?

– Да ты с ума сошла! Когда я тебя со всеми своими знакомыми, которых подкатывал вам же для увеличения товарооборота, подводил? – Теперь в его голосе было искреннее возмущение.

Он не врал, конечно, нет.

– Генка, триста двадцать тысяч... Не представляю. Почему он не гасит долг хотя бы частями? Не продаваться резина не может, ты же сам понимаешь.

– Не пори горячку. У меня есть телефон его родителей. Сами они живут в частном доме, и телефона у них нет. Я позвоню ему тотчас. И Мария его такое положительное впечатление производит.

– Да при чем здесь она вообще?

– Все будет нормально. Я перезвоню тебе. Как ты живешь вообще?

– Твоими молитвами, – скупо ответила Ольга и положила трубку.

Вызвала к себе Светлану.

– Выяснила? – спросила та на входе.

– Да что толку? Плохо все. Но я почему-то надеюсь, что выправится. Не может Романов меня подвести.

– Слушай, только не смейся. Это «обалдеть, не устоять, берегите детей» – откуда?

– Господи, чем озабочена твоя любознательная голова!

– И все-таки?

– Это мы на море с Дашкой были. Лежим на пляже – загораем. Волна сильная с пенящимися гребешками. Купаться мало кто решается – предштормовая погода. А по пляжу ходит этакая ослепительно бронзовая мадам во всем белом: белая короткая юбочка, такая же блузочка, белейшие носочки, вправленные в кроссовки, на голове белая роза приколота. Ходит, трубочки со сгущенкой продает. Из местных, естественно. Все в ней прекрасно, кроме голоса, так занудно она канючит с акцентом: «Тру-бачки, самые вкусные и сладкие тру-бачки на пляже».

Идет по пляжу, на море не смотрит, потому что потенциальные покупатели важнее. Вдруг отвлекается от своего трубочного дела, буквально в соляной столб превращается: увидела, как море неспокойно. В следующий момент раздается ее штормовое предупреждение, а поскольку те самые «трубачки» напрочь засели у нее в голове, то звучит оно так: «Трубачки... Трубачки – обалдеть, не устоять... Берегите детей!!!» Мы так с Дашкой смеялись, а потом это в домашнюю присказку превратилось. Вот и все. Сразу захотелось на море... От всех своих проблем, – грустно закончила Ольга.

До конца рабочего дня она все ждала романовского звонка. Его так и не последовало. И она опять сама ему позвонила. Романова не было на месте.

Утром он появился с этим самым Кашаевым.

Цветущий, сияющий, преисполненный сознанием выполненной миссии. Ольга выжала себя как губку, говорила с ними спокойно, вежливо и выдержанно.

Тщательно подбирала слова: на кону стояло триста двадцать тысяч рублей, и позволить себе их потерять было просто немыслимо. На Романова старалась она не смотреть, и было это непросто: его лицо тянуло Ольгу к себе как магнит. Когда она бросала на него короткий, испуганный какой-то взгляд, он притягивался, и отрывать его приходилось с огромным усилием. Тогда она изобрела метод смотрения ему куда-то в район левой брови. Но Ольга его все равно, конечно, видела.

Выглядел он великолепно – свеж, благоухает, костюм сидит, как на манекене, рубашка, невиданная ею доселе, новые сверкающие чистотой ботинки – слабость ее, обожала она на мужиках ухоженную обувь. «И дубленочка-то на нас новехонькая, и сам весь – с иголочки. Достойно его Галя содержит, нечего сказать», – отметила Ольга про себя мимоходом.

Кашаев оказался здоровенным мужиком двухметрового роста. Маленькие, разбегающиеся во все стороны его глаза на большом прыщавом лице все пытались приобрести состояние невинности. Он очень много говорил, опять же как с помощью Ольгиной фирмы купил он ботиночки своей девочке, как вылез из нищеты, которая наступила после прикрытия его незаконного бизнеса, состоявшего в продаже поддельной водки. Обо всем этом он говорил сразу, взахлеб, возбужденно. Он все старался придать своей речи пламенность и неподдельную искренность. Но слов было слишком много.

Ольга молча смотрела на него. Ждала, когда же иссякнет запас его красноречия. А когда дождалась, спросила коротко:

– Когда?

– Абсолютно реально – на следующей неделе.

– Хорошо, мы подождем, – с усилием ответила она.

– Оль, ты знаешь, а он пишет стихи, и неплохие, на мой взгляд, – сообщил Романов, молчавший на протяжении всего вулканоподобного словоизвержения Кашаева.

– Ну и что? – с кривой усмешкой ответила Ольга.

– Просто так. Почитала бы. Он их с собой принес, только показать стесняется.

– Он вообще, видимо, скромный очень. Все позвонить боялся – о долге своем поговорить, а приехать и подавно страшно. Смелый только товар под реализацию брать на большую сумму.

