Текст книги "Темная сторона души"

Автор книги: Елена Михалкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 12

Выйдя из дома, Ольга Балукова пошла не по тропинке, справедливо опасаясь наткнуться на бабку или, того хуже, на деда, а заросшей тропинкой за погребом. По дороге обожгла ноги крапивой до волдырей, потому что пару раз приседала в кусты – показалось, что кто-то идет мимо. Но обошлось, никто ее не заметил. Довольная собой, Ольга выскочила к задней калитке и уже открыла ее, когда от теплицы раздался недовольный голос:

– Ты куда собралась, а?

Ольга выругалась про себя. Вот невезуха! И зачем только мать здесь околачивается? Вроде дома была, посуду после полдника мыла – а вот на тебе, появилась некстати.

– Мам, я... я к Ирке схожу, – заискивающе улыбнулась Ольга, про себя обругав мать грязными словами.

– Перебьешься! – заявила та. – Ни к какой Ирке не пойдешь, пока мокрец не выполешь. Ишь, новую моду взяла – по целому дню пропадать. Все работают, одна ты невесть где шляешься. Где вчера ходила весь день?

– А чего сразу шляешься-то, а?! – Ольга надула щеки и исподлобья взглянула на мать. – Я ждала, пока коров пригонят, чтобы Зорька не потерялась. Вот потеряется – на чем кашу-то варить будем? А корова знаешь сколько стоит сейчас?!

Катерина посмотрела в глупые вытаращенные глаза дочери и вздохнула. Четырнадцать лет девчонке, а дура дурой растет. Ну да ладно, для женщины ум не главное.

– С верхних рядов начни, там картофель весь зарос. – Она повернулась спиной, давая понять, что разговор окончен, и пошла к теплицам. Ольга сжала зубы, затем повернулась и тоскливо побрела по тропинке обратно к дому.

Алексей Георгиевич, приглядывавшийся к внучке из-за теплицы, только головой покачал. И в кого пошла девка? Ни на мать не похожа, ни на отца. Катерина ладная, гладкая – любо-дорого посмотреть. Василий, конечно, не красавец, но для мужика очень даже ничего: жилистый, высокий, а последний год усы густые над губой отпустил – так совсем стал хорош. А Ольга... Задница толстая, отвислая, спина широкая, шея короткая. Не рожала, а складки на животе не меньше, чем у бабки. Что ж с ней потом будет, лет через пять?

Катерина завернула за угол теплицы и остановилась рядом со свекром.

– Катька, – хитро спросил тот, наклонив седую голову, – признавайся: от кого Ольгу родила? Ведь не от Васьки? Не похожа она на него.

Катерина подняла на него испуганные глаза, и он залюбовался – кожа ровная, ресницы длинные, как у коровы.

– Что говорите-то, Алексей Георгиевич? – забормотала она. – Ни с кем... никогда...

– Так уж и никогда?

Он подмигнул снохе, показывая, что всего лишь шутит, хотел шлепнуть по аппетитной заднице, но сдержался. Нечего повод к сплетням давать.

– Ты бы последила за ней, Катерина, – подбавил он в голосе строгости, чтобы знала свое место. – Разожралась она у тебя, как свинья Гришкина.

Катерина покорно кивнула:

– Прослежу, Алексей Георгиевич, прослежу, вы не беспокойтесь.

А он и не беспокоился. Золотая у него невестка, вот, ей-богу, золотая.

Ольга дошла до дома и даже зашла внутрь, взяла перчатки для прополки. Потом быстро высунулась на улицу, убедилась, что никого нет, и закрыла за собой дверь. Станет она мокрец полоть, как же! Перебьется мать, пусть потом орет, сколько влезет. Нет, сначала она свои дела сделает, а потом уж и по хозяйству поможет.

С неожиданной для ее веса легкостью Ольга вскарабкалась по полкам, одновременно служащим ступеньками. Откинула люк и забралась на пыльный чердак, на котором никто, кроме нее, никогда и не бывал. Только дед иногда закидывал сюда старые вещи, которые выбросить жалко, а в доме они мешают. Около окна здесь зарастало пылью ветхое кресло, а возле него припадал на одну ножку плетеный столик, который Катерина упросила оставить на всякий случай: уж очень красивая вещь и сделана добротно.

