Текст книги "Умница, красавица"
Автор книги: Елена Колина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
21-й километр Киевского шоссе – исключительно оживленное место. По этой трассе туристы попадают в Пушкин, Павловск и Гатчину, да и дачных мест по этой дороге полно, каждые десять километров деревня. В этот день Соня ездила в Гатчинский дворец присмотреть за своей картиной, то есть не ее, а художника Маковского, но все равно ее, из ее фонда. А Князев ездил присмотреть за Соней.
… В этот раз Князев приехал на поезде. Он глупо, по-мальчишески считал, что всякий раз должен Соню своей любовью поразить, удивить. Но как тут удивишь, если сначала операционный день, потом 730 километров? При такой усталости может случиться, что совсем другим удивишь… В этот раз Князев приехал на «Красной стреле», выспался и весь день удивлял Соню в самых неподходящих для удивления местах.
В шесть часов вечера Сонин синий «крайслер» на 21-м километре Киевского шоссе резко свернул с дороги, съехал вниз и остановился метрах в ста от трассы на полянке с редкими березками и кустами.
То, что они вдруг внезапно съехали с шоссе и остановились, не означало, что в «крайслере» что-то вдруг взбрыкнуло и Соня с Князевым срочно решили поменять масло, или залить воду в омыватели, или еще что-нибудь такое. Это означало, что они, хотя бы из приличия не доехав до ближайшего леса, прямо на полянке… что у них была такая сильная страсть… как ни сказать, все выходит пошло.
Деревца и кустики изо всех сил лезли в не полностью закрытые в спешке окна, листьями осыпались на лица, царапали острыми веточками руки, плечи, и на самом деле это нисколько не было пошло, а было вполне прекрасно. Что же делать, если они по-прежнему были без головы, эти двое.
– Ты меня любишь, ты ко мне уйдешь? – на вздохе, не успев отдышаться, спросил Князев и отлепил с Сониного плеча березовый листочек.
Если бы Соня была девушка из простонародья, она сказала бы «ну ты даешь!» или даже «ты что, с дуба рухнул?!» – потому что именно такое у нее было ощущение, но она была девушка интеллигентная и вежливо ответила полным ответом:
– Я тебя люблю, но как же я могу уйти?
И тут же обосновала свой ответ, не хуже, чем Алексей Юрьевич, недаром она столько лет была его женой:
– Любовь и брак не имеют никакого отношения друг к другу.
– Скажи, а зачем я тебе, если у тебя такой хороший брак?
– Хороший, – эхом откликнулась Соня.
Как она могла описать всю эту череду дней между совместными завтраками и вечерним кефиром?.. Только одной фразой – хороший брак. И ничего за фасадом ее хорошего брака не скрывалось драматичного: Головин не запирал ее в темном чулане, не бил, не попрекал деньгами, не заставлял вступать в связь со своим старым жирным начальством, а также не был импотентом или тайным эротоманом – ничего такого, только все самое обычное. Хорошее.
– Ты что, его любишь? – напряженно спросил Князев. Соня неопределенно покачала головой – то ли да, то ли нет, и он сам себе ответил: – Ты же вышла за него замуж. Разве кто-нибудь выходит замуж без любви?..
О ВЛИЯНИИ БАРАБАННОЙ СУШИЛКИ С ЦИКЛОПОМ НА ЛЮБОВЬ
Нина Андреевна привела окончившую школу Соню в Политехнический институт, как будто сдала ребенка сомнительного поведения в детский сад, – привела и оставила на целый день, чтобы вечером забрать, пусть привыкает.
А Соне было там страшно.
Особенно ей было страшно на лабораторных работах по электротехнике – она все тыкала и тыкала проводки не в те дырочки, а тока все не было, и лампочка не зажигалась. Если бы Соне вместо тока поручили высечь огонь, она потерла бы камень о камень, как первобытный человек, и добыла бы огонь, а вот с проводами у нее не получалось… Откуда, кстати, берется ток в проводах, – разве нормальный человек может это понять?..
