Текст книги "Ночной карнавал"

Автор книги: Елена Крюкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Они вышли в холодную ночь. Граф набросил беличью шубку Мадлен на плечи. Она поежилась, запахнулась в нежный мех.

Они поехали в тайный кабачок веселиться.

Мадлен этого не хотела. Веселье претило ей. Она жила в двух мирах. Первый мир был – суматошный Пари, Веселый Дом, трещотки-подружки и постылые мужики, Новый Год и Рождество, ожиданье карнавала, еда и питье, чтобы не сдохнуть. Второй мир обнимал ее всегда. Он был рядом с ней, стоило лишь руку протянуть. Верней, это он тянул к ней руку. И она брала руку. И заходила в иное пространство и иное измерение.

Она исчезала для грешного и бренного мира, а потом возвращалась, и никто не мог сказать ей с достоверностью – миг, час, день или год это продолжалось.

Кабак встретил их густыми разводами табачного дыма, длинными пивными кружками на дощатых сдвинутых столах; кельнеры сновали среди столов, подавали раков, креветок, соленые палочки, устриц и мидий, ножки кальмаров, изящные ломти дынь, чай с безе, мандарины. При виде красивой пары вся честная компания взревела, люди в шапочках с перьями приветственно замахали кулаками, художник, сидевший за мольбертом в дальнем углу зала, помахал кисточкой. И ты, летописец, тут. Поглядеть пришел? Не просто поглазеть, а запечатлеть. Ну давай, да против правды не греши.

– Кто явился!.. О!.. Наши дорогие гости!.. К нам, к нам...

– Графунчик, хулиганчик, ты опять свою жемчужину под подушкой прятал?!.. Далеко не упрячешь... кому надо, все равно возьмут!.. Ах-ха-ха!..

– Каково ослепленье, у меня глазам больно, на эту девушку невозможно смотреть без солнцезащитных очков... она чересчур торжествующа... Кто знает, может быть, мужчинам и нужно вот такое – чересчур?...

Мадлен и граф прошли между сдвинутых столов и свободному столу. Граф поднял руки над головой и хлопнул в ладоши.

– Омаров нам!.. Расстегаев, по обычаю Рус!.. У вас же есть в кабачонке кухня Рус?!.. ну вот давайте и шпарьте... в честь нашей дорогой гостьи...

Взгляды всех вперились в Мадлен. Она взяла меню со стола, по-купечески отставив мизинец, и изучала его. Бумажка в ее руке дрожала.

– Закажи мне бутылку муската и тарелку мидий. К чему мне еда Рус?

– А как же! – Голос графа хрипло отдался под низкими каменными сводами сырого кабачка. – Рус же сейчас в моде! Пари наводнен людьми Рус! Они работают шоферами... гардеробщиками... гувернерами... консьержами... графини штопают носки за стертую монету... княжны подметают лестницы вокзала Сен-Сезар... сам Великий Князь крутит бумажные цветы для кладбищ!.. а его друзья, офицеры, – могильщики на кладбище Сен-Жан... И ты, моя Мадлен, – а ты все-таки моя, как бы ты ни хотела это отрицать... пока что моя!.. ты тоже из страны Рус, ходят нелепые слухи... мне сказала одна из твоих слюнявых девчонок... приоткрыла полог... какая завеса над тобой, словно дымовая... как во время газовой атаки... ты железный орешек... но я разобью тебя... так, как я тебя раскрыл в постели... в любви...

– А ты разве меня раскрыл? – спросила Мадлен и выстрелила в него глазами.

Кельнер поставил на стол широкий круглый поднос с блюдами. Креветки аппетитно мерцали рубиновой горкой. Мидии плавали в собственном соку, пахли мхом, прибрежными камнями, водорослями, морскою грязью. Об отполированное дерево стола зазвенели бутыли – мускат-люнель, божоле, мозельское, сидр, вишневка. Граф умел и любил выпить. Мадлен взяла мидию пальцами и отправила в рот.

– А разве нет?

– Полагаю, что нет.

Голос ее был холоден и сух. Она изящно и надменно поедала мидий, невежливо и утонченно беря их прямо с блюда фарфорово согнутыми пальчиками.

Она смеется надо мной.

Ну да, я смеюсь над тобой, Куто. Ты смешон. Ты разве не знаешь, что сейчас ты смешон? Ты разве не знаешь, что любовь проходит?

К чертовой матери! Пока я люблю – ты моя!