Но ни столик, ни кресло Ольгу не интересовали. Балансируя по балкам, она подошла к окошку, выходящему на улицу, и с приятным волнением поискала знак. Знака не было. Воодушевление, появившееся было на лице девочки, пропало, сменившись гримасой разочарования.

«Он же обещал, что сегодня будет знак», – подумала она и еще раз внимательно осмотрела дом напротив, что, конечно, было глупо – знак за две секунды не появился. Зло скривившись, Ольга вернулась к люку, выругалась сквозь зубы так, как ругался иногда Кирилл, когда не слышали старшие, и полезла вниз.

Перчатки лежали на столе. Ольга с отвращением посмотрела на них и вдруг схватила и швырнула в стену. Вот вам, а не прополка! Может, он просто забыл про знак? Точно, забыл! Про встречу помнил, а про знак забыл. Зря она сердится, он наверняка ждет!

Радуясь своей догадке, Ольга выскочила на крыльцо, сунула ноги в разношенные босоножки и выскользнула за калитку. Пробежала до околицы, чтобы скорее удрать подальше от дома, а затем пошла потихоньку. Жара уже спала, но идти по песку все равно было тяжело, а путь ей предстоял не самый близкий.

Светлана Царева дошла до поля, про которое говорила ей мать, и убедилась, что васильков здесь и впрямь не счесть. Даже рвать не жалко, хотя обычно Светлана не любила срывать полевые цветы. Васильки, конечно, стояли недолго, но Егорка, кажется, и в самом деле смотрел на них с удовольствием – взгляд долго не отводил, даже пальцами на левой руке начинал подергивать. Правда, когда она подносила к его пальчикам синий цветок – не брал. Но и такой малости, как долгому взгляду, она радовалась – значит, хоть в чем-то прав оказался тот врач, к которому с таким почтением относилась мать. Может, окажется прав и в большем?

В глубине души Светлана не верила, что сыну станет лучше. Что ни делали они с матерью – все было напрасно: и массажи, и молитвы, и походы по врачам бесконечные. Раньше, до того случая, она надеялась, что в конце концов все будет хорошо, что благодаря их общим усилиям Егор если и не поправится, то хотя бы говорить начнет: ей очень хотелось, чтобы он заговорил – даже больше, чем если бы пошел. Чтобы хоть иногда говорил «мама», смотрел на нее, а не сквозь. Господи, как же она мечтала об этом раньше, и плакала, и молилась, пусть и без веры...

А потом наступил переломный момент – когда она поняла, что ничего не изменится. Говорят же люди: «судьба», вот у нее и выпала такая судьба, и ничего тут не поделаешь. Так и придется жить ради Егора, без всяких просветов впереди, без надежды на счастье. И когда Светлана это поняла – вдруг стало легче. Словно половину груза скинула с плеч, и если раньше тем грузом пригибало ее к земле, ни вздохнуть нельзя было, ни шагу ступить, то теперь потихоньку, по маленькому шажочку, начала она жить, вокруг оглядываться, к людям новым присматриваться. Конечно, сравнить новую жизнь с прежней, «до Егора», как Светлана это называла, было нельзя, но она уже и поняла, что прежней жизни никогда не будет – судьба у нее такая, отпустил ей кто-то двадцать девять лет пожить, а потом мучиться. Ну что ж, некоторым и меньше дается.

Нарвав небольшой букет, Светлана побрела обратно. Хотелось еще прогуляться, дойти до озера, окунуться в синюю воду, но мысль о матери не давала сбежать даже на полчаса. Светлана всегда признавала, что мать сильнее ее, и раньше даже пыталась бороться, протестовать. Но с определенного времени перестала: мать своими поступками доказала, что она и в самом деле сильнее, правильнее. Так что вся Светланина прогулка была – до поля и обратно. Хорошо бы, чтоб кто-нибудь по дороге встретился: хоть парой слов перекинуться...

Только Светлана так подумала, как в десяти шагах впереди из-за кустов вынырнула женская фигура. «Минут пять поболтаю, не больше», – решила Светлана, тщательно дозировавшая свое общение. Если не пять, а десять минут, то мать может обидеться – «гуляла в свое удовольствие, пока я дома с Егором страдала!» А существовать рядом с обидевшейся, ушедшей в себя матерью было невыносимо.