– Зачем тебе понимать? – удивлялась Нина Андреевна. Она сама никогда не стремилась понимать – зачем? Нужно
просто выучить и заставить выучить других. Если студенты задавали ей каверзные вопросы о нюансах советского образа жизни, она отвечала: «Имеются отдельные недостатки» – и сразу же говорила про достижения в космосе и балете. Нина Андреевна честно была вместе со всеми. Откуда у нее такая отдельная от нее и от всех Соня с мечтательным лицом и сонными глазами?
– Соня. Пока я жива и работаю, у тебя все будет как положено. Останешься в аспирантуре, защитишься, будешь преподавать, станешь доцентом. Твоя жизнь уже практически устроена, – радовалась Нина Андреевна.
«Лучше сдохнуть», – подумала Соня.
– Со-ня! – прикрикнула Нина Андреевна, словно будя ее. – О чем ты думаешь? Мечтаешь о небесных кренделях?
– Ни о чем не думаю, ни о чем не мечтаю, – отчиталась Соня с таким видом, словно стремилась умечтать от нее подальше.
Через год Соня попыталась из Политеха сбежать, – как ребенок сомнительного поведения. Побрела-побрела с задумчивым лицом, когда воспитатели отвернулись, и прибрела в университет, на кафедру истории искусств. Но университет – дело тонкое, там у нее спросили, не впрямую, конечно, – ты чья, девочка? Соня была ничья и не поступила.
Прибрела обратно в Политех и опять начала изучать что-то очень страшное, абсорбенты и абсорбтивы, критерии Шервуда, Нуссельта, Эклера, отстойный экстрактор, центральный насос, поршневой, роторный и насосы других типов. Насосы других типов уже окончательно ее доконали.
Предмет с ласковым названием «Процессы и аппараты» вел Алексей Юрьевич Головин, человек из другой галактики, взрослый, некрасивый, с высоким лбом с ранними залысинами – представитель мира отстойных экстракторов. Она и имени его не знала – может быть, его звали Шервуд, или Нус-сельт, или Эклер…
На экзамене Соня кое-что списала с чужого конспекта, кое-что срисовала из учебника и, скрестив пальцы, пошла отвечать.
– Билет, – усевшись перед преподавателем, обессилен-но сказала она.
– Вижу, – охотно откликнулся Шервуд-Нуссельт-Эклер.
– Билет номер пять, – пояснила Соня. Шервуд-Нуссельт-Эклер кивнул.
– Билет номер пять, – еще раз пояснила Соня и на мгновение, незаметно для всех изобразила дебила – уставилась в одну точку, приоткрыла рот.
Алексей Юрьевич не улыбнулся, только губы дрогнули.
– Отлично, – сказал Головин, придвинув к себе билет, и Соня радостно встрепенулась, на секунду подумав, что отлично – это ее оценка за экзамен. Оказалось, не оценка…
– Ну вот, тут все написано, – она показала свой исписанный листочек, – и нарисовано…
– Красиво, – оценил ее рисунок преподаватель, – а что это?
– Это? – Соня украдкой скосила глаза на лежащий рядом билет и прочитала: «Первый вопрос. Кожухотрубчатый реактор с плавающей головкой». – А это вот как раз кожухо-трубчатый реактор с плавающей головкой…
– Ну рассказывайте.
Соня прочитала со своего листочка:
– Барабанная сушилка с циклопом, сифоном и успокоительной перегородкой.
– С циклопом? Или с циклоном?
– Да, – неопределенно ответила Соня, по мере сил изображая работу мысли, и дальше зачитала по бумажке: «Ведущая шестерня, кривошип, патрубок».
Алексей Юрьевич кивнул:
– Ну что же, неплохо. Но… дело в том, что вы случайно посмотрели в другой билет и прочитали первый вопрос из него. Понимаете, о чем я? Из другого, про реактор. Не из своего, про сушилку. А рассказываете первый вопрос из своего билета. Так что же это у вас – сушилка или реактор?..
Соня взглянула на него взглядом затравленного зайца, затравленного, но гордого, и уплыла глазами.
– Ладно, я понял. Давайте второй вопрос. Или нет, не нужно. Вот вам дополнительный вопрос – сколько будет десять в квадрате? Это в школе проходили, в младших классах. Не торопитесь. Подумайте.