Любовь – не норковая шуба. Ее не продашь и не распорешь. И под ноги не кинешь в грязь, чтобы пройти по ней. Дай мне спокойно пожрать. Я люблю эти дары моря. Они забавляют меня. Эти ракушки, улитки, звезды... их можно повесить на елку!..

– Мадлен, – голос графа срывался. Он стал похож на ребенка. – Ты чудовище! Тебе что нужно от меня было?! Чтобы я содержал тебя, а ты бы въезжала в элиту, посмеиваясь, на белом коне, а конь бы твой крупом вздергивал, попукивал и на изысканные столы шары накладывал?! Ты этого хотела?!

Друзья графа, привлеченные начинающимся скандалом, придвигались поближе. В воздухе запахло жареным.

На кухне у повара подгорело мясо. И лангета вам, господа, на ужин сегодня не будет. Удовольствуйтесь закуской. Гляньте, как Мадлен уминает за обе щеки мидий. Всовывает в рот пучки зеленого луку. Как какая-нибудь потная, на пашне, грязная крестьянка Рус. Всмотритесь в нее, господа! Щеки с затылка видно! А скулы! Какие широкие скулы! А вы знаете, она в постели не изысканна, а груба. Да! Груба! Она буйнопомешанная! Она дикая лошадь из скифских степей! Я ее обуздал. Усмирил. Объездил! Это я, я ее объездил, господа! Слышите! Я!

Куто, ты пьян.

Ничего я не пьян! Это ты уже надралась! Господа, она дикарка! Она пьет мускат из горла! Заливает в себя! Охлаждает свой пожар! У нее бешенство утробы, господа! Кто хочет попробовать! Налетай!.. Кто первый!.. Кто больше платит!.. Давайте устроим аукцион!.. Я буду продавать ее, продажную тварь!.. Сто монет – раз!.. Сто монет – два!.. Сто монет...

Мадлен швырнула нож на пол. Бросила мидией в лицо графу.

Это так, шутка, Куто. На самом деле я тебя все же люблю. Но тебя следует проучить. Ты зарвался.

Граф утер соленые брызги. Закусил губу до крови.

– ... тысяча монет! – произнес отчетливый негромкий голос из глубины кабачка.

Дым клубился под потолком. Гости, друзья графа и приглашенные, сгрудились вокруг стола, где сидели Мадлен и граф. Все, как по команде, оглянулись на голос.

– Кто сказал про эти деньги?... – Граф едва владел собой, губы его прыгали, как зайцы, удирающие от собак. – Кто сболтнул, сумасшедший, про состояние... за эту шлюшку?...

– Я, – из зала к столу подошел высокий мужчина. Красавец. Светский лев. Ухоженная мягкая бородка, гладко выбритые щеки. Густые сумрачные брови. Галстук бабочка поверх ослепительной манишки. Коренаст, плотен: не дурак хорошо покушать и выпить. Глубоко сидящие глаза, остро вонзающиеся в бытие, видящие все огрехи и изнанки. Мгновенно оценивающие. Безошибочно выбирающие.

Он выбрал для Мадлен эту цену и без обиняков назвал ее.

Он понял – происходит поворот. Люди шли, шли, и вот дорога повернула. А там развилка. Три, четыре, пять троп. Куда?

Нужна его точная рука и выверяющий, как старый секстант, глаз.

Как горят алмазы в ушах у женщины!

А мужчина, зачем он так разъярен? Это вредит здоровью. Остановится сердце прежде времени.

– Я назвал эту цену, – повторил он, наклоняясь и крепко беря за руку Мадлен.

Она одной рукой держала светского льва за руку, другой брала с блюда креветки и поедала. Публика глядела на нее, как на дикого зверя.

– Держите деньги, граф, – лев вынул из кармана смокинга лихо свернутую бумажку достоинством в тысячу монет и кинул графу на грудь. Граф неловко поймал ее. – За мои деньги я хочу только одного. Чтобы вы на сегодняшний вечер оставили в покое эту женщину. Так ведь, красивая женщина?

– Это близко к истине, – весело сказала Мадлен, сверкнув глазами, утирая рот салфеткой и швыряя салфетку прочь, как ужа. – Кто вы?

– Я барон Черкасофф, друг графа. – Красавец в бабочке без стеснения пожирал Мадлен взглядом. – Я понял так: вы устали. Вам надо отдохнуть. Вы красивая женщина, а красивых женщин надо любить и лелеять.

– Я люблю ее! – запальчиво крикнул граф, засовывая бумажку в тысячу монет в нагрудный карман.