– Нет, я серьезно. Может, ты в какую-нибудь газету стихи его пристроишь? По старой памяти. У тебя же какие-нибудь связи остались?

– Ты, Романов, газеты-то давно почитывал? Все литературные страницы канули в Лету. Да и почему я должна его вирши пристраивать?

– А может, мы выпьем? – вдруг громыхнул Кашаев. – За знакомство, так сказать. У меня всегда с собой есть.

– Вот деньги принесешь – выпьем! – отрезала Ольга.

– Суровая вы женщина. Неласковая. Нельзя так в жизни.

У нее возникло желание мазануть чем-нибудь острым по его глазам-буравчикам. Ольга даже окинула взглядом стол, но не нашла ничего подходящего.

– В накладной, пожалуйста, распишись, – попросила. И подумала, почему ж она с ним на «ты» разговаривает. Но высокоштильное «вы» было заблокировано где-то в районе корня языка.

– Так в нашем экземпляре есть подпись.

– И в нашем пусть будет.

– Это всегда пожалуйста. Но только договор оформлен с женой, и подпись должна быть ее. Я ее привезу, когда расплачиваться буду. Она ж диабетик у меня. И сегодня что-то «гипонула», сахар сильно подскочил, головные боли страшные.

– Еще вопрос, – вдруг осенило Ольгу, – сколько колес продано?

– Да мало очень. Не слишком получается у нас на рынке. Ребята ваши все перебивают. Нельзя ли, кстати, наценку поубавить?

– Свою убавь, будут цены одинаковые с нашими. В понедельник продавай, у ребят выходной. Не получается – верни шины на склад, и разойдемся.

– Торгаш ты, Ольга, – врезался в их разговор Романов. – До мозга костей торгаш.

– Ну, спасибо, родной, если не шутишь, – изумилась она. – Дожила – торгашом стала. В жизни меня никто так обидно не обзывал. А может, это и хорошо. Торгаш – это тоже профессия.

Кашаев противно улыбнулся, попрощался и уехал.

– Ну что? – спросил Романов, когда они остались одни. – Торгаш мой солнечный, не хочешь ли ты начать все сначала?

– Я уже думала об этом. У меня не получится, – измученно ответила Ольга.

– Попробуй.

– Зачем? Я вообще-то тебя похоронила. И во многом себя, потому что ты был огромной частью моей жизни. Учусь теперь жить под девизом одной моей удачливой подруги: «Я у себя одна». В этом что-то есть: каждое утро я просыпаюсь и говорю себе: «Я себя люблю, я люблю себя. Я люблю свою бессмертную душу. Я люблю мою голову, я люблю мои волосы, я люблю мои глаза, я люблю мои уши и нос, я люблю мои руки»...

– В этом я с тобой солидарен. Еще я люблю твои ноги, щиколотки, к ним прилагающиеся. Я люблю твое дыхание. Твое сердце.

Ольга растерялась. Глаза предательски защипали слезы.

– Обалдуй, это позитивные установки Луизы Хей.

– Да хоть черта лысого.

– Плохо у меня получается: любить себя и жить без тебя, – выдохнула она сквозь слезы. – Ничего у меня без тебя не получается.

– Я знаю. Ты неважно выглядишь, Оль.

– Зато ты – превосходно.

– Это разве что внешне. Поверь, я очень одинок.

– Не знаю, не чувствую. По-моему, внешний вид всегда отражает внутренний мир. Что такое удачный макияж и дорогая косметика, если глаза у тебя печальные? А глядя на тебя, я вижу, что тебе достаточно комфортно. Да так оно, наверное, и должно быть – скинули мы с тобой с себя огромную тяжесть, всё теперь – как следует, все заняли свои прежние места, и это правильно.

– Тяжесть-то была желанная и сладкая. Да и какие прежние места, их всего-то было у нас два – твое и мое.

– Милый, нельзя дважды войти в одну реку. И с бедою надо переспать. Только у меня получается, что и не одну ночь, а сотни, наверное.

– Прости за пошлость, чем спать с бедой, не проще ли переспать со мной?

– Конечно, проще. И приятней насколько. Только я не могу.

– Ты так считаешь?

– Я так чувствую. И пробовать я не хочу. Мне действительно теперь очень легко. Главное, врать никому дома не нужно – так меня это утомляло, – безбожно врала Ольга.

– У тебя кто-то есть? – глупо спросил он.

– Уж это тебя совсем не касается, – засмеялась она. И с исступленной злостью подумала: «Козел, неужели не видно, что я до сих пор тебя люблю?»

Только вернуть ничего нельзя. Ничего вернуть нельзя. Не получится.

Он смотрел на нее виноватыми собачьими глазами. Тут она жалко и пискляво выдавила из себя:

– А денег, Генка, Кашаев твой не вернет.

– Это мои проблемы, – скороговоркой ответил Романов. – Не думай об этом. Мысль материальна.