К большому Светланиному разочарованию, женщина, шедшая навстречу, оказалась всего лишь девчонкой лет пятнадцати-шестнадцати, толстой и неопрятной. Подойдя поближе, Светлана вспомнила ее: семья девочки жила через дом. Их собственное хозяйство было большим, прочным, и дом основательно смотрел на улицу не тремя узкими запыленными окошками, как в их снятом на лето домишке, а пятью широкими окнами, расчерченными широкими белыми рамами. Маленькое квадратное окошко подсобной комнаты было шестым. Светлана помнила, что в том доме трое детей: совсем взрослый парень – высокий, худой, с туповатым сонным лицом, маленькая бойкая девчушка, ровесница Егора, и эта девочка-подросток. «Надо же, какие они все разные», – подумала Светлана, подходя к девочке и ожидая, что та поздоровается.

Но вместо приветствия девчонка уставилась на Светлану голубыми глазами чуть навыкате, глупыми и нагловатыми, и спросила резким голосом:

– Вы что, ждете кого-то, что ли?

– Нет, – немного растерялась Светлана и от вопроса, и от интонации, и от общей манеры девочки держаться.

– Врете, – так же решительно заявила Ольга. – Вообще-то врать нехорошо, вы знаете?

– А со взрослыми нехорошо так разговаривать, ты знаешь? – вскинула брови Светлана.

Но ее беспомощное «со взрослыми так нехорошо» не произвело на девочку никакого впечатления. Она по-прежнему не сводила со Светланы глаз, и взгляд ее был женщине неприятен. «Сглазит еще», – мелькнуло у нее в голове, хотя ни в какой сглаз Светлана не верила.

Ольга молчала, зло рассматривая незнакомую тетку. Вообще-то тетка была знакомая, Ольга видела ее пару раз в деревне, но где – не могла вспомнить. Да и неважно – очередная дачница приехала, хочет поразвлечься. «Пусть только попробует на чужое покуситься! – с угрозой подумала Ольга. И мысленно прибавила слово деда: – Шалава!» По правде сказать, женщина, стоявшая перед ней, на шалаву была не похожа – губы не накрашены, глаза не подведены, и держится она не по-боевому, как Любка рыночная, а словно рыба снулая. И голос тихий. На секунду Ольга даже усомнилась в том, что женщина пришла сюда за тем же, за чем и она, но в следующую секунду обругала себя за глупость: а зачем же еще? Не васильки же собирать, хотя у нее в руках целый букет васильков. Нет, цветочки у нее для отвода глаз, для дураков вроде Кирилла. Ладно, она ей покажет отвод глаз.

– А вы знаете, что здесь, в поле, змей много? – по-прежнему нахально спросила она, так что Светлана не могла понять, шутит девочка или говорит правду. Она была, похоже, придурковата, как бывают придурковаты деревенские дети, растущие без присмотра.

– Змей? – переспросила Светлана. – Нет, я не знала.

– Вот укусит вас – сразу узнаете!

Ольга сделала рукой быстрое движение, как будто собиралась ущипнуть Светлану за шею. Та вздрогнула и отшатнулась. Девчонка расхохоталась, и Светлана начала сердиться:

– Все ты выдумала про змей! Здесь только ящерицы есть, больше никого.

– Да-а? – протянула Ольга. – А вы попробуйте, лягте на траву – сразу узнаете, какие здесь змеи!

Голос ее зазвучал угрожающе, и Светлана окончательно убедилась, что девчонка слегка не в своем уме.

– Посторонись, – сухо сказала она, – мне пройти нужно.

Пару секунд Ольга стояла молча, потом отодвинулась. Светлана прошла мимо нее и спиной почувствовала, как в шею ей уперся неприязненный взгляд.

– Так что вы сюда не ходили бы, тетенька! – крикнула Ольга вслед торжествующе.

Она уже поняла, что победила, что осталась на поле одна, и эту бледную немочь с васильками можно не бояться. Подождав, пока женщина исчезнет за поворотом, она вприпрыжку помчалась по полю к условленному месту, предвкушая, что там увидит...

