Текст книги "Вот пришел папаша Зю…"
Автор книги: Елена Лактионова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Где порылась собака
Следующим посетителем был Михаил Сергеевич Гробачёв. Просидев полдня в приёмной Зюзюкина, он очень пожалел о том, что, как Владимир Вольфович, не взял с собой «покушать».
Когда Гробачёв вошёл в кабинет, Геннадий Андреевич приветливо ему улыбнулся – он был воспитанным человеком:
– Как вы устроились на новом месте, Михаил Сергеевич? – И тут же добавил: – Сразу хочу предупредить, что вопрос о вашем переселении в коммунальную квартиру и государственной пенсии решался не мной одним, а коллегиально, Центральным Комитетом. Так что жалобы на решения ЦК не принимаю.
– А я и не с жалобами к вам пришёл, Геннадий Андреевич, – начал Гробачёв. – А поговорить, кстати, о нашей с вами коммунистической партии и Центральном Комитете. Я так считаю, Геннадий Андреевич, что если вы, как говорится, сказали «а», то нужно говорить и «б». Что я хочу сказать? Если вы, Геннадий Андреевич, сохранили нашу коммунистическую партию, и теперь она снова у руля нашей страны, то логичным будет и восстановить прежние посты. Геннадий Андреевич, насколько я понимаю, вы стали президентом России. Я вас поздравляю. Но по нашей, ещё не отменённой Конституции президент Российской Федерации не может быть генеральным секретарём никакой партии. Так что, Геннадий Андреевич, я так понимаю, что пост генерального секретаря компартии свободен. Я так думаю, что вы должны восстановить меня на этом посту.
Уж чего-чего, но такого заявления Зюзюкин не ожидал. Что ж, Гробачёв всегда был Наполеоном. К их едва выжившей партии Геннадий Андреевич его и на дух не подпустил бы. Предатель. Типичный образец предателя. Но вслух сказал:
– Михаил Сергеевич, но ведь коммунисты теперь не те, которые были раньше. Мы теперь другие.
– Так и я теперь другой, Геннадий Андреевич! Вот что я вам скажу! Вы не учитываете того факта, что и я теперь другой! Мне многие говорили – и тогда говорили, и теперь – что перестройку я начал зря. Я много думал, Геннадий Андреевич, и сам теперь вижу, что перестройку я начал зря. Зря я затеял всё это дело, вот что я вам скажу. Я ж хотел сделать, так сказать, только косметический ремонт. Я решил, что косметический ремонт нашей компартии не повредит. А оно возьми и всё рухнуло. Вся эта громоздкая система оказалась на поверку трухлявой. И я очень рад, что сохранилось и проросло здоровое зерно – компартия России. Я очень рад, честно скажу. Потому что коммунистом я был всегда. Я всегда был в коммунистической партии, потому что другой у нас не было. Сколько себя помню, я всегда был коммунистом. Сначала, конечно, комсомольцем, а потом коммунистом. Если уж совсем быть честным, то я скажу, что сначала я был пионером, а потом уже комсомольцем, ну, а потом уже коммунистом. Я даже больше скажу: сначала я был октябрёнком, потом пионером, ну, а потом уже – комсомольцем. И уже потом меня приняли в компартию. Это я вам точно могу сказать. Я не мыслю себя без партии. Не мыслю, Геннадий Андреевич. Вот как хотите, но без партии я себя не мыслю.
– Хорошо, Михаил Сергеевич, – Зюзюкин поспешил успокоить разволновавшегося Гробачёва, решив пойти на компромисс. – Михаил Сергеевич, если вы теперь другой, и мы теперь другие, то давайте начнём всё сначала. Напишите, пожалуйста, заявление о приёме в нашу партию и отнесите его в свою первичную организацию по месту жительства. Там его рассмотрят…
– Э нет, так не пойдёт, Геннадий Андреевич. Так дело не пойдёт. Я из партии не выходил. Я всегда был коммунистом. Тем, или другим, но коммунистом. Это партия вдруг решила обойтись без меня. Ничего не выйдет, Геннадий Андреевич. Не выйдет, это я вам прямо скажу.