– Я не знаю… поставьте мне двойку… – пролепетала Соня, мечтая превратиться в кожухотрубчатого зверька с плавающей головкой и уплыть из аудитории с зачеткой, а в зачетке чтобы была тройка… и покачать на прощание плавающей головкой, и больше никогда не увидеть этого изверга, этого Шервуда-Нуссельта-Эклера…
– Подождите конца экзамена за дверью, – велел Алексей Юрьевич Головин бесцветным голосом, – а ваша зачетка пока останется у меня.
Соня вышла из аудитории и со вкусом показала двери язык:
– Бе-е-е.
После экзамена преподаватель вынес ей зачетку с тройкой и строго сказал, что сейчас они поедут в центр. Соня не понимала, зачем ей куда-то ехать с преподавателем, раз тройка уже была у нее в кармане и ничто больше их не связывает – ни шестерня, ни кривошип, ни патрубок, но возразить не посмела. И они, в полном молчании, долго ехали на метро до станции «Чернышевская», а потом так же молча ходили по дорожкам в Таврическом саду. Соня была еще по-детски пухлой и вся в облаке коротких черных кудряшек, Алексей Юрьевич Головин был худым, поджарым и гладким, так что на дорожках Таврического сада они смотрелись как чинно гуляющие без хозяев дог и пудель.
Доцент Головин был убежден, что лучший экспромт – это хорошо разработанный план. В соответствии с планом после прогулки Алексей Юрьевич пригласил Соню домой и там, в кладовке шведского посла, последовательно совершил несколько действий:
• сделал ей предложение;
• в суховато-спортивной манере вступил с ней в близкие отношения;
• чуть поморщился, когда понял, что девушка Соня Николаева не девушка, – но он же не знал, что она лишилась девственности не по распущенности, а из принципа, да и то не своего, а учительницы Аллы Ивановны по прозвищу Мышь;
• еще раз поморщился, когда понял, что Соня с ее припухшими губами выглядит гораздо более темпераментной, чем она есть на самом деле, как бы не вполне соответствует своим губам;
• повторил и логично обосновал свое предложение.
• и наконец проверил, как она усвоила новый материал.
– Ты поняла, что тебе нечего в Политехе делать?
– А что же мне делать?
– Никогда не отвечай вопросом на вопрос. Я уже сказал – выходить за меня замуж.
– И вы будете мне курсовые делать и экзамены за меня сдавать? – пошутила Соня, но Алексей Юрьевич посмотрел на нее удивленно, без улыбки.
Соня вовсе не была безвольным забитым существом, и распущенной не была, несмотря на то что так незамысловато, без слез и требований немедленно жениться, отдалась доценту Головину при первом же визите и больше того – при первом же намекающем движении с его стороны. Но все это произошло так быстро, что она просто не успела увидеть в Алексее Юрьевиче мужчину, а оказать сопротивление преподавателю, всерьез или из кокетства, не решилась, как не решилась бы отказаться отвечать на экзамене.
Наверное, некоторым действительно противопоказаны барабанные сушилки и кожухотрубчатые реакторы, иначе на них нападает робость и в других сферах жизни. Соня обычно чувствовала себя сильной, ловкой, невыразимо обаятельной, и все у нее получалось, но в дни экзаменов она совершенно теряла себя. И сегодня у нее был именно такой день – полный ступор имени барабанной сушилки.
Алексей Юрьевич не был так уж уверен в себе, как может показаться. Просто у него бывали дни, когда он ощущал в себе некую силу и все вокруг него подчинялось этой силе, и сегодня был именно такой день. Вот так все и совпало в кладовке шведского посла, на узкой коечке, которая в институтском прошлом так часто сдавалась в аренду друзьям, что, казалось, еще дымилась от неловких мальчишеских страстей.
Несмотря на то что Алексей Юрьевич казался Соне глубоко пожилым, на улицах его называли «молодой человек», да он и был совсем еще молодым человеком. Головин был совсем несветский молодой человек: кофе в «Европе» не пил, в «Сайгоне», «Риме» и других модных местах не бывал, гуманитарной стороной жизни вроде театров и филармонии не интересовался. У него был листок бумаги, на котором нарисована схема: Политехнический институт, аспирантура, защита, ассистент в Политехе, затем доцент и так далее, вплоть до получения Нобелевской премии. И все пока что шло по плану, такому же незыблемому, как лыжи зимой и байдарки летом.