Ничего. Под деревом раскачивалась на ветру трава, поднималась одинокая высокая ромашка, но до ромашки Ольге не было никакого дела. Ей нужно было совсем другое – то, ради чего она удрала из дому, повздорила с незнакомой теткой, бежала по всему полю. И все зря!

Обозлившись, девочка пнула ствол дерева и вскрикнула от боли. Боль немного привела ее в себя, и злость сменилась глухим раздражением. «Домой нужно идти, – мрачно подумала Ольга. – Мать там устроит...»

Что устроит – она не стала представлять, и бегом рванула по полю, срезая путь.

Макар прогулялся по деревне не торопясь: сначала в один конец, потом в другой. Здоровался с бабушками, сидевшими на лавочках перед домами, поболтал с парой алкашей, лениво бредущих из магазина с авоськой, в которой просматривались бутылка дешевой водки и буханка ржаного хлеба. Разговор получился интересный, можно сказать, философский, но не имеющий никакого отношения к предмету, интересовавшему Макара. Договорившись о том, что завтра же с утра он зайдет за баночкой парного козьего молока к одному из владельцев бутылки и буханки, Илюшин отправился дальше. «Бабкин молоко выпьет, – подумал он, – ему полезно».

Ожидать, что сейчас он наткнется на свидетеля, который тихо прошепчет ему на ухо имя убийцы, было смешно. Разумеется, не за тем Макар гулял по Игошину, представляясь студентом, отдыхающим после тяжелой сессии. Зачем он бродит по деревне, Илюшин и сам не смог бы объяснить, но чувствовал, что все делает правильно. Сонные куры ходили по дороге, в палисадниках качались разноцветные космеи таких чистых цветов, словно их раскрашивал ребенок. «Хорошо здесь, Серега прав, – подумал Макар. – На фига сдалось кому-то убивать?»

Его незамысловатые рассуждения о том, что в Игошине лучше вести невинную, близкую к природе жизнь, чем душить врага подушкой и прятаться от правосудия, были прерваны громкими голосами. Они раздавались из-за высокого забора, мимо которого и шел Илюшин. Не вслушиваясь в слова, не раздумывая ни секунды, Макар быстро свернул с дороги и втиснулся в узкий проход, отделявший забор от соседнего дома. Здесь росла высоченная, в рост Макара, трава, похожая на гигантский укроп, и пахло сладковатыми цветами. Аккуратно продираясь среди зарослей, Илюшин продвигался вглубь, пока не наткнулся на то, что искал, – небольшую щель между досок. Приникнув к ней глазом, Макар разглядел большой двор, крыльцо, а на крыльце – ссорящихся, голоса которых и заставили его свернуть с дороги.

Толстая девочка с сальными волосами, перехваченными яркой розовой резинкой, стояла на нижней ступеньке. С высоты крыльца на нее кричала женщина – невысокая, круглолицая, с правильными чертами лица, которое сейчас было искажено от гнева.

– Где шлялась?! Где шлялась, а? Я кому сказала картошку прополоть?

– Не шлялась, а к Ирке ходила! – огрызнулась девочка. – Никуда не денется твоя картошка!

– Вот я тебе сейчас как надаю по щекам за такие слова... – с угрозой произнесла мать. – Не тебе решать, денется или нет. Я смотрю, ты, Оля, распоясалась...

– Ты на себя сначала посмотри, – сказала девчонка, медленно проговаривая каждое слово. Сказала негромко, и Макар скорее догадался, чем услышал, что именно она произнесла.

Женщина на крыльце замолчала, с удивлением глядя на дочь. Та отвела взгляд и стояла с видом глуповатым и обиженным, изучая бочку с водой.

– Прополи мокрец и помоги ужин готовить, – наконец выговорила мать, открыла дверь и зашла в дом.

Девочка ухмыльнулась, спрыгнула со ступеньки и исчезла на тропинке, ведущей к огороду.

Макар постоял еще немного, подождал. Прошла минута, другая, но двор оставался пустым. «На сегодня представление закончено, – сказал себе Илюшин. – Зрителей просят выйти через вторую и третью двери». Он полез через кусты обратно, но на полпути почувствовал рядом с ногой какое-то шевеление.