– Михаил Сергеевич…
– Подожжите, Геннадий Андреевич. Подожжите, не перебивайте, дайте мне сказать. Вы, Геннадий Андреевич, я так понимаю, хотите восстановить Советский Союз. Это очень хорошо. Это замечательно. Я могу это только приветствовать. Но если восстановится Советский Союз, то должен восстановиться и президент СССР, я так понимаю. Вы, Геннадий Андреевич, президент Российской Федерации. Вы им так и останетесь, никто на этот пост не претендует. Но президента СССР у нас нет. На этот пост нужно восстановить меня. Меня нужно восстановить на пост генерального секретаря компартии и вернуть мне пост президента Советского Союза. Вот где собака порылась, Геннадий Андреевич. Я так думаю.
«М-да…» – крякнул про себя Зюзюкин. Он достал платок и отёр вспотевшее лицо и лысину.
– Но, Михаил Сергеевич, вы же понимаете, что подобные вопросы я не могу решить единолично. Вы изложите, пожалуйста, свои соображения и просьбы в письменном виде…
– А я уже, Геннадий Андреевич. Мы с Раисой Максимовной дома всё изложили и приготовили вам писульку, – Гробачёв достал из дипломата красивую папочку – на толстых пурпурных корочках золотой профиль Ленина – и протянул её Зюзюкину.
– ЦК рассмотрит ваши… ваше изложение и сообщит результат.
– Я так думаю, Геннадий Андреевич, что результат будет положительным. Самым, что ни на есть положительным. Я думаю, тут сомнений ни у кого быть не может. Это очевидно. Вот так. – После кратковременной паузы Гробачёв продолжил: – И еще, что я хочу сказать. Я так полагаю, Геннадий Андреевич, что вы должны прикрепить меня к какому-нибудь распределителю. Раиса Максимовна не может ходить за продуктами и стоять в очередях. К тому же, говорят, из магазинов опять всё исчезло. Я так полагаю, что как ветеран партии я имею право получать партийный паёк.
«А Гардай сказал, что магазины завалены импортной продукцией, – вспомнил Зюзюкин. – Что ж, Егор всегда был кабинетным учёным, и магазины видит только из окошка».
И ещё Геннадий Андреевич подумал, что будь он Львом, он бы как стукнул кулаком по столу и как заорал бы: «Вон! Вон отсюда разрушитель, путаник и приспособленец! Президент-резидент! Как мы устали от вашей бесконечной говорильни! Ещё паёк себе требует!»
Но Геннадий Андреевич был Рак. Он подумал, что если бы не этот человек, сидящий сейчас перед ним и требующий партийного пайка, то ему, Зюзюкину, конечно, никогда бы не вознестись так высоко, никогда бы не стать президентом России. Неисповедимы пути Господни. Своей карьерой он косвенно обязан этому человеку и отказать совсем он ему не может. И Геннадий Андреевич сжалился.
– Конечно, Михаил Сергеевич, ваши заслуги перед страной переоценить невозможно, – сказал он. – Вот вам записка. По ней вам выдадут талоны на продукты питания. Каждый месяц по месту жительства вы будете получать продуктовый набор. Ну, а к праздникам – 7 Ноября, Новым годом и Девятого мая – хорошие ветеранские наборы с бутылкой шампанского.
Когда за Гробачёвым закрылась дверь, Зюзюкин взял в руки пурпурную папочку и невольно ею залюбовался: в доперестроечные времена такие выдавались каждому делегату партийных съездов. Сейчас это уже раритет. Геннадий Андреевич вынул из раритетной папки мелко исписанную пачку листов, папку сунул себе в портфель, а листки положил в нижний ящик стола.
Михаил Сергеевич долго искал адрес, который ему сообщили в приёмной Зюзюкина, когда он получал талоны на продукты. Наконец, уже совсем к вечеру, на задворках овощного магазина, возле сложенных пустых ящиков из-под моркови он обнаружил небольшую дверь, оббитую железом.
«Маленькая железная дверь в стене», – вспомнил Михаил Сергеевич название чьего-то романа.
О чём был роман, он совершенно не помнил, – но вроде бы не о льготных наборах. Возле железной двери стояло человек восемь ветеранов с авоськами. Простояв всего сорок минут, Михаил Сергеевич получил два килограмма гречки, две банки сгущённого молока, пачку цейлонского чаю, банку растворимого кофе, шпроты, палку копчёной колбасы и бульонные кубики. У него не было с собой пакета, и полученные продукты пришлось рассовать по карманам пиджака.