– Я вам не верю, граф, – спокойно сказал Черкасофф, оглядывая его насмешливо с головы до ног. – Любящие люди не способны на базарные выходки. Вы или больны, или вам надо напиться, чтобы снять напряжение. От вас исходит ненависть. За что вы ненавидите эту женщину? Почему вы ее оскорбляете? Кто она такая?

– Кто?... – Граф расхохотался. – Пусть о ней вам скажет любой, кто посещал Веселый Дом Лу!..

Барон серьезно, внимательно вгляделся в разрумянившееся, невозмутимое лицо Мадлен. Она глазами сказала ему: «Я все равно убегу от вас. Вы мне надоели. И из Дома я тоже убегу. И от самой себя убегу. Хочу радости. Хочу одиночества. Баста».

– Отныне вы не будете жить в Доме мадам Лу, – проговорил барон медленно и весомо. – Я снимаю для вас недорогое, но удобное жилье. Подойдет вам двухэтажный, уютный и светлый дом на рю Делавар? Вы будете хозяйкой. Вас никто не будет третировать. Ничто не будет обременять.

Он вынул из кармана золотой портсигар, осторожно вытащил пахучую сигарету и закурил, пуская дым в лицо рядом стоящего графа и не отрывая взгляда от нагло молчащей Мадлен.

– Граф, она у вас немая? Или деревенщина?

– Что я должна буду за это делать?

Острый нюх Мадлен мгновенно уловил запах сделки. В мире, где все считают на монеты, не могло быть иначе. Слишком пристально, слишком дотошно и со смыслом барон ее разглядывает. Она ему приглянулась, это понятно. Она втягивала носом воздух и определяла, как собака: нет, ухаживанием, любовью, постелью здесь не пахнет. Он хочет от нее другого. Чего?

Граф беспомощно озирался. Черкасофф пришел поглядеть, как его корабль тонет?! Ну уж нет. Сейчас он покажет этому денежному мешку, кто здесь хозяин, в тайном кабачке.

– Эй, люди! – пьяно крикнул граф. Взмахнул рукой. Уронил со стола бутыль с божоле, и красное кислое вино растеклось кровью по скатерти и каменным плитам пола, стекло разбилось вдребезги со звоном, осколки заиграли в пламени фонарей и свеч. – Что скучаем! Молчим, как на похоронах!.. Разве нам не пристало повеселиться всласть?!.. Я привел сюда свою девку не для того, чтобы она тут сидела и втихаря обжиралась мидиями!.. Для того, чтобы она веселила вас! А ну-ка! Живо!.. – Он стегнул голосом, как плеткой. – Быстро!.. Мадлен!..

Он схватил ее за руку мертвой хваткой. Она вскрикнула. Он не отпускал ее, волок к столу, уставленному рюмками, чашками, бутылками с черным и зеленым вином, тарелками с едой, железными блюдами, на которых лежали уже надкусанные персики, жареные куры в зеленом горошке, артишоки.

– Ближе к столу, ближе!.. Это твоя сцена!.. Ты хорошо пляшешь, я свидетель!.. Господа, она так отплясывала канкан в Красной Мельнице, что я диву дался!.. Это было зрелище!.. Бесстыдное! Невероятное!.. Она вздергивала ноги выше головы! Бесилась!.. Клянусь, вы никогда такого не видали!.. И мы сейчас попросим ее... – захрипел он и сильнее, до хруста, сжал руку Мадлен, и та опять вскрикнула, – попросим, господа!.. хлопайте, хлопайте!.. не жалейте криков «браво», не щадите глоток!.. и она станцует нам на столе канкан!.. Свой бессмертный танец!.. Танец дьявольской Мадлен!.. Ну!..

Она покосилась на графа синим огромным глазом, пожала плечами, фыркнула, как кошка, и вспрыгнула на стол.

– Да! – крикнула пронзительно. – Я буду танцевать! Я станцую вам танец! Вы увидите танец, какого раньше не видали! Изумитесь! Рты ваши раскроются, как варежки! И песню буду петь! Эй! Кельнер! Почему у тебя в кабачке нету музыкантов! Хороших музыкантов, со скрипками, гитарами, саксофонами и тромбонами! Я буду петь, а они взяли бы да подыграли мне! Но подыграть мне никто не может! Я исполняю свою партию одна! Соло! Без ансамбля!

Ошалелый кельнер, увалень, подошел, шатаясь, держа в кулаках по бутылке светлого муската. Опоясал Мадлен напуганным и вместе оценивающим взглядом. Да, это скандал. А скандал нужен всегда. Скандал – приманка. Фейерверк. Резко выпавшая карта: или выигрыш, или...

