Текст книги "Рука и сердце Кинг-Конга"

Автор книги: Елена Логунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

12

Ровно в семь утра из своей хаты в огород с тяпкой на плече выступила трудолюбивая пенсионерка Вера Марковна Пушкина. Умиленно щурясь на утреннее солнышко сквозь медленно редеющий туман, Вера Марковна прицельно уронила тяпку на мерзлоту и со скрипом поволокла ее за собой, намечая границу будущей грядки.

Противный скрежещущий звук исторг мучительный стон из груди сына Веры Марковны Михаила, мирно досматривавшего утренний сон в постели с женой Натальей.

– Твоей сумасшедшей мамаше пора опять в дурдом! – злобно проворчала невестка бабули Пушкиной, утюжа химзавивку на голове пуховой подушкой. – У нее весеннее обострение началось! Мороз на дворе, а она землю мотыжит!

– Ладно тебе, зайка! – примирительно сказал ее подкаблучник-супруг, тоже пряча голову под подушку. – Подумаешь, маманя слишком рано пошла грядки копать! Не велика беда! Чего плохого, если человек любит трудиться?

– Как завещал великий Ленин! – ехидно добавила Наталья и злобно хихикнула.

Ее муж промолчал, только вздохнул виновато. История про встречу Веры Марковны с Ильичом стала городской легендой.

…Серый мартовский денек 1996 года едва не свел с ума всю городскую администрацию. Как только весеннее солнышко растопило утренний туман, в кабинете губернатора раздался пугающий грохот: с шумом, похожим на выстрел, обрушилась на подоконник тяжелая рама, едва поднятая рукой уборщицы.

– Как же это? Да не может быть! – прижимая к вздымающейся груди мокрую тряпку, повторяла бедная женщина, неотрывно глядя на площадь перед зданием администрации.

Трехметровый пьедестал из красного гранита, еще вчера возносивший над толпой бронзового Ленина, трагически опустел!

Поднятые по тревоге специалисты-розыскники установили, что памятник был несанкционированно снят с постамента с применением передвижного крана и увезен в неизвестном направлении на грузовике. Позднее стало известно, что злодеяние при пособничестве алчного и охочего до выпивки пролетария-шофера совершили воинствующие монархисты из подпольной городской организации «ПАСЦ» – Партия Активных Сторонников Царизма («ПАСЦ» порву!» – кричал, узнав об этом, начальник городской милиции). К счастью, беспринципный водитель грузовика не выполнил поставленную перед ним задачу и вместо того, чтобы утопить памятник, как ему было велено, в реке Кубани, сбросил его в чужом огороде на окраине города.

Исторический огород принадлежал трудолюбивой пенсионерке Вере Марковне Пушкиной, которая и обнаружила Ильича на своей делянке еще до того, как операция «Возвращение блудного Вождя» вступила в финальную стадию. Полномочные представители силовых структур, по следам преступного грузовика примчавшиеся к участку Веры Семеновны, застали хозяйку огорода за душевным разговором с Лениным, которому пенсионерка, загибая пальцы, обстоятельно и детально излагала свои претензии к местным властям и жизни в целом. На вытянутой руке Ильича трепетал бабий пуховый платок, к бедру вождя кокетливо прильнула тяпка, а на высоком челе плясали джигу солнечные зайчики. Затейливая игра света на бронзовом лице памятника создавала такую убедительную имитацию оживленной мимики, что спятившая старушка и после того, как ее разлучили с незваным бронзовым гостем, осталась в полной уверенности, будто добрый Ленин ее жалобы понял и даже пообещал всемерно помочь. И лишь после того, как Вера Семеновна в третий раз за неделю пришла требовать помощь, обещанную бронзовым Ильичом, у живого городского головы, по глубокой колее к ее огороду поехала карета скорой психиатрической помощи.

…За окном вновь проскрежетала по льду нездорово трудолюбивая тяпка.

– О боже! Дело Ленина живет и побеждает! – простонала невестка Веры Марковны.

– Ну хватит уже! – попросил Михаил, не уточнив, кому он адресует эту просьбу – жене или матери.

Как ни странно, затихли обе: Наталья перестала ныть, а Вера Марковна – бестолково скрести замерзшую землю тяпкой.

– Ушам своим не верю! – приятно удивился Михаил, которого обычно вообще никто не слушался, и с головой нырнул под одеяло.