Алексей Юрьевич занимался в институте не «Процессами и аппаратами», а совсем другим – математическим моделированием, и на занятии в Сониной группе оказался случайно, по просьбе заболевшего преподавателя. И остался вести неинтересный ему курс, потому что хотел присмотреться к Соне и математически смоделировать будущее, если она его устроит. И вот какие были у него резоны в пользу Сони к концу семестра по десятибалльной системе.
• Внешность – 7 баллов. Девочка очень славная, но и не красавица, не принцесса – это дополнительный плюс.
• Возраст – 10 баллов. Маленькая, ее можно правильно воспитать.
• Характер – 7 баллов. Послушная, нежная, старательная – это было видно на занятиях. В определении характера возможна погрешность, но при долгих ухаживаниях погрешность только возрастает. Следовательно, в долгих ухаживаниях нет смысла, а потери времени значительные.
• Чувства – 6-7 баллов. Возможно, 8. В общем, имеются в наличии достаточные для брака чувства.
Нина Андреевна от этого плана пришла в немного неприличный восторг и все убеждала и убеждала Соню, что и положение, и положительность, и деньги очень украшают мужчину. (А у доцента, кандидата наук конечно же были по тем временам и положение, и деньги, и даже старенькие «Жигули».) А если Соня беспокоится насчет любви, то она может посмотреть, к чему привела любовь в браке самой Нины Андреевны.
– К безотцовщине, вот к чему! А у нас была любовь…
Соня у нее далеко не красавица, а самая обычная, а у обычных – что делать – самая обычная судьба. И Головин поможет ей доучиться, а затем и с диссертацией поможет… И зря Соня думает, что на жизненном пути ее поджидает толпа кандидатов наук, любителей ее редкостной неспособности учиться… владельцев отдельной квартиры в центре и «Жигулей».
– Мой долг заставить тебя выйти за него замуж, – сказала Нина Андреевна железным голосом и вдруг сникла: – Я… ты… пожалей меня, Соня, тупица моя дорогая, будь хорошей девочкой и выходи замуж.
Нельзя сказать, что Соня вышла замуж, чтобы порадовать Нину Андреевну, хотя та впервые заговорила с дочерью внятным голосом любви, – все же так далеко ее дочерняя любовь не заходила. Она вышла замуж от страха.
Только очень наивные люди считают, что они сами все решают и сами всем двигают, а Соня так не считала. И очень боялась стать исполнителем плана Нины Андреевны пристроить ее в Политех навсегда, до самой смерти, в должности доцента. Лучше, как известно, сдохнуть. Так что же выберет разумный человек – сдохнуть или выйти замуж?..
Вот такие у Сони были нелирические соображения – на один план Нины Андреевны у нее было целых три своих хитрых плана.
• НЕ будет больше обечаек и кривошипов, НЕ будет критериев Шервуда, Нуссельта и Эклера. С мужем она справится легче, чем с матерью, и… м-м… она мечтательно жмурилась… Опера, балет, живопись, стихосложение – все это для нее, она сама выберет, чем заниматься.
• В квартирке у Таврического сада НЕ будет Нины Андреевны, и можно будет любить и жалеть ее на расстоянии. Зачем жить рядом с теми, кто выполняет по тебе долг?
• Быть хорошей женой… интересно, что в точности это означает – быть хорошей женой? Нет, ну самое важное, конечно, секс. А что еще? Еще обед. Еще ребенка родить когда-нибудь нескоро.
Такое вот здравое решение с холодным сердцем и холодным носом. Но Соня же не знала, что, сбежав от Нины Андреевны со своими планами под мышкой, попадет в другой план.
– Пойдем в Эрмитаж, – предложила Соня в первое общее воскресенье.
– Зачем? Я там уже был, – сказал Головин, – мумию видел. За время, которое прошло с нашей встречи, мумия нисколько не изменилась.
И они поехали кататься на лыжах. Начальные условия были заданы Головиным верно, Соня была нежная и послушная – хорошая девочка.