Так, с оттопыренными и отвисшими карманами, но очень счастливый, Михаил Сергеевич вернулся к Раисе Максимовне.
Сонька Московская и Sонька Сибирская
Татьяна, как обещала сестре и матери, взялась заинтересовывать отца. Конечно, это могла быть только идея возвращения в девяносто восьмой год. Все, находившиеся в их команде в тот уже далёкий день двадцать пятого августа девяносто восьмого года, узнав, что SОНЬКА очень повреждена, захандрили, а иные просто пришли в отчаяние.
Но самым неприятным было то, что куда-то исчез Гений Безмозглый. Татьяна пыталась созвониться со своими «собратьями по временным перемещениям», но с этим переселением по коммунальным квартирам о машине не то, чтобы забыли, но было не до неё. Наконец, Татьяна вышла на Валентина Юнашева. Тот был занят поисками работы: нужно было как-то кормить семью. Первый вопрос Татьяны был: «Где машина?»
Оказалось, что хитроумный Пал Палыч Бородкин, этот завхоз Кремля, сдавая ключи своему коммунистическому преемнику, объяснил ему, что ещё в то время, когда у власти был трезвенник Гробачёв, по его распоряжению стал создаваться музей самогоноварения на Руси. Но, как и всё остальное, это начинание генсека осталось незавершённым. Пал Палыч давно, мол, собирался вывезти куда-нибудь на свалку эти народные промыслы, да всё руки не доходили. Но после своего ухода он не хочет оставлять в Кремле всякий хлам, и, если новый завхоз не возражает, он, конечно же, уберёт после своего хозяйствования эту груду металлолома. Новый коммунистический завхоз не возражает. Мало того, он собирается выделить транспорт для вывоза этого «хлама» на ближайшую свалку. И вот он, Юнашев, разыскал Ястребженского, и тот в данный момент занят поисками подходящего места для SОНЬКИ в окрестностях той свалки, куда расторопный коммунистический завхоз собирается снарядить транспорт.
– Валя, ты гений! – радостно воскликнула Татьяна, готовая бросится на шею Юнашеву.
– Увы! – вздохнул Валентин Борисович. – Если бы Гением был я, мы бы тут не сидели. С истинным нашим Гением пока дело швах: он исчез.
Еще через пару дней Сергей Ястребженский нашёл замечательный погребок у одной одинокой старушки в посёлке, недалеко от свалки. Старушка, Арина Родионовна, ещё достаточно крепенькая и проворная, согласилась за кое-какие харчи сдать свой всё равно пустующий погребок под «секретную лабораторию». И вот Пал Палыч на предоставленных комуняками машинах вывез их драгоценную SОНЬКУ якобы на свалку, а на самом деле, сунув водителям двух грузовиков по десятке, велел свернуть в указанный им посёлочек и скинуть этот «металлолом» в погребок к его «родной бабушке».
Дело оставалось за малым: отыскать Геньку, который как сквозь землю провалился.
В один прекрасный вечер семья Ёлкиных-Доченко (за исключением Бориса Николаевича, категорически не желавшего слушать коммунистические новости) смотрела по телевизору всё более и более причёсываемую программу «Время». Татьяну весьма заинтересовал один сюжет в финале передачи под рубрикой «курьёзы». В нём рассказывалось, как под стенами Кремля задержали какого-то бомжа. Он пытался проникнуть в Кремль, ссылаясь на то, что там осталась его женщина. По его словам он оставил эту женщину, по имени Софья, в одной из секретных кремлёвских лабораторий. Ещё он сыпал именами Бориса Николаевича Ёлкина и его ближайшего окружения. Себя же он называл ни много, ни мало, просто гением. Мужчина без определённого места жительства пока помещён в психиатрическую больницу, но к нему проявляют также интерес органы госбезопасности. После проверки, если не окажется ничего интересного ни для психиатров, ни для органов, мужчина без определённого места жительства будет отправлен в Сибирь, где, якобы, он проживал прежде.