– Глазам своим не верю! – с похожей интонацией прошептала Вера Марковна.

Туманным утром в свете весеннего солнышка – на том же месте, в тот же час! – она вновь узрела в своем огороде неподвижную высокую фигуру цвета хорошо начищенной бронзы.

Макс Смеловский, опустив подбородок в воротник, сосредоточенно дышал теплом себе за пазуху и за этим важным делом старушку с тяпкой даже не заметил. Вывернутое наизнанку пальто Максима на морозе задубело, его складки величественно застыли, а высоко поднятый воротник отбрасывал золотистый отблеск на скульптурные черты лица телезвезды. Глаза Макс закрыл, заиндевевшие брови насупил и выглядел точь-в-точь как генсек Брежнев, аккумулирующий силы для торжественной речи на открытии очередного съезда КПСС.

– Дорогой Леонид Ильич! – всхлипнув, позвала старушка.

Услышав это обращение, Смеловский спешно открыл глаза, но за сползшими на переносицу бровями ничего не увидел.

– Дорогой наш товарищ Брежнев! – растроганно повторила Вера Марковна. – Генеральный вы наш секретарь!

Бедолага Смеловский, закоченевший до состояния нестояния, испуганно дернулся, покачнулся и, не удержав генеральной линии равновесия, боком бухнулся в низко висящий туман.

– Мишка! Наташка! – опасно взмахнув тяпкой, закричала бабушка Пушкина. – Бегите сюда, будем Брежнева из бурьяна вынимать!

– Все, Мишаня, ты как хочешь, а мое терпение закончилось! – широким жестом отбросив в сторону одеяло, решительно заявила невестка Веры Марковны. – Мало твоей мамаше было посиделок с Лениным, теперь она еще с Брежневым будет в бурьяне валяться! А завтра что делать станет? Ельцину с Горбачевым свиданки назначать? Нет уж, хватит с меня! Не огород, а свалка истории! Я звоню в психушку!

Четверг

1

Марьяна лежала с закрытыми глазами, сложив руки на груди и не шевелясь, как мертвая. Жить не хотелось, а умереть не получилось. Марьяна зависла между землей и небом, как дождевое облако в безветренную погоду.

Сходство с тяжелой тучей усугубляло казенное серо-синее одеяло, которое Марьяна натянула до самого подбородка. Большим ворсистым свертком она лежала на продавленной больничной кровати, нервной дрожью выжимая из панцирной сетки заунывный тонкий скрип.

– Девка, а, девка? Эй, девка! Слышь, девка?

Настойчивый зов тянул Марьяну к грешной земле.

– Ну же, девка!

Марьяна неохотно разлепила насквозь промокшие ресницы и сквозь радужные линзы горючих слез смутно увидела расплывчатое синее пятно – вторую тучу.

– Ку-ку! – обрадованно произнесла Тучка-2 и приблизилась, превратившись в старушку с круглой головой, затянутой в розовую вязаную шапочку, и хилым телом, задрапированным в больничное одеяло.

Кукуковать в ответ Марьяна не стала, посчитав это унизительным. То, что она оказалась в дурдоме, еще не повод уподобляться сумасшедшим!

– Проснулась? Ну молодец! – Старушка-кукушка одобрительно похлопала Марьяну по синему одеяльному боку и по-свойски присела у нее в ногах. – Ну и чего ты?

Марьяна снова промолчала – в ее нынешнем состоянии она не стала бы отвечать и на более конкретный вопрос, но общительную бабульку это не обескуражило.

– Небось из-за мужика порешить себя хотела, дурочка? – полюбопытствовала она с таким сочувственным придыханием, что Марьяна даже не смогла обидеться. – Эх ты, девка, девка! Все вы, девки, дуры. Мужик-то хоть хороший?

– Хороший, – вздохнула Марьяна, неожиданно почувствовав желание поговорить.

Она со скрежетом перевернулась на бок и с чувством побила кулаком подушку, устраиваясь поудобнее. Тем временем старушка разнеженно вздохнула:

– Вечно мы, бабы, страдаем из-за мужиков!

– Как, и вы тоже? – бестактно удивилась Марьяна.

– А как же! – Старушка гордо вздернула острый подбородок.

– И хороший мужик? – Марьяне действительно стало интересно.