– Мадам!.. Мадмуазель... – забасил он, встряхивая в воздухе бутылками, – вы обижаете меня, клянусь!.. музыканты есть, и даже недурные... первоклассные ребятишки!.. они сколотят вам все, что вы пожелаете... что вы желаете?...

Много же заплатил монет собака граф, что этот пузранчик так перед ней пресмыкается.

Она стояла на столе среди чашек, рюмок, тарелок и ножей. Посуда позванивала – она постукивала острым каблуком в накрытые кружевной скатертью доски стола. Меховое боа свешивалось у нее через плечо, шея клонилась, обмотанная связками жемчуга с Кардифских островов. Жемчуг всегда должен быть настоящий. Только настоящий. И так много поддельного в мире. А вот с золотыми туфельками, со смешной дешевкой, она не расстанется никогда.

– Я?... Я желаю...

Вереница разных музык разом зазвенела у нее в голове. Она вспомнила... нет, это слишком мрачное воспоминание. Это печально. Любую печаль, детка, можно превратить в радость. И те, кто несчастнее всего в мире, обязательно должны показывать публике тридцать два зуба, смеяться, запрокинув лицо, петь радостные песни и танцевать ликующие танцы. О-ла-ла!

Она хлопнула в ладоши. Весь кабачок, все сытые, закормленные, раздобревшие, зверино худые, наглые, умильно вытянутые по-лисьи, круглые, как бы обведенные циркулем, с двойными и тройными подбородками, рожи – хари – рыла глядели на нее, раскрыв рты, высунув, как гончие псы, языки, наблюдая, ожидая, предвкушая.

– Игрецы! – крикнула Мадлен.

Граф с восторгом смотрел на нее.

Он забыл ревность. Обиды. Ссору. Он целовал ее глазами. Раздевал взглядом. Он хотел ее. Ее, стоящую на столе гордо и весело, с юбкой выше колен, с песцовым боа на плечах, в сиянии отборных жемчужин – его идиотских подарков. Кинул зрачки вбок, на барона. Черкасофф молчал. Он наблюдал за Мадлен вместе со всеми.

– Давайте старую песню... «Как когда-то с моей Лили»!.. Помните начало?... «На темной улице ночной я, от своей любви хмельной, я танцевал с тобой одной, как когда-то с моей Лили...» Громче! Громче! Вялые суслики!.. Темп!.. Быстрее!.. «Я знал, что буду я один, погибну средь снегов и льдин, но я твой вечный паладин, и ты моя Лили...» Быстрее!.. Шибче!.. Гоните!.. Вот так, моя Лили!..

Музыканты играли, надрываясь. Жарили, шпарили. Дули в трубы, резко вырывали из горящей меди тромбонные кулисы. Стучали подошвами об пол, отбивая такт. Мычали от избытка чувств. Мадлен танцевала и пела. Она вертелась на столе, пристукивая позолоченными каблучками. Рюмки звенели, стаканы сшибались и падали на пол, разбиваясь вдребезги. Она ловко лавировала среди тарелок, изредка наступая в салат или протыкая лангет острием каблука. Взвизгивала, взмахивая руками над головой. Вцеплялась в юбку, тянула ее вверх, медленно и бесстыдно, в танце, обнажая ногу, бедро цвета слоновой кости, треугольник золотых волос, просвечивающих сквозь тончайшее кружево трусиков. В тайные запретные пряди были вплетены жемчужины. Публика видела это и стонала, и гудела в одобрении, изнывая от бесполезного вожделения.

А Мадлен, будто издеваясь, тащила юбку все выше, выше, демонстрируя живот; кружево сползало вниз, к бедренной развилке, и обнажался пупок, и синий зловещий Третий Глаз бесстрастно глядел на сытые морды, запоминая, изучая, видя насквозь.

– Как когда-то с мой Лили!.. Там, на пирсе, где корабли!.. – вопила она песню, и граф раскачивался с нею в такт, и по его щекам и вискам тек пот, и он аплодировал, и публика неистовствовала и бушевала, подпевая, качаясь, приплясывая, и искажался, как в кривых зеркалах, Третий Глаз, видя прошлое и провидя будущее, и Мадлен без устали танцевала на шатком ресторанном столе, и рюмки падали и разбивались, и она хохотала, воздевая голые руки. Боа падало с ее плеч в большое, как озеро, блюдо с рыбой в белом вине. Жемчуг звенел, подпрыгивая на груди, в резком па порвались некрепкие нити, и белые и розовые горошины рассыпались в яства, по столу, раскатились, упали в щели и ямки между каменными плитами. Они, тупицы, не бросаются его собирать. Они думают, что он поддельный. Они думают: я дешевая покупная тварь. Как они ошибаются. Как ошиблась жизнь, подсунув мне меня вместо себя.