Присев на корточки, удивленный Макар обнаружил под кустом уютно устроившуюся пеструшку, ни капли не испуганную его появлением.

– От стада отбилась? – вполголоса спросил у нее Илюшин. – Или наслаждаешься одиночеством?

Курица укоризненно посмотрела на него круглым глазом, похожим на ягоду черной смородины. Макар подтолкнул ее под бок, и птица нехотя сошла со своего места. Под ней обнаружились пять больших белых яиц, в некоторых местах перепачканных пометом. Макар посмотрел на яйца, ощущая в себе первобытную радость охотника, поймавшего легкую добычу и обеспечившего семье два дня сытой и ленивой жизни. Потом перевел взгляд на курицу. Курица моргнула, на секунду прикрыв смородиновый глаз пленкой. Илюшин вздохнул и выпрямился, мысленно пожелав курице всего хорошего. Пожалуй, стоило поторопиться к ужину, чтобы не сердить лишний раз Дарью Олеговну, и без того обозленную затеей племянника.

Кирилл вышел из дома через пять минут после того, как все стихло. «Вот мать раскричалась! Хорошо, что не попался ей под горячую руку». Он сел на крыльцо, думая, что если бы на месте Ольги был он, то ему грозила бы хорошая оплеуха от матери и порка от деда. А Ольге ничего, все с рук сошло. «Толстая сучка», – логично завершил он ход своих мыслей.

В доме хлопнула дверь, и Кирилл поспешно вскочил со ступеньки. «Если увидят – разорутся, типа, чего без дела сидишь. Уроды». Работать ему не хотелось, но Кирилл слишком хорошо знал на собственной шкуре, как относится к тунеядству дед. Он сплюнул и поплелся в теплицу – подвязывать огурцы, которые терпеть не мог.

Глава 13

Вечером Сергей Бабкин составил план действий, который собирался воплощать с завтрашнего утра. Действовать, как Макар, по наитию, он не мог, а если бы и попытался, то ничего не добился бы, и Сергей хорошо это знал. Когда-то, лет пять назад, он даже записывал на листке бумаги план предстоящего важного разговора, что неплохо помогало ему, позволяло не стушеваться перед собеседником. Те времена прошли, разговоры он теперь вел без всяких предварительных наметок, но вот действовать предпочитал по обдуманному плану.

Собственно, программа была проста и на первый взгляд незамысловата – следовало отловить оперативников, которые снова приедут в Игошино рано или поздно, и постараться разузнать у них максимум информации по убийству Ледяниной. В том, что оперативники появятся, Бабкин, сам бывший опер, ни на секунду не сомневался – опросить всех жителей Игошина в прошлый раз они точно не успели. Бабкин легко сходился с людьми и сейчас искренне надеялся, что оперативники окажутся вменяемыми мужиками и не станут растопыривать пальцы веером перед незнакомым частным сыщиком.

Утром он вышел из дома рано – Макар спал, тетушка Дарья хлопотала в огороде. По деревенским меркам было уже позднее утро, но Бабкин не знал, когда вздумают приехать оперативники, и решил перестраховаться. Теперь он стоял перед домом, скептически оглядывая пустую улицу, и размышлял о том, что так можно проторчать тут до вечера.

Конечно, по-хорошему нужно было пройтись по Игошину из конца в конец и найти машину оперативников. Но Бабкин неожиданно для себя самого направился к дому Вероники, негромко постучал в окно и, не дождавшись ответа, открыл калитку, которую Егоровы никогда не запирали на засов, а всего лишь накидывали маленький крючок.

На веранде было тихо. Не кричали дети, не громыхала посудой хозяйка, и Сергей невольно подумал, что здесь не скоро будет так же весело и шумно, как раньше. «Самый темный час», – вспомнились ему слова Вероники, и он поморщился, представив ее тогдашнее несчастное заплаканное лицо и собственную слабую попытку утешения. «Красивые слова это все – про рассвет и темный час, – подумал он. – Посадят Дмитрия, и никакого света у его жены и детей больше не будет. А будет разрушенная, страдающая семья». Неприятная мысль кольнула его: «Ты сам всегда считал, что убийца должен понести наказание. Вот он, убийца, и вот оно, наказание. Справедливо?» Он не стал отвечать на собственный вопрос.