Татьяна бросилась сначала к телефону, а потом с Валентином Юнашевым и Сергеем Ястребженским в поиски их драгоценного Геньки Безмозглого, потому что лицом без определённого места жительства, тоскующим под стенами Кремля о своей «женщине», был, разумеется, он. Только благодаря своим прежним связям и влияниям удалось вызволить из психушки их главного конструктора.
Оказалось, что его пригрела в Москве одна зазноба. И польстился Генька на неё лишь потому, что её тоже звали Соня. Только с его-то законной Сонькой эту не сравнишь, потому что она гнала Геньку зарабатывать деньги и лупила мокрым полотенцем. От такого обращения Генька скоро затосковал. Терпеть тоскующего дармоеда московская Сонька и вовсе не стала, и выперла сибирского умельца к чёртовой матери – к великой радости «перемещенцев», в поисках его сбившихся с ног.
Геньку, выпертого Сонькой московской, свезли в погребок к SОНЬКЕ сибирской, провели патриотически-воспитательную беседу и поручили Арине Родионовне, представив как талантливого, но беспутного учёного. Генька от жалости к себе пустил скупую мужскую слезу и обещал исправиться.
Татьяна вернулась домой в хорошем настроении. Войдя в комнату, она обнаружила отца лежащим в постели, хотя был уже четвёртый час. Последнее время Борис Николаевич практически не поднимался, что доставляло семье немалую тревогу. Он был укутан едва не с головой, лишь ухо торчало над одеялом. По уху ползала муха. Татьяна тихонько подкралась к кровати, смахнула муху и наклонилась к отцу.
– Папка… Папка… – прошептала она. – А Гений Иванович за SОНЬКУ взялся…
И тут же почувствовала, как ухо напряглось. Под одеялом началось шевеление, медленно повернулась голова и заинтересованно блеснул отцовский глаз.
– Чего ты сказала-то? – хрипло из-под одеяла спросил Борис Николаевич.
– Наш Гений Иванович взялся за ремонт своей SОНЬКИ… – снова лукаво повторила Татьяна, уже понимая, что задела отца за живое.
– Так это хорошо, понимаешь, – сказал Борис Николаевич, выпростовывая из-под одеяла всю голову.
– Это просто замечательно, папка!
– А он её того… отремонтирует? – некоторое сомнение прозвучало в вопросе Бориса Николаевича.
– Непременно!
И Татьяна поведала отцу, как Пал Палыч вывозил из кремлёвской лаборатории SОНЬКУ, как нашёлся их Генька, и про погребок в огороде Арины Родионовны. И чем больше она рассказывала, тем больше отмечала, как оживает отец, как начинают гореть его глаза. А при рассказе о том, как Генька ходил под кремлёвскими стенами и его чуть не замели в психушку, Борис Николаевич даже развеселился.
– Ты, Танюха, того… – сказал Борис Николаевич. – Проведи телефон-то в погребок к Гению Ивановичу нашему. Я беседовать с ним буду.
К вечеру того же дня Борис Николаевич поднялся с постели. Остаток дня он провёл в бодрости и поужинал с аппетитом, чего с ним давно не случалось. Наина Иосифовна не могла нарадоваться. Борис-младший даже сказал:
– Ну, дед, ты молоток!
Наина Иосифовна отвела дочь в сторонку и спросила:
– Танюша, что ты сделала с нашим отцом?
В ответ Татьяна подмигнула матери и довольно рассмеялась.
Королевский обед Михаила Сергеевича
Наина Иосифовна вернулась из магазина расстроенная. Борис Николаевич в шортах и повязке на голове, чтобы не мешали волосы, отрабатывал удар, колотя теннисным мячом по широкой, как ворота, двери комнаты. На жену он не обратил внимания, сосредоточась только на подачах. Первой состояние матери заметила Татьяна.
– Мам, что с тобой? – спросила она. – Что случилось?
– А! – досадливо сказала Наина Иосифовна. Потом решила всё же поделиться. – В магазинах пустеют полки. Продавщицы стали хамить… – тут голос Наины Иосифовны вдруг сорвался, и она замолчала.
– Мама, – Татьяна подошла к матери и обняла за плечи. – Мама, тебе что, какая-нибудь продавщица сказала гадость?
У Наины Иосифовны задрожал подбородок и увлажнились глаза.
– Папа, прекрати ради Бога хоть на час свои занятия! – не выдержала Татьяна. И добавила более примирительным тоном: – От этих ударов голова болит. Маму оскорбили в магазине!