– Самый лучший! – Острый подбородок резко пошел вниз в утвердительном кивке. – Ленин!

– Кто?!

Марьяна едва не загремела с кровати. Расцвет добровольно-принудительной народно-массовой любви к Владимиру Ильичу она по причине молодого возраста пропустила и вовсе не думала, что у кого-то это чувство могло возыметь характер роковой страсти.

– Вэ И Ленин, – горделиво повторила старушка.

Марьяна села в кровати, натянула одеяло на плечи, как шаль, и уставилась на собеседницу круглыми глазами, с которых как-то вдруг исчезли всякие следы недавних слез.

Двадцатилетняя Марьяна знала, что В. И. Ленин являлся идейным вдохновителем и главным организатором Великой октябрьской социалистической революции, которая приключилась в одна тысяча девятьсот семнадцатом году. С учетом грандиозного размаха состоявшегося мероприятия, Ильича вполне можно было считать кем-то вроде звездного шоумена, а к такого рода деятелям нежные девицы, как известно, неравнодушны. Однако было совершенно непонятно: в какие такие годы могли пересечься жизненные пути главного массовика-затейника прошлого века и влюбчивой старушки-вековушки?

– Бабушка, а сколько же вам лет? – прямо спросила Марьяна.

– А семьдесят пять! И зовут меня Вера Марковна.

– А я Марьяна.

Марьяна (бухгалтер!) произвела в уме вычисления и нахмурилась. Концы с концами не сходились! Джульетта Марковна достигла возраста, подходящего для получения незабываемых любовных впечатлений, значительно позже смерти Ромео Ильича!

Лав-стори становилась чем дальше, тем интереснее. Марьяна взволнованно заерзала по матрасу:

– Вера Марковна, а как же вы с ним встретились? С Лениным? И где?

– Обыкновенно встретились. – Старушка пожевала губами. – Поутру, в огороде! Вышла я вот так же, мартовским денечком, грядки копать – смотрю, а он стоит в тумане. Большой! Красивый! И руку ко мне тянет! Как сейчас помню, в девяносто шестом году это было…

– Так вы здесь с девяносто шестого года живете? – спросила Марьяна, боязливо подбирая ноги.

Лав-стори обернулась политическим фарсом с элементами глубокого душевного расстройства.

– Зачем с девяносто шестого? – Вера Марковна пожала плечами. – Меня только нынче утром привезли. Да, глядишь, еще отпустят, ежели родичи согласятся забрать.

– А так можно? – слабо обрадовалась Марьяна.

– А чего ж нельзя? Чай, не тюрьма.

Марьяне все больше хотелось в свою обычную, нормальную жизнь.

2

– Боже! Я не верю своим глазам! – насмешливо воскликнула Катерина, вывернув с лестничной площадки в коридор и еще издали увидев меня под дверью нашего офиса.

Мое новое красное пальтишко на фоне бледно-зеленых стен смотрелось ярко, как помидор на салатном листе, так что не заметить меня Катька не могла. Другое дело, что ей было непросто поверить в увиденное. Впервые за все время существования «МБС» ведущий сотрудник агентства Индия Борисовна Кузнецова пришла на работу за полчаса до начала трудового дня! Как правило, я на эти же полчаса опаздываю, исключение составляют только те дни, когда я опаздываю на час-другой.

– Восемь тридцать! Можешь проситься в Книгу рекордов Гиннесса! – съязвила Катерина.

Я хмыкнула и промолчала. Катька недооценила величие моего трудового подвига, на самом деле я явилась еще раньше – в восемь! Этот мой героизм стоил Денису, у которого я ночевала, трех сотен на такси, а Барклаю – оттоптанной лапы. Мой милый мент и его пес очень похоже облаяли меня за слишком ранний и суматошный подъем, но я не могла позволить себе залеживаться в постели. Надо было успеть привести в порядок офис до того, как там появятся мои коллеги-рекламщики или, не дай бог, милицейские товарищи капитана Кулебякина.

Увы мне: подвиг, как это часто случается с героическими деяниями, пропал втуне – хотя я и прилетела на работу к восьми, но попасть в офис не смогла. Ответственный фикус, которому я уже с полгода доверяла хранить мой ключ с вечера до утра, впервые не справился с возложенной на него задачей. Липучка за обороте фикусового листа осталась, а сам ключ исчез!