За крыльцом послышался стук и звук льющейся воды. Обогнув дом, Бабкин увидел Машу, плескавшуюся под примитивным стареньким рукомойником, которым сами Егоровы давно не пользовались – предпочитали умываться из-под крана на кухне. Рукомойник часто оставляли открытым, и в дождь он наполнялся водой до самых краев.

Маша плескалась с удовольствием, разбрызгивая воду, и даже не заметила Сергея, остановившегося в двух шагах от нее.

– Доброе утро, – наконец сказал Бабкин, обращаясь к ее шее, на которой под линией рыжих волос, убранных наверх, виднелся вьющийся золотистый пушок.

Маша дернулась, резко обернулась и выпустила набранную в ладони воду.

– Нельзя так людей пугать! – укоризненно выдохнула она, выпрямляясь. – Доброе утро, Сергей.

Утром Маша порадовалась, что встала раньше всех, потому что собиралась написать в тишине сценарий. Но сейчас, стоя перед Бабкиным, она почувствовала себя неловко. «Ресницы не накрашены... – мелькнуло у нее в голове. – Я сейчас на моль похожа. Умытая моль – замечательно». Настроение у нее слегка испортилось, потому что для этого мужика, который явно пришел, чтобы поговорить о деле, в которое она же его и втянула, ей хотелось выглядеть хорошо. Господи, да что там лукавить – не хорошо ей хотелось выглядеть, а прекрасно! Так, чтобы он взглянул – и у него что-нибудь замерло. Как там пишут в современных женских романах? «Сердце у него замерло, а то, что он считал давно замершим, наоборот, отмерло и дало о себе знать...» Чем же оно дало о себе знать, интересно? Покалыванием? Ладно, пусть будет так: «... дало о себе знать покалыванием».

– Что смешного? – удивленно спросил Бабкин, когда Маша вдруг расплылась в идиотской улыбке.

– Не обращайте внимания... то есть не обращай, – попросила она, стараясь переключить мысли на что-нибудь другое с той веселой похабщины, которая ей представилась. – Это у меня профессиональный дефект: некоторые ситуации я начинаю как бы записывать в голове. Ну, проговаривать мысленно словами. Потом оно всплывает, когда я сценарий начинаю писать, – покривила она душой.

Бабкин смотрел на ее раскрасневшееся лицо и понимал, что нужно немедленно начать говорить о расследовании, но в голову приходило совершенно другое. Глаза у Маши были спросонья слегка раскосые, а губы припухлые. И никакой косметики на лице. Ему это очень понравилось, потому что можно не бояться смазать липкую помаду, чего всегда так боялась его бывшая жена, и можно...

– Завтракать с нами будешь? – перебила Маша его мысли. – Я творожники испеку.

– Нет, спасибо, – покачал он головой. – Я, собственно...

Что «собственно», он не успел договорить, потому что послышался звук открываемой двери, и сонный голос громко сказал с крыльца:

– Мам, я есть хочу! А с кем ты там разговариваешь?

– Ладно, я пойду, – торопливо сказал Бабкин и двинулся к калитке. – Вечером увидимся. Да, как там Вероника? – вспомнил он.

Маша немного подумала, прежде чем ответить.

– Плохо, – честно сказала она в конце концов. – Только из-за детей держится.

Сергей понимающе кивнул и скрылся за углом дома.

Поговорив с экспертом, Забелин нажал «отбой» и сразу набрал новый номер.

– Валера? – спросил он. – Слышь, Валер, ты еще не в Игошине? Когда доедешь, зайди к Егоровым и скажи, что они могут забирать тело из морга.

Валера начал говорить про экспертизу, и Забелин раздраженно отозвался:

– Да чего там ее делать, ту экспертизу? Готова она, сказано тебе. И так все понятно. Да, как и говорили, задушили ее. В общем, все понял? Выполняй.

Вероника никак не могла сосредоточиться. Последние два дня она начинала одно дело за другим и тут же бросала. Большой поддержкой оказалась Ирина, и Вероника была очень благодарна дочери – та взяла на себя Димку, и вместе с Костей они развлекали его, как могли. «Боже мой, у нее же скоро экзамены! – в ужасе вспомнила Вероника. – Это невозможно!»