На три Сониных плана у Алексея Юрьевича оказался свой собственный план: конечно же он не мог оставить Соню неучем и все-таки доучил ее в Политехе – сдал за нее сто экзаменов, защитил сто рефератов и прикрутил на лабораторных работах сто проводочков. И через положенное время Алексей Юрьевич получил диплом инженера-механика на имя Головиной Софьи. И, согласно плану, на следующий же день после получения диплома Соня дисциплинированно родила Антошу.
Соня еще некоторое время относилась к мужу как к старшему, – если человек когда-то владел твоей зачеткой, то это накладывает на отношения определенный отпечаток, и получалось, что Головин так и продолжает ставить ей отметки то за одно, то за другое.
Ну, а потом это прошло, – если человек спит с тобой каждую ночь в одной постели, ты скоро забываешь, что он ставил тебе отметки, и сама начинаешь ставить ему отметки то за одно, то за другое. Вскоре Соня с Алексеем Юрьевичем уже жили не как преподаватель и студентка, а как два совершенно равноправных взрослых человека. Отношения их были хорошие, но без любовной игры, – как у товарищей по походу, старшего и младшего, где каждый имеет свои обязанности, а вечером они встречаются у костра, и старший дружески беседует с младшим в стиле «старик, ты уже давала грудь Антоше?».
На самом деле Соне чрезвычайно повезло, что Нина Андреевна привела ее в Политех. Соня, выросшая с таким тяжелым приданым, с неуверенностью брошенной девочки – вдруг разлюбят, оставят? – легко могла бы попасть в любую нехорошую историю. А вот Головин никогда бы не попал ни в какую историю, не женился бы на истеричке, на хищнице, на глупышке… Кто еще бывает такой, неприятный?.. На женщине, которая бы ему изменяла, тоже не женился бы. Он мог сделать только правильный выбор, потому что всегда заранее формулировал задачу и верно задавал начальные условия.
– Ты не опоздаешь? – спросила Соня.
– Опоздаю, – жестко ответил Князев, – и что?
– Ничего, – мягко сказала Соня, – поехали на вокзал. «Красная стрела» отправляется в 23.59. Ровно в 24.00 Золушка-Князев, оторвав себя от Сони, влетел в вагон.
«Еще минута, и поезд превратился бы в тыкву», – подумала вслед поезду Соня и медленно пошла по перрону, чувствуя, что сейчас прольются слезы, море слез, океан. Неужели уже все, все, все?!
…А лето в городе такое короткое, маленькое такое!..
МОСКВА
РАСПЛАТА ЗА ЖУКОВ
Сентябрь – это еще почти что лето.
Первое сентября ознаменовалось грандиозным скандалом – пришла расплата за жуков. Последствия этого скандала на первый взгляд казались незначительными, но это только на первый взгляд.
В конце августа, в то самое время, когда Соня с Князевым любили друг друга в ста метрах от трассы, не вполне укрытые от посторонних глаз молодыми березками, Головин с Антошей ползли по реке Воронежке.
Этим летом, впервые за долгие годы, семейство Головиных не отдыхало за границей. Причиной этого был Проект. С Проектом все шло по плану, к концу лета Головину удалось выгодно купить и правильно оформить территорию под строительство сочинского филиала, и в последние августовские дни Алексей Юрьевич внезапно решил, что должен расслабиться, снять галстук и выделить несколько дней на экстрим. И будет логично совместить эти несколько дней с воспитанием сына – должен же он когда-нибудь сделать человека из этого мальчика-девочки.
Антоша был нежный, ласковый, уютный. В нем не было ничего от Головина и все было от Сони – мягкое личико, плавающий русалочий взгляд. Но все, что в Соне было приемлемо и вполне приятно, невыносимо раздражало Головина в сыне. Разве может мальчишка так нерешительно улыбаться, так уплывать взглядом?!.
Ему хотелось, чтобы его сын выглядел по-другому. Казалось бы, Соня одевала Антошу в самое модное, дорогое. Но почему у него всегда брюки мешком, рубашка торчком, словно ему под рубашку для тепла поддели теплую кофточку?
Особенно раздражало, что с Антошей он ничего не мог планировать, – Антоша вылезал из любого плана. Ленивый – раз, расслабленный – два, нецелеустремленный – три. Антоша не держал под подушкой задачник Перельмана, в пять лет не встал на горные лыжи, и в шесть не встал, и в десять. Говорил: «Боюсь высоты». КАК может мальчишка так беззастенчиво признаваться в трусости, это же уму непостижимо?!