– Пошел по рукам, – прокомментировал внутренний голос.

Сначала мой золотой ключик без спросу сорвал с офисного чудо-дерева Максим Смеловский. Я его отняла и вернула под сень фикуса, но этой ночью Макс оказался не единственным, у кого возникло непреодолимое желание проникнуть в наш офис. Та незнакомка в черном пальто, по словам Сушкина, открыла дверь своим ключом. Похоже, что никаким не своим, а тоже моим!

– Мама моя! – ахнула Катерина, открыв дверь собственным ключом, извлеченным из кармана шубки. – Ну и ну! Какая скотина этот Эндрю!

Безвинно обругав беднягу Сушкина, Катька потеряла дар речи и застыла на пороге, как воплощение глухонемого укора.

– Да зайди же ты внутрь!

Я оглянулась на коридор, по которому уже началось ежеутреннее броуновское движение офисных молекул, и протолкнула коллегу в поруганное помещение.

Светлый ковролин, изуродованный разлапистой чайной лужицей, выглядел так, словно на нем раздавили небольшого осьминога, полного сил и чернил, причем бедная тварь под пятой своего мучителя бешено извивалась, брызгая темной жидкостью на стену и занавеску. Никогда бы не подумала, что трехдневный настой одного чайного пакетика может дать такой глубокий и насыщенный цвет! Пята предполагаемого убийцы воображаемого осьминога тоже отпечаталась на ковролине, да с такой четкостью, какой наша бухгалтерша Зоя Липовецкая тщетно пытается добиться от выработавшей свой ресурс круглой печати «МБС». И острый нос, и скошенный трапециевидный каблук, и сорок четвертый размер – все читалось на нашем офисном ковре так же ясно, как матерное слово на заборе. Бумаги на моем рабочем столе были закапаны кровью, валяющийся на подоконнике нож для разрезания бумаги тоже выглядел крайне подозрительно, а с карниза над окном обезглавленной змеей свесился черный капроновый шнур. Аккуратно свитая петелька, обрезанная под узлом, лежала на полу.

Катька обернулась ко мне и заморгала густо накрашенными ресницами так часто и энергично, словно собиралась взлететь. Я поняла, что сохранить события минувшей бурной ночи в тайне не удастся, придется давать объяснения.

– Спокойно, Катя! У нас все живы! – сказала я для начала, чтобы на корню пресечь назревающую истерику. – Просто ночью, когда Андрюха тут сидел и монтировал рекламный ролик, в офис забрела какая-то сумасшедшая.

О том, что офис наш был закрыт и бродячая сумасшедшая открыла дверь моим ключом, я осмотрительно умолчала. И о беспокойной офисной ночевке своего «дедушки» Макса тоже решила не говорить. Иначе я же буду во всем виновата!

– Эндрю сидел у себя, – гипнотизируя Катьку, продолжила я страшную сказку. – В большой комнате было темно, тихо, и ненормальная решила: лучшего места для самоубийства ей не найти. Веревка у нее имелась, минимальные навыки такелажных работ тоже, так что она без труда сделала петельку и полезла в нее.

– И? – выдохнула Катерина, прижимая руки к сердцу.

– И сбросила с подоконника пластиковый стаканчик с чаем, который кто-то заварил и не выпил! – сказала я, указав на мокрое место, оставшееся от воображаемого осьминога.

– Это Баринов, – пробормотала Катька и сурово свела брови. – Вот свинья!

– Баринов свинья, – легко согласилась я, с удовольствием переводя стрелки на Сашку. – А Сушкин – человек! Я бы даже сказала – человечище! Представляешь, он очень вовремя выглянул из своей каморки, увидел болтающуюся на шнуре сумасшедшую и в последний момент вынул ее из петли! Вернее, он перерезал веревку.

– А… Ты-то откуда все это знаешь? – спохватилась Катерина.

– Мне Эндрю ночью позвонил, – сказала я почти правду. Ведь Андрюха мне действительно звонил, хоть и по другому поводу. – Я приехала и как раз успела увидеть, как сумасшедшую увозила «Скорая».

– Ты ее видела? – Катька не на шутку заинтересовалась. – Ну и как она выглядела?