Борис Николаевич подошёл к женщинам.
– Кто посмел тебя оскорбить, Ная?
– Какая-то идиотка в магазине сказала ей гадость, – объяснила Татьяна.
– Что она тебе сказала? – всё более накаляясь, спросил Борис Николаевич.
– Она сказала, что очень рада, что опять пришли коммунисты, – сквозь слёзы стала рассказывать Наина Иосифовна. – И рада уж только потому, что видит жену Ёлкина с авоськой, ходящей по магазинам за продуктами.
– Мама, ты же знаешь, что это несправедливо! – воскликнула Татьяна. – Ты бы сказала этой хамке, что тебе не привыкать ходить с авоськой по магазинам. Что папа, когда был первым секретарём московской парторганизации отказался от привилегий, и мы покупали продукты в обычных магазинах…
– Таня, я не стану ей этого говорить! Да разве в этом дело?
– Какой это магазин? Где он находится? – пришёл в негодование Борис Николаевич, одевая прямо на шорты брюки. – Я сейчас им устрою, понимаешь! Они меня ещё вспомнят!
– Папа, не вздумай этого делать! – взмолилась Татьяна. – Это недостойно тебя! Завтра же в газетах появятся заголовки: «Бывший президент России ходит по лавкам ругаться с продавщицами».
– А я к заведующей пойду! К директору! Пусть её уволят!
– Папа, все эти «лавки» опять становятся государственными. А это значит, что её не уволят. За неё заступится профком, местком и партком. В лучшем случае ей объявят выговор, на который она плевать хотела. И она останется на своём месте хамить, обсчитывать и обвешивать дальше.
– М-да, это тебе не частная лавочка, понимаешь, – угрюмо согласился Ёлкин.
– Возвращаются времена хамов, папа. Возвращаются очереди. И это еще цветочки, ягодки впереди.
– Не пугай: пуганые, – проворчал Борис Николаевич.
С биржи труда вернулся Алексей – снова подавленный, злой.
– Они предлагают мне идти на завод слесарем или токарем! – возмущался он. – Мне, с высшим образованием, бывшему инженеру космического КБ, классному специалисту! Вытачивать болванки!
– Лёшик, не отчаивайся, мы что-нибудь придумаем, – попыталась успокоить мужа Татьяна.
– Нам запрещено работать в коммерческих структурах, – не унимался Алексей. – Только на госпредприятиях. А где они, эти госпредприятия? Всё развалено, ничего не работает. Заводы простаивают или работают в треть своей мощности, продукцию не выпускают… Безработных – миллионы! Эх! – досадливо махнул он рукой.
Борис Николаевич втянул голову в плечи: это был непроизвольный, но камень в его огород. Конечно, это он во всём виноват…
– Лёшик, ты голодный, небось? Давай мы тебя покормим, – снова попыталась снять напряжение мужа Татьяна. – Мама сосисок достала.
– Полтора часа простояла! – с гордостью сказала Наина Иосифовна. – Так повезло: буквально через два человека после меня они закончились.
Женщины вышли на кухню готовить ужин.
У своего стола Раиса Максимовна чистила морковь. Копчёная колбаса со шпротами уже были съедены, оставались только греча и растворимый кофе. В банке сгущенки Михаил Сергеевич проделал дырочку и посасывал, читая газеты: он любил сладкое. Да и есть после сгущёнки не так хотелось.
Последнее время Раиса Максимовна и женщины Ёлкины сблизились в частом кухонном общении. Отношения были весьма тёплые и добрососедские.
– Раиса Максимовна, – обратилась к Гробачёвой Наина Иосифовна, – я взяла на вашу долю полкило сосисок. Надо?
– Какая вы умница, Наина Иосифовна! – обрадовалась Раиса Максимовна. – Разумеется, не откажусь. А то я пошла в эту их лавку, и – представляете! – везде такие очереди! Если что-нибудь дают, то просто давка. Но в овощном отделе очереди почти не было. Вот я и взяла три кило моркови. В нашем возрасте полезны овощи.
– Конечно-конечно, Раиса Максимовна, – сказала Татьяна с некоторой иронией. – Но, думаю, Михаилу Сергеевичу иногда хочется всё же что-нибудь мясного.