Она не уточняла, что именно невозможно, потому что невозможным было все: и страшная смерть матери, и арест Мити, и все ее терзания и сомнения, из-за которых она не могла заснуть ночью. Снова подумала: «Как там Митенька, бедный?» – и опять чуть не расплакалась, но вовремя взяла себя в руки. Навстречу по тропинке шла Маша, и предстояло обсудить с ней очередную проблему.

– Вероника, здесь и думать не о чем, – недоуменно сказала Маша, выслушав ее. – Поезжай в город, похоронишь... – она чуть было не сказала «маму», но спохватилась и исправилась: – Похоронишь Юлию Михайловну, через два дня вернешься.

– Ты думаешь, мне хватит двух дней? – Вероника никогда не занималась похоронами и даже представить не могла, что ей предстоит делать.

– Конечно, – кивнула Маша, беря подругу под руку. От прикосновения ее крепкой руки Вероника почувствовала себя немного лучше. – Позвонишь в похоронную контору, телефон узнаешь в справочной, дальше они сами все расскажут. Денег я тебе дам.

– Не надо... – слабо запротестовала Вероника, но Маша даже слушать ничего не стала, понимая, что с деньгами у Егоровых сейчас туго.

– За детей не беспокойся, – продолжала Маша, – за Димкой я присмотрю, а Ирина у тебя совсем взрослая, поможет мне.

Она остановилась и с тревогой взглянула на бледное, за последние два дня ставшее каким-то остреньким, мышиным лицо подруги.

– Вероника, может быть, мне похоронами заняться? – предложила она, чуть подумав. – А ты останешься здесь...

Но та решительно покачала головой:

– Нет, Машенька. Спасибо тебе большое, милая моя, но это я должна сделать сама.

Маша не стала настаивать, и уже через полтора часа Вероника, собравшись и дав последние наставления детям, шла к автобусной остановке. Опаздывать не стоило – следующий автобус шел только вечером.

Оперативники приехали к обеду, когда уставший от бессмысленного и бесполезного ожидания Бабкин готов был лезть на стену. Но, увидев двух парней, вылезающих из машины, сразу воспрял духом. Младший выглядел серьезным, сосредоточенным, соваться к нему с расспросами, наверное, пустое дело, а вот старший Бабкину понравился – без лишнего гонора, взгляд спокойный, походка уверенная. Сергей считал, что по походке можно сказать о человеке больше, чем по его лицу. Не о каждом человеке, понятно, только о мужчине. Женщины – существа на каблуках, а каблуки искажают впечатление.

Подождав, пока парни закончат работать в одном из крайних игошинских домов, Бабкин подошел к ним и достал пачку хороших сигарет. Сигареты – обязательный атрибут знакомства, своего рода традиция, способ установления дружеских отношений, ничуть не худший для начала, чем бутылка. Сигареты были приняты благосклонно, и Сергей откровенно рассказал, кто он и чем занимается. Хитрить не стоило, да и незачем было. Спустя полчаса, покурив перед домом на старом срубе и найдя двух общих знакомых, что только способствовало сближению, Бабкин с Валерой обсуждали дело об убийстве Ледяниной.

...Вышедший из соседнего дома старик недовольно взглянул на троих мужиков, вот уже сорок минут протиравших штаны на бревнах. «Лодыри, – обругал он их. – Вот того, здорового, впору в борону запрягать, а он наверняка языком почешет и водку пить пойдет. Эх, гнилой пошел молодняк!» И, осуждающе покачав головой, старик вернулся во двор.

Увидев возвращающегося аккурат к обеду племянника, Дарья Олеговна сразу поняла, что дело плохо. Лицо у него было мрачное, насупившееся, и тетушка не рискнула расспрашивать его. Пусть сначала отойдет, грибного супчика поест, а там и поинтересоваться можно.

Деликатность тетушки Бабкин оценил, но веселее от этого не стал.

– Дохлая затея, – с порога объявил он Макару, валявшемуся на диване и обдумывавшему, стоит стянуть у курицы хоть одно яйцо или нет. – Надо им сказать, Макар, что ничего не выйдет. Вопрос только в одном – как это деликатно сделать? Елки, да никак!