Удивительно, но этот же вопрос задала мне и Зоя Липовецкая, заставшая нас с Катькой в разгар уборочных работ. Она появилась без десяти девять – когда мы уже обработали «Ванишем» все безобразия на ковре, протерли спиртовой салфеткой нож для разрезания бумаг и веревок, измельчили и сожгли в хрустальной пепельнице Бронича закапанные кровью бумажки, замыли пятна на стене и застирали хвосты занавесок. По-хорошему, можно было Люсе про несостоявшееся ночное самоубийство и не говорить, но сплетница Катерина не удержалась и все выболтала.

– Как она выглядела? – Я скривила губы, вспоминая. – Да как-то… Никак! Бледная, рыхлая, толстая. Одета глупо – в бесформенное дутое пальто. На ногах ботильоны с дурацкими бантиками. На щеках веснушки…

– Да, веснушки – это ужас что такое! – оживилась Катька. – Я лично даже зимой шапки не ношу, но по весне сразу же кепку с козырьком надеваю и солнечные очки в пол-лица. И отбеливающим кремом мажусь дважды в день, чтобы у меня эта гадость не появилась – веснушки. А то ведь потом от них не избавишься, прям хоть вешайся!

– Думаешь, она искала смерти из-за веснушек? – усомнилась я.

– Не о том вы, милые, думаете! – укорил нас Сашка Баринов.

Сегодня он был нетипично печален, бледен и в зеленом свитере и клетчатых штанах здорово смахивал на Карлсона, страдающего несварением желудка. Он даже отказался от чая.

– Вы бы лучше спросили себя – почему эта сумасшедшая пришла вешаться именно к нам? Чем наш офис лучше других мест?

Катька, задумчиво жуя сладкую булочку, посмотрела на карниз, с которого уже не свисал, перечеркивая окно, черный шнур, и сказала:

– Из нашего окна вид очень красивый!

Баринов фыркнул.

– Девочки, девочки! – встрепенулась Люся. – И мальчики… Я вспомнила! Вчера, когда вы на Зеленой водку распивали…

– Разливали! – поправил Сашка, обиженно дрогнув щеками предательского бледно-зеленого цвета.

– Маме своей это расскажи! – безжалостно припечатала Зоя. – Так вот, пока вы все были на задании, заглядывала сюда одна такая пасмурная девица – бледная как смерть, в черном пальто с капюшоном и страшненькая, как моя жизнь. Только коса у нее красивая, длинная, рыжая. Раза два или три заглядывала молча, а потом осмелилась про Полонского спросить – где он.

– Смерть-с-косой!!! – Я подпрыгнула на стуле, толкнула стол, и чашка с недопитым чаем кувыркнулась на несчастный ковер.

– Инка!!!

Катя с Зоей возмущенно закричали и бросились в туалетную комнату за «Ванишем».

Следующие пять минут были посвящены истреблению нового чайного осьминога. Борьба за восстановление чистоты и непорочности многострадального коврового покрытия девчонок так увлекла, что о моей странной реплике они забыли. А я впервые в жизни поверила, что права, права мамуля, утверждающая, что нет таких ужасов, которые при правильном подходе не могли бы стать источником тихой радости. Правда, она это говорит применительно к сюжетам своих книжек, а я радовалась, догадавшись, что «смертью с косой» впечатлительный и нервный Полонский вполне мог назвать по-своему колоритную деву в черном балахоне.

– Хорошо бы узнать, кто она такая, – посоветовал внутренний голос.

Надо бы найти эту «смерть с косой» и забрать у нее мой ключ от офиса!

Я сбегала на лестницу, перегнулась через перила и увидела на посту в дежурке квелого, как февральский анемон, Пал Сергеича. Беседовать с ним о чем бы то ни было не хотелось, и я решила подождать, пока на смену сердитому похмельному деду придет добродушная дневная вахтерша тетя Клава. По графику смена караула должна происходить в девять ноль-ноль, но тетя Клава, как правило, не демонстрирует вежливости королей. В ее домашнем королевстве куча подданных: муж, два взрослых сына, внуки – и все ждут от августейшей жены-мамы-бабушки обильного горячего завтрака, так что тетя Клава за поварскими работами и мытьем посуды всегда немного задерживается. Зато уж если она на посту, мимо ни одна муха без пароля не пролетит!