– Великолепно!.. Божественно! – заорал граф, забил в ладоши, засвистел, как на скачках. – Верх непристойности!.. Я же всегда говорил, что эта девка... лучше нее нет в мире... барон... – Он обернулся и схватил его за руку. – Я отдаю вам вашу тысячу монет! Не глядите на нее так! Не отнимайте ее у меня!

– Как когда-то с моей Лили!.. Как когда-то с моей Лили!.. – блажила недуром на столе Мадлен, притопывая, вертясь, закидываясь назад и вздрагивая животом. Живот танцевал вместе с ней. И отдельно от нее. Он был живым существом. Загорелый, перламутровый, с мигающим непотребно Третьим Глазом, вспыхивающий мышцами то там, то сям, он говорил, он кричал жрущим и пьющим: вы все мои! Мои. Как когда-то с моей Лили. Вы со мной, как когда-то с Лили. С Мими. С Зизи. Нет. Вы со мной лучше, больше, глубже, чем с нею. Навечнее. Непобедимее. Я затмила всех ваших Диди и Нана. Я танцую, будто люблю каждого из вас. И вы сейчас, лишь закончится танец, пойдете за мною гурьбой. Как псы. Вытянув по ветру носы. Мучаясь. Стеная. Вожделея. Не зная, кто я. Принадлежа мне. Я ваша Царица. А вы мои вассалы. Мои слуги. Мои холопы. Смерды мои. И вы принадлежите мне. Как когда-то вашей Лили! Но вы мне не нужны. Ни один. И граф мне не нужен. И барон. И вы, богатые рожи. И вы, бьющие по струнам, остервенело дующие в медь бедняги музыканты. Мне никто не нужен.

Мне нужен только он.

Но его нет здесь, со мною.

И поэтому я танцую танец обольщения. Танец отмщения. Танец вожделения.

И вы будете вечно вожделеть. И никогда не овладеете.

Ибо овладеть вам не дано. Вы слабаки. Вы щенки. Вы тюхти и рохли. Вы раскормленные коты. Вы маменькины сынки. Вы, засыпанные горами денег по уши! Вам дела нет до Мадлен. Но она заставит вас иметь с ней дело. Она вытанцует себе дорогу выше и дальше. Все вверх и вверх. Вперед и вперед. Меня остановит только...

– Мадле-е-е-ен! – завизжал граф.

Барон быстрее молнии обернулся и заткнул ему рот рукой.

Граф сбросил его руку.

Музыканты бросили играть. Хохочущая, пляшущая на столе Мадлен остановилась, чуть не свалившись, отирая пот со лба и щек.

– Ну, что там еще за затычка? – крикнула она резко. – Вы портачи! Песня еще не закончилась!

Публика зароптала. Тромбонист выдул из тромбона пронзительную, как вопль зверя джунглей, длинную ноту.

– Барон, хоть вы мне и друг, но я бы попросил вас не лезть не в свою тарелку, – жестко сказал граф, сверкая глазами. – Эта женщина принадлежит мне. Я буду с вами стреляться, если захотите, но не отдам ее. Я хочу поставить ее на место. Она зарвалась. Она должна знать свой насест. Все женщины курицы. Она... просто... разноцветная курица. Ну, такая... знаете... пеструшка. С перьями зелеными, синими... золотыми... как павлин... Ее надо... ощипать... Вам не под силу. Это сделаю я. Мадлен!

Он рванул ее за руку. Она спрыгнула со стола, она поймал ее, укусил за ухо, поцеловал в висок, в губы, в мокрую шею.

– У тебя соленый, терпкий пот после танца, – прохрипел он ей в ухо, прижимая ее к себе.

Публика обступила их, подвывала, продолжая оборвавшуюся мелодию.

Начинался танец вожделения. Он был пострашнее, чем песня о Лили.

Люди приближались к ней, и она поняла, что они ее не отпустят.

Вот уже чьи-то руки схватили ее за талию. За бедро. Граф, крепко держа ее в объятиях, не отгонял наглецов. Напротив, он будто хотел выказать пропитанной желанием мужской толпе ее соблазнительные прелести. Что есть женщина? Дикая Лилит, прелестница. Красота – от Дьявола. Так утверждали все старые книги и старые бабки, что в Рус, что в Эроп. А бывает красота от Бога? Разве нет? Разве у Али была красота не от Бога? Разве у Стаси... нежной, русоволосой, с прозрачными лесными озерами сияющих глаз... была красота не от Бога?!