Головин никогда не задавался вопросом, почему он не любит сына так, как, он видел, любят своих детей другие, – безоценочно, безоглядно, только за то, что это их дети. С его точки зрения, это было нелогично, он считал, что любить нужно за что-то, и он честно присматривался к Антоше, стараясь разглядеть это что-то, прежде чем разочароваться окончательно, на что-то надеялся… по всему получалось, что любить было не за что, так что пока Алексей Юрьевич оставил вопрос открытым.
Да, собака Мурзик переехала с дачи в город, но не на Таврическую, а к Валентине Даниловне, как выразился Головин, «по месту прописки». И как ни просил Антоша, как ни смотрел полными слез глазами, ответом ему было: «Ты НЕ ЗАСЛУЖИЛ».
Антоша боялся сказать отцу, что не хочет предложенного ему экстрима на речке Воронежке, Соня боялась сказать мужу, что Антоша не хочет, вот так они вдвоем и боялись. Антоша пытался заболеть, Соня пыталась жульническими способами намерить своему малышу хотя бы субфебрильную температуру. В последний раз она сунула ему градусник уже перед самым отъездом, но Головин молча вытащил градусник, молча подтолкнул Антошу к двери, и спустя несколько часов они уже подъезжали к Волховскому району.
На речку Воронежку, вместе с лодками, плотами и снаряжением, Головина с двумя приятелями и Антошей привез нанятый в деревне трактор «Кировец» – десять километров по лесному бездорожью. Никаким иным транспортом добраться туда было невозможно, разве что танком или бронетранспортером. Сначала Головин хотел нанять вертолет, но он любил кататься на разных машинках, и на «Кировце» ему показалось интереснее.
Антошу тошнило. Трактор останавливался. Головин раздражался. Антоша боялся чащи, волков, ухабов – ВСЕГО. Смотрел на отца как агнец, которого везут на заклание в тракторе.
Трактор довез их до речки и уехал.
Трактор уехал, а Антоша остался…
Через полчаса от начала сплавления лодки и плоты встали. Такого экстрима не ожидал даже Головин, не говоря уж об Антоше. Дальше сплавляться было не по чему – оказалось, что полноводная речка Воронежка высохла, вся, полностью, до дна. Такое жаркое было лето, да и сейчас, в конце августа, стояла несусветная жара, за тридцать.
Обливаясь потом, они три дня волокли лодки и плоты по высохшей реке Воронежке. Снаряжение несли на себе. Так, бурлаками, и тянулись тридцать с лишним километров – где пешком, где ползком, осторожно обводя лодки и плоты вокруг огромных обнажившихся валунов.
Ползли, тянули, тащили, волокли, обливаясь потом, а вокруг них тучами кружились мошки, комары, оводы, слепни, – насекомые были всегда, одни засыпали, другие просыпались. Насекомых было столько, что Антоше позавидовал бы сам Фабр, – он мог бы написать про них еще два или даже три толстых тома.
Дошли. Все дошли, даже Антоша. Трактор ждал их точно в назначенное время в оговоренном месте. У всех случаются проколы, только не у Головина, у него даже тракторист не запил и не оказался случайно совсем в другом лесу у другой речки.
И что же Антоша – все-таки он был полненький, нетренированный и очень-очень мамин… Так вот – ему НЕ ПО-
НРАВИЛОСЬ. Он шел, конечно, – не оставаться же ему жить в лесах Волховского района, но в общем повел себя НЕ ТАК.
Приятели Головина Антошу жалели и даже как-то старались мальчика приласкать. И удивлялись Головину – Алексей Юрьевич как будто стоял за углом и наблюдал, ЧТО Антоша сейчас сделает неправильно.
Ну, а Антоша делал неправильно все. НЕ обрадовался высохшей реке, НЕ наслаждался неожиданным дополнительным экстримом, а напротив – жалобно пыхтел, громко вздыхал, горестно расчесывал укусы, и все это ДЕМОНСТРАТИВНО, всем своим видом показывая – все это приключение, которого никто не ожидал, ему НЕ интересно, и он только и мечтает вернуться к мамочке… Алексею Юрьевичу было за него СТЫДНО, а каково такому человеку, как Головин, стыдиться своего сына?..