Он тяжело опустился на стул и облокотился на стол.

Макару не нужно было спрашивать, кому «им» и что «не выйдет».

– Поговорил, значит. – Он не спрашивал, а утверждал. – Ничего не выяснил.

– Выяснил! – взорвался обычно уравновешенный и спокойный Бабкин, редко повышавший голос. – Все я выяснил, мать его!

В комнату вошла Дарья Олеговна и недовольно сказала:

– Тебя от магазина, должно быть, слышно. Что раскричался-то?

– Извини, тетя Даша, – буркнул Бабкин. – Расстроился. Просили помочь, а сделать ничего не смогу. Короче, Макар, никто ничего не видел. Нет свидетелей, понимаешь?

Макар, внимательно слушавший Бабкина, кивнул.

– Вернее, один есть, он и видел Егорова возвращающимся домой примерно в то время, когда старуху убили, – продолжал Сергей. Тетушка смотрела на него, нахмурившись. – И есть люди, с которыми женщина время от времени разговаривала и на свою тяжелую жизнь жаловалась.

– Говорила, что зять хочет ее извести, – снова понимающе кивнул Макар.

– Скучно с тобой, все знаешь, – хмыкнул Бабкин. – Вот именно. Гуляла наша покойница по саду, общалась с народом. Результат общения известен.

– Еще она с соседями ссорилась, – напомнила Дарья Олеговна.

– Ссорилась, – согласился племянник. – И что? Да ничего. Соседи и сами честно признают факт ссор, никто из них по Ледяниной особенно не скорбит. Но ты понимаешь, Макар, что все значит? Оперативники всех людей опросили, никаких зацепок не нашли. Вообще никаких! Один Дмитрий Егоров у них подозреваемый, потому что на нем все концы сходятся. А больше никому, кроме него, Юлию Михайловну Ледянину убивать не нужно было.

– Наволочка, – лениво протянул Макар.

– Ты предлагаешь пятьдесят домов обыскать? – скептически усмехнулся Сергей. – А заодно и огородов? Забудь про наволочку, мы ее не найдем никогда в жизни.

– Восемьдесят домов! – возмущенно поправила его тетушка Дарья. – Игошино, если хочешь знать, раньше селом было, до войны здесь церковь стояла...

Но племянник явно не был настроен выслушивать историю деревни, и Дарья Олеговна замолчала.

– Слушай, Серега, – Макар сел на своем диванчике и задумчиво посмотрел на Бабкина, – а кого ты в траве выслеживал?

– Ты о чем? – не понял тот.

– «Тощий такой гриб, гнилой. Если не ошибаюсь, Раскольников его фамилия», – процитировал Илюшин, и у Бабкина расширились глаза.

– Точно! – вспомнил он. – Елки, Макар, ну у тебя и память! Я думал, ты спал тогда!

– Вы о чем, а? – забеспокоилась Дарья Олеговна, переводя взгляд с одного на другого. – Что за гриб? Почему гнилой? Сережа, ты что молчишь?

– Вспоминаю, – отозвался племянник и в двух словах рассказал, что случилось тем вечером.

– Ну и при чем же здесь убийство? – разочарованно пожала плечами тетушка. – Кто-нибудь из наших алкашей испугал девчонку, вот и все дела.

Макар с Бабкиным переглянулись. Ни тому, ни другому не требовалось проговаривать вслух то, что было ясно обоим: никакими алкашами около бани Липы Сергеевны и не пахло.

– Знаешь, Сережа, а давай-ка я тебе погадаю, – неожиданно предложила Дарья Олеговна, роясь в кармане фартука. – Может, карты и подскажут, кто твою красавицу пугал.

Достав засаленную колоду, быстро раскидала карты по столу под недоуменными взглядами Макара и племянника.

– Тетя Даша, а ты столоверчением не занимаешься? – хмыкнул Сергей. – По ладони не гадаешь? Хочешь, я тебе свою линию ума покажу?

– Ой, была бы она, та линия... – пренебрежительно отозвалась тетушка, не глядя на него. – Между прочим, зря смеешься! Карты о многом рассказать могут, если правильно спрашивать. Меня старая Марья Ковригина, знатная гадальщица, научила.