Что вы делаете, мерзкие рожи?!.. Вы мужчины... мужики... вы же все благородные... аристократы... вы... зачем?... зачем?!

Мы аристократы, а ты покупной перстенечек. И нам любо будет, если ты налезешь нам на палец.

Граф крепко держал ее. С нее стащили чулки, пояс, кружево трусиков. Разрезали короткое платье столовым ножом от горловины до подола. Сдернули ажурное нижнее белье. Юнец с маслено блестевшим лицом подцепил ее рубашку на вилку, шутливо поднес ко рту, словно собирался откусить кусочек. Мужики выли, стонали, хрипло дышали. Граф повалил Мадлен на стол, на котором она только что танцевала, спиной прямо на фарфор тарелок, на хрусталь рюмок и бокалов. Тонкое стекло хрустнуло под тяжестью тела. Осколки впились Мадлен в кожу. Кровь, вытекавшая из-под ее лопаток, окрасила камчатную скатерть.

Граф раздвинул ей ноги и одною рукой, судорожно и грубо, освободил из-под тряпок орудье мужского труда и одним резким движеньем вбил в нее по рукоять.

– Я первый, – пробормотал он и задвигался в ней, и лицо его налилось красным, багровым. – Я всегда первый. Даже если я сто первый. О, блаженство! Почему ты не орешь?! Почему ты молчишь?! Ведь я делаю тебе больно! Больно!

Толпа стонала и выла. Толпа хотела и не могла. Толпа содрогалась вместе с мужчиной, нагло, при всех танцующим страшный танец на женщине, распятой на столе, на осколках раздавленной, битой посуды. Эта девочка видывала виды, но такого она не видела. И они тоже. Зачем ты вплела жемчуга в волосы под животом, мразь?!.. Кого ты хотела ублажить?!.. Совратить?!.. Это у тебя в крови... Это твое кровное дело... Так продолжай же. Гляди, какое поле. Пожни его. Скоси его под корень. Потрудись. И мы потрудимся вместе с тобой. В поте лица своего.

Гитана и тореро. Тореро и гитана. Вот ты, мой бык. Вот я пронзил тебя. Вот я умертвил тебя. Вот я, мужчина, унизил тебя. Ты больше не поднимешься. Ты воистину падшая женщина. Я показал тебе это въяве. А ты еще спорила. Хотела меня победить. Меня! Богом так назначено: мужчина – сверху. Ты – под ним. И еще рыпаться! Еще кричать и извиваться! Пытаться вырваться! Никогда! Никогда. Пригвождаю тебя. Припечатываю. Я – твое несмываемое клеймо. Твое заклейменное плечо будет издали видно всем. Всем! Всем!

Все, сюда!

Последний рывок. Тонкая ткань жизни рвется. Желание падает и разбивается, как пустая рюмка. Как перстень с руки. Он хрипит, выдергивает себя из нее. Задыхается. Пот льет по его векам, глазам, и он ничего не видит из-за щиплющей глаза соли. Кто следующий?! Рекомендую. Вкусная курочка. Она должна знать свой шесток!

Они подходили по очереди, поправляя галстуки-бабочки, приглаживая либо встрепывая от волнения волосы. Набрасывались на нее. Ощущали ладонями белоснежную внутренность ее бедер, мягкую, как шелк. Наваливались на нее костистой тяжестью. Впечатывали в нее жирные тяжелые животы. Брали в губы мочки ее ушей, прикусывали, и она стонала от боли. Крутили в кулаках ее груди, как горлышки бутылок. Это же не живая женщина. Это фантом. Это наша игрушка, господа! Наша мягкая, шелковая, теплая игрушка! Обмотайте ей вокруг шеи меховое боа, душите ее им! Она это любит. Она всю жизнь играет со смертью. Вы доставите ей наслаждение, господа. Подходи! Налетай! Кто еще не пробовал красотку танцовщицу?! Это живая кукла. Не жалейте ее. Она ведь не пожалела меня. Она меня разлюбила. А я продолжаю, да, это странно, любить ее. Трудно убить в себе... сразу... так сразу... даже когда вы тут беситесь, подпрыгиваете, танцуете на ней... вонзаетесь в нее, как тупые столовые ножи... с заляпанных вином скатертей... А, это не вино?... тем лучше... тем хуже, я хочу сказать... эй, что вы делаете с ней так долго... пустите ее... вы, грубияны... издеватели... отвали!.. тебе в ухо дам!.. пусти ее!.. ты истязаешь ее!.. не видишь, она уже не дышит!.. прочь!..