– Твой сын был похож на трусливую овцу, – с порога объявил Головин Соне.
– А по-моему, он похож на смелую овцу, – рассеянно возразила Соня и бросилась к Антоше – ужасаться, жалеть, шептаться, зализывать раны.
– Знаешь что? Я видел водяную лягушку, веслоногую лягушку, жабу обыкновенную. А у жука-плавунца очень интересные привычки, хотя кое в чем он меня немного разочаровал, – доверительно сообщил ей Антоша. Ему все-таки удалось улучить минутку, отцепиться от лодки и хотя бы за кем-то понаблюдать.
Так что оба Головина были разочарованы – один сыном, другой жуком-плавунцом.
Не то чтобы Головин вошел в воспитательный раж, не такой он был человек, чтобы находиться хоть в каком-либо раже, просто пришло время получить отчет о проделанной работе, и Алексей Юрьевич потребовал у Антоши тетради с летними задачами. Антошины тетрадки все оказались разрисованы жуками (плавунец, пожарник, майский и другие), а на пятой странице вообще было ТАКОЕ… После записи условия задачи («Из пункта А в пункт Б вышли…») были нарисованы два толстеньких жука. Дальше следовало подробное описание их дневного рациона и повадок. Получалось, что два жука вышли навстречу друг другу из пункта А в пункт Б, по дороге каждый съел три травинки и одну семечку… И каков же ответ задачи?!.
Тут-то и возник грандиозный скандал. Но это не было обычным скандалом, когда все кричат, потом плачут, потом мирятся и забывают, о чем кричали. Алексей Юрьевич так страшно смотрел на тетрадки, на два тома Фабра «Жизнь насекомых», особенно на первый, на Соню с Антошей и так тихо спрашивал: «Это что такое?», непонятно, что именно имея в виду, Соню с Антошей или первый том Фабра, что… в общем, им было страшно, обоим. Лучше бы он орал и бесновался.
Соня прятала глаза и ссылалась на организацию выставки в Гатчинском дворце – в том смысле, что она была занята выставкой и поэтому упустила сына. Антоша плакал.
Но Головин никогда не ограничивался тем, чтобы просто выпустить пар и повозмущаться, что его сын растет НЕ ТЕМ.
Антошу забрали из частной школы (пятьсот долларов в месяц, оплата кружков и экскурсий отдельно, комфортные классы по десять человек, индивидуальный подход, гибкая система обучения) и отдали в ту самую физико-математическую школу неподалеку от дома, которую окончил Головин, в тот самый восьмой класс, где классным руководителем был Диккенс. Все, хватит, сказал Головин. Тепличных условий хватит, десяти человек в классе хватит, гибкой системы обучения хватит! Индивидуального подхода тоже хватит. Тетрадки с жуками в камин, два тома Фабра в помойку, вопрос решен, все. Учителя в этой школе – его бывшие одноклассники, и вообще эта школа – единственное место, где из Антоши сделают настоящего мужчину. Организационные вопросы вступительных экзаменов Головин решил лично, а от таких мелочей, как Антошина стойкая антипатия к алгебре, геометрии, физике, отмахнулся – «я сам…».
Что он имел в виду, непонятно. Он САМ будет учиться в физмат-школе и САМ решит все задачи или что-то другое?..
– Я в его возрасте сам… – туманно сказал Алексей Юрьевич, с неприязнью смотря на Соню, – это все твои гены… Не хватало, чтобы мой сын вырос никчемным (дальше последовало неприличное слово), как твой братец.
– Почему? – спросила Соня. Она не имела в виду никакие гены и не обиделась за Левку, просто хотела кое-что узнать. – ПОЧЕМУ Антоша должен быть таким, как ты?
Алексей Юрьевич пожал плечами.
– Папа у Васи силен в математике, учится папа за Васю весь год, – растерянно пробормотала Соня, а больше ей и сказать было нечего, так она испугалась и такой почувствовала себя виноватой в своих с Левкой неправильных генах, а Алексея Юрьевича, как всегда, во всем правым.