В ожидании, когда можно будет расспросить всезнающую тетю Клаву относительно личности чокнутой барышни в черном балахоне, я вернулась в офис и была удивлена воцарившейся там атмосферой народного веселья и всеобщего трудового энтузиазма. Перемену настроения массам трудящихся организовал Бронич. Пока я бегала по лестнице, шеф приехал в лифте и прямо с порога радостно возвестил персоналу о начале новой, лучшей жизни.

– Дорогие мои! – сказал он отнюдь не с той интонацией, с которой обычно произносит эти слова в день выдачи зарплаты. – Поздравляю вас! Наша вчерашняя гениальная акция на Зеленой не осталась незамеченной! Городские СМИ гудят, публика в восторге, клиент безмерно доволен, и мне уже звонили новые заказчики. Сашенька, Инночка!

– Здесь! – козырнула я, вовремя возникнув на пороге.

Бронич наградил меня благосклонной улыбкой и перевел ласковый взгляд на Баринова, который приосанился и даже порозовел.

– Ребятки, у вас есть новая работка! – сказал шеф. – Полномасштабное брендирование птицефабрики! Новую концепцию и слоганы жду от вас к обеду. Во второй половине дня надо будет заняться автосалоном. Шевелитесь, мои хорошенькие, у нас очередь из клиентов!

– Не зря, значит, полег наш боевой товарищ Сева Полонский! – пробормотала Катерина, проводив взглядом Бронича, удалившегося к себе легкой поступью с мальчишеским подскоком. – Вот и пришло наше светлое будущее!

– Здра-а-а-асс-с-с-сь! – на длинном зевке, способном с корнем вывернуть слабую челюсть, протянул Андрей Сушкин.

Судя по его внешнему виду, приветствовал он нас явно не по поручению светлого будущего, а сугубо от себя лично. Помятый и затрапезный Андрюхин экстерьер говорил о бессонной ночи со множеством тревог и волнений. Сам Эндрю, к моей тихой радости, говорить почти не мог, только мучительно зевал и тер красные кроличьи глаза подрагивающими кулаками.

– Не выспался, Андрюшенька? – сочувственно спросила Зоя, у которой гипертрофированный материнский инстинкт. – Завтракать будешь?

Эндрю молча кивнул и опасно покачнулся.

– Пардон! – хмуро извинился толкнувший его в спину мужик с большой картонной коробкой. – Кому тут яйца?

– Мне два в мешочек, – моментально отозвался Сушкин.

– Мешками не носим, – неласково сказал мужик.

Подвинув Эндрю, он прошел в комнату, огляделся и поставил свою коробку на мой стол, в значительной степени освободившийся от бумажных наслоений в ходе экстренной уборки.

– Тыща штук, – по-прежнему мрачно молвил дядька. – Кто накладную подпишет?

– Михаил Брониславич, к вам мужчина с яйцами! – игриво покричала Катерина.

Сашка Баринов подозрительно заерзал на стуле.

– Наш Сашка педик? – вспомнив инсинуации Сушкина, тихонько напел мой внутренний голос.

– Я сам возьму! – живо отозвался Бронич, усугубив этой сомнительной репликой волнение Александра.

Шеф выкатился из кабинета в самоходном кресле, чем произвел заметное впечатление на мужика-яйценоса, размашисто подписал накладную и снова уехал к себе, груженный коробкой.

– Помогу разместить в холодильнике, – подхватилась верная секретарша, убегая в начальственный кабинет.

– Правильно, – кивнула хозяйственная бухгалтерша. – Яйца надо в холоде держать, в тепле они быстро портятся.

Баринов крякнул и подвинулся на стуле, пряча под столешницей свои теплые портки из шерстяной шотландки. Сушкин насмешливо хрюкнул. Чтобы тоже не рассмеяться, я уткнулась в накладную и громко вопросила:

– Итак, что мы имеем?

– Мы имеем яйца, – охотно ответила вернувшаяся Катерина.

– Точнее, их будет иметь наш Бронич, – с сожалением поправила Зоя. – И жареными, и в мешочек, и всмятку, и вкрутую, и пашот, и кокот, и в разных прочих извращенных формах…

– Девочки! Давайте вернемся к делу! – взмолился раскрасневший Баринов.

– К нашим яйцам, – припечатала безжалостная Зоя.

Эндрю демонически захохотал и вывалился за дверь.

– Что это с ним? – удивилась Катька, пропустившая интересную беседу.