Господа, прекратите драку!.. Разымите их!.. растащите!.. они перебьют друг друга!.. искалечат... изувечат ножами... вилками... унесите женщину... туда, за ширму, к кельнеру...

Прекратите драку, господа!..

Мадлен, растерзанную, с голыми ногами и животом, с окровавленной спиной, израненной кусками фарфора и хрусталя, два дюжих толстых мужика оттащили за стойку, положили за цветастую китайскую ширму, на составленные вместе стулья. Побрызгали ей в лицо водой из графина.

Она лежала, закрыв глаза. Не дышала.

– Без сознания, что ли, – равнодушно процедил толстяк. – Может, вина ей в пасть влить?...

Другой поморщился и махнул рукой.

– Не трудись, Дани, – сказал. – Они живучие, как кошки. Очнется через пару минут. Мы ее...

Извозчичье, похабно-мохнатое слово странно прозвучало в устах разжиревшего аристократа, мало смахивавшего на особь мужского чину.

Граф стоял у стола, где Мадлен плясала канкан, и дрожал. Его начала колотить дрожь. Сперва крупная, потом противная, мелкая, как при осенней простуде. Молока ему горячего с медом. Малины. Грогу. Глинтвейну. Мадлен тоже любит глинтвейн. О, что он сделал, Боже. А что он сделал? Да так, ничего. Позабавился со шлюшкой. Мадлен! Что с ней! Где она! Где!

Он озирался. Искал ее глазами. Не находил. Прокусил губу до крови. Закричал. Его крик не заметили. Рожи и рыла снова стали круговращаться в полутемном зале, заправляя рубахи в штаны, забывая о мгновенном развлечении, подвернувшемся под руку нынче ночью. Забавный этот парень граф. Такого веселья еще никто не придумывал здесь, в кабачке. И девка неплохая. Плясала как. А что за тело. Конфетка. Сказка. Вот только с первыми, кто плясал на ней, она бешено приплясывала, извивалась. Потом лежала как мертвая. Не пошевелилась. В этом тоже есть своя прелесть. Есть прелесть, правда, барон Черкасофф?...

Барон стоял неподвижно во все время, пока Мадлен распинали на столе.

Его глаза остановились на пряди кудрявых золотых волос, развившихся, выпавших из прически, отдельно лежащей на столе, как золотая ящерица.

Он глядел на прядь, волочащуюся по полу, когда толстяки уволакивали неподвижную Мадлен за кельнерову стойку.

Он глядел на ее золотую голову, откинувшуюся до полу со стула, на висящую руку; кисть касалась холодного камня, отполированного тысячью ног.

Он думал о Красоте.

Князь, это была моя дыба. Я пережила пытку. Я была распята и бита, и железом каленым прихвачена, и в дугу гнута, и в петлю мою бедовую головушку совали. Но Ты, Князь!.. Ты же мне все это простил. И раны мои все залечил: зализал, перевязал. Чистой ветошью, стираной холстиною. Как я Тебя жажду зреть, Князюшко мой! Да только когда спознаемся, видит Бог один. Я о том не ведаю.

Сижу за столом, укрытым краснобархатным квадратом. Рядом со мною батюшка и сестра. И отрок, приемный сынок, братец мой названый. Отрок шепотом молится, ручки сложив. Сестра читает из древней желтобрюхой книги, водя пальцем по вдавленным пером рукописным буквам, мусоля закапанные воском страницы, еле разбирая мудреные умершие слова, вздыхая, и ее большие, по плошке, светлые, как лесные озера, глаза наполняются слезами: неужто ей до скончания лет сидеть вот в этой избе с низким потолком, терзать Священное Писание, глядеть, как в лютый мороз серебряный язык инея зализывает подслеповатое оконце, распятое на кресте грубо сколоченной рамы?!

Отрок глуп. Он не ведает, что сотворилось в мире. Он знай себе лепечет молитву, коей научила его бабушка и названая сестра. А батюшка сидит за столом, как туча. Сгорбился. Руку сжал в тяжелый кулак. Думает. Дума огромна, чугунна, недвижима. Дума ворочается, как медведь в берлоге. Как звезда, делающая медленную петлю, в черном небе.

Отец устал от зимы. А мы устали от его молчания.

Кости мои устают от сидения за столом, руки – от зажиганья то и дело гаснущей – сквозняк тянет из окна до песочных часов, кои отрок все время переворачивает – витой свечи. Я сползаю со стула с резною спинкой к ногам батюшки. Прижимаюсь к его коленям спиной. Внемли мне, отче!.. Спина моя вся в шрамах. Она помнит, как резали ее ножами, зеркальными осколками, обломками пиршественных чаш. Шрамы – письмена. Их прочитает далеко не каждый, умеющий читать по слогам. Сестра моя их не прочтет. Глаз у нее выпадет. И язык она сломает. Все, кто в одном времени со мною живут, сии письмена не осилят. Только...

Мороз столь лют, как цепной пес, что прихватил замок дверной снаружи. Не открыть. Дверь застыла, вплавилась в древняную срубовую стену. Слышно, как ворота скрипят на железных, усаженных алмазами инея скрепах. Гвозди, торчащие в пазах, похожи на серебряные глаза стрекоз.

Господи, мы затеряны в лесах! В дремучей тайге! Господи, как отсюда выбраться! Ведь это навеки! И Рус так велика – мы ее пешком всю не пройдем! Не сдюжим! Век нам тут вековать!

Отец поднимает руку и широко крестится.

А что за сон ты видела, дочь моя, нынче?...

Нынче я, батюшко, видала... и срам молвить... боязно высказать... человека того, что во прежних снах моих меня на растерзание дикой толпе, будто львам на арене цирка, отдавал...

Он вдругорядь к тебе приступался?!.. Баял же я – гони ты его от себя прочь! Оборотень он! Он в ином сне в змея оборотится! В лиса! В дракона! В волка ненасытного! В княжича смазливого! А пробьет час – и он обернется тем, кто он есть, и из пасти его огонь и дым повалят, и сера из ноздрей и ушей, и загорится воздух вокруг него, и застучит он о землю копытом... молись, дочь моя, молись... рубцы эти на спине у тебя однажды после такого сна срамного появились...

Не могу молиться, отец. Не сон это. Явь. Скажи, как отличить сон от яви! Смилуйся! Быть может, я... уже с ума спрыгнула, и нет мне оттуда возврата, где души всех живых и всех умерших танцуют заморский безумный танец, крепко обнявшись?!..

Молись, девочка, молись. И Заступница за тебя заступится.

Мне суждена иная судьба, батюшко. Здесь, в лесах, погибну я. Хочу ярко освещенных залов. Богатого убранства. Тысячи свечей в шандалах. Яств на серебряных блюдах. И чтобы ко мне подошел человек. Великий Князь. И я бы сразу его узнала.

Из тысячи тысяч людей, умерших и ныне живущих, я бы узнала Тебя, мой Князь: а Ты? Узнаешь ли Ты меня? В других временах? В иных землях?...

Да. Узнаю. Без сомненья, узнаю. Ты моя, а я твой.

Крестное знамение совершаю. Витая свеча валится на красный бархат. Поджигает лист ветхой восковой книги. Я дую на тлеющий пергамент, закрываю ладонью жалкий едва родившийся огонек. Пожар, тебе рано. Мы еще пожить хотим. Читай дальше, сестра, не бойся. Бормочи свои псалмы, братец. Батюшко... ты спишь?...

И мне одной глядеть в затянутой плевой мороза окно, глядеть, расширяя полные слез глаза, видя их синее небесное отражение в ледяных папоротниках и хвощах.

Она валялась в будуаре, когда в дверь постучали сухо, твердо и настойчиво.

Да! – крикнула она раздраженно. – Если от мадам, то я сплю! Сегодня у меня было много гостей!

Голос, знакомый, спокойный, произнес из-за двери:

– Черкасофф, к вашим услугам. Мне надо поговорить с вами.

Она вскинулась, как подброшенная пружинами. Барон. Только этого не хватало. Зачем он притащился? А, ну понятно. Клюнул. Она хорошая наживка. Только ей ни к чему играть в рыбалку. А почему бы не поиграть, Мадлен? Если ты хочешь удрать от мадам, тебе в Пари нужны деньги. Много денег. И ты должна все точно рассчитать. Ты должна поиграть с миром в тяжелую, опасную игру. Мир любит удачливых. Мир не любит слюнтяев и размазней. Надо уметь собираться в кулак, когда тебя размазывают манной кашей по тарелке, и улыбаться счастливо, вызывающе, слепяще, когда у тебя на душе тьма и высокие снега и хищные кошки всаживают острые когти в живую плоть твоего исстрадавшегося сердца. Барон? Отлично! Она примет его! Он нужен ей.