– Птицефабрика номер один, Старокамышинский район, хутор Голопупенский! – прочитала я на разграфленном листе накладной. – М-да… Чувствую, со слоганом нам придется повозиться.

– Голопупенские яйца! – смело предложила Катерина.

– Как-то уж очень эротично, – осторожно покритиковала я, искоса поглядев на растревоженного Баринова.

– Старокамышенские яйца! – не дрогнула Катька.

– Катя, что это такое – старокамышенские яйца? – Я рассердилась и окончательно утратила всякую тактичность. – Как ты себе их представляешь? Это старые яйца, найденные в камышах?

– Фу! Уже даже не эротично! Какая-то жуткая расчлененка! – поежилась Зоя.

Мужественный Сушкин, едва успевший вернуться в кабинет, снова издевательски заржал и скрылся в коридоре.

– Может быть, «Яйца от бабушки»? – робко предложил багряный Баринов. – Бабушка у нашего человека четко ассоциируется с деревней, хорошей экологией и домашними продуктами высокого качества.

– Есть уже такая марка – «От бабушки», – осадила его Зоя. – «Сметана от бабушки», «Ряженка от бабушки», «Молоко от бабушки». Сколько можно бабушку объедать?!

– Бабка, курка, яйки! – хриплым голосом оккупанта сквозь неистовый животный смех покричал из коридора Эндрю.

– Нет, ребята, с вами каши не сваришь! – поднимаясь из-за стола, с досадой сказала я.

– Разве что яичницу! – прокудахтал неугомонный Сушкин.

Я посмотрела на него с укором и прошла мимо – вниз по лестнице, к сторожихе тете Клаве. Хоть немного пообщаюсь с душевно здоровым человеком без сексуального креатива в анамнезе!

– Бледнолицая веснушчатая девка с косой в руку, в черном пальте до полу? – сосредоточенно хмурясь над недовязанным носком на четырех спицах, по-своему сформулировала мой вопрос тетя Клава. – Ну ходит сюда такая. Раньше только в обед ходила, а теперь по три раза на день.

– А откуда ходит, не знаете?

– А чего ж не знать? Знаю. – Вахтерша махнула рукой на боковое окно. – С той стороны идет! Я почему запомнила? Девка здоровая, толстая, да еще в черное одета – всякий раз мне свет застит, точно грозовая туча!

Я подошла к окну и посмотрела на соседнее здание. В нем куча разных контор, но нет ни столовой, ни буфета, поэтому офисный планктон оттуда в обеденное время плывет к нам.

– Значит, надо расспросить про девицу в черном тамошнюю охрану! – посоветовал внутренний голос.

Погода на улице по-прежнему была далека от нормальной весенней, я вернулась в офис за пальто и застала коллег за громкой читкой какой-то страшной сказки. Пугая слушателей старческими хрипами, Андрюха Сушкин с выражением читал с монитора:

– А теперь, деточки, я расскажу вам об общероссийских тенденциях, относящихся к способу ухода из жизни!

«Деточки» Зоя, Катя и Саша почтительно внимали.

– На первом месте у нас, деточки, что? – висельником хрипел Андрюха. – Правильно! Самоповешение! На втором отравление, с несколько более высокими показателями у женщин. Далее следует применение холодного оружия, падение с высоты, применение огнестрельного оружия – у мужчин и утопление – у женщин. По сравнению с девятнадцатым веком сократилась, скажу я вам, роль огнестрельного оружия, однако в последнее время его значение как способа самоубийства вновь возрастает.

Я про себя отметила, что саморазбивание головы о каменную твердь в статистической выкладке вообще не упоминается. Однозначно, вчерашний мужик в морковном костюме ушел в царство теней не по собственной инициативе, кто-то его насильственно переправил через сонные воды реки Леты!

Это соображение напомнило о необходимости прояснить судьбу Максима Смеловского. Я набрала его мобильный – абонент оказался недоступен. Позвонила Максу домой и в студию – нигде его не было.

– Ну вот! Уже два дела у нас! – недовольно пробурчал мой внутренний голос. – Пропавшего Макса отыскать – раз, странную девицу в черном найти – два.

Он явно намекал на то, что совмещать штатные труды на ниве рекламы со спасательно-поисковыми работами не рационально, и я была с этим мнением вполне согласна. Чем-то нужно было пожертвовать.

Я не трудоголик, а потому с легким сердцем пожертвовала работой.