– А мы можем поделиться с вами гречневой крупой! – щедро предложила Раиса Максимовна. – Представляете, какое счастье: Мише… – Раиса Максимовна замялась. – Ну, в общем, в одной организации нам выдали продуктовый набор, и в нём было два килограмма гречи! Один килограмм мы вполне можем уступить вам. Нужно жить по-соседски, не правда ли?
– Конечно, Раиса Максимовна, – согласилась Наина Иосифовна. – Нам с вами делить нечего. Наши мужья уже всё поделили, – с долей горечи вздохнула она.
– Вот хорошо! – продолжала радоваться Раиса Максимовна, не слушая Ёлкину. – А я-то ломала голову, чем мне накормить Мишу. На первое я приготовлю овощной суп, а на второе отварю сосиски с гречневой кашей. Это же просто королевский обед!
У Ёлкиных нет денег
– Папа, это невыносимо в конце-концов! – сорвалась Татьяна после очередной серии ударов теннисного мяча по дверям. Но тут же попыталась оправдать высокий тон: – Глеб будет нервным. Да и у меня нервы на пределе уже.
Борис Николаевич швырнул на стул ракетку и подобрал теннисный мяч.
«Какой я стала раздражительной, – подумала Татьяна. – Проклятая нищета, эти идиотские условия существования!»
– Ну папка, – стала она ластиться к отцу. – Ты же видишь, в какой тесноте мы живём… Папка, послушай, – нерешительно начала Татьяна. – Я понимаю, тебе это может быть неприятно… – И, наконец, решилась. – Папа, может быть, ты сходишь… куда-нибудь… – у Татьяны не повернулся язык сказать «попросить», – объяснить… что мы бедствуем, что остались без средств к существованию… Может быть, нас прикрепят к какому-нибудь… – «распределителю» она тоже не посмела выговорить, зная отношение к ним отца, – отделу по распределению продуктов… – И стала быстро оправдываться: – Не для себя! Папа, на одних макаронах мы детей не поднимем. Им нужны витамины!
– А мы как выросли?! – резко ответил Борис Николаевич, чувствуя, что ему наступают на больную мозоль. – На одной картошке, впроголодь! И, как видишь – ничего! До стольких лет дожили!
– Папа, сейчас другое время!
– Для хапуг и приспособленцев время всегда было самое ихнее.
– Папа, ты же знаешь, что мы не хапуги и не приспособленцы. Но так жить, как мы сейчас живём, нельзя, пойми! А о том, как вы выросли, мы наслышаны.
– Никуда я не пойду! – категорично заявил Ёлкин.
Впрочем, другого ответа Татьяна от отца и не ожидала.
– С голоду дохнуть буду, а никуда не пойду! – не унимался Борис Николаевич. – Тем более к коммунистам! И не заикайся мне больше об этом! – и добавил: – У меня по крайней мере, хоть какая-то, но есть пенсия!
– Боря, уже август заканчивается, а пенсии за июль ещё не выплатили, – посетовала из своего угла Наина Иосифовна, вывязывая носок.
– У нас нет денег, папа! – сказала Татьяна. – Нам не на что покупать продукты!
Тут, как нарочно, в комнату ворвался Борис-младший и, задрав ногу, заявил:
– Ма! Погляди, чего с моей кроссовиной – вся вдрызг. Мне не в чем будет ходить на занятия!
– Потому что ты ничего не бережешь! – снова сорвалась Татьяна. И снова подавила свой всплеск.
«Вспыльчивая, как отец», – подумала о дочери Наина Иосифовна.
– Боря, – уже мягче стала объяснять Татьяна, – теперь тебе придётся беречь свои вещи, потому что новых мы тебе не скоро сможем купить. Ты сам видишь, что наше материальное положение значительно ухудшилось. Ты уже взрослый и должен это понимать.
– Ма, но я ведь тоже могу как-то зарабатывать деньги, – предложил Борис-младший.
– Ах, Боря, ну как ты сможешь заработать? Ты же видишь, чего стоит найти работу Алексею.
Борис Николаевич вдруг с силой ударил кулаком о стену, так, что она задрожала, и выскочил из комнаты.
– Софка! – ворвался он в комнату к Софоклу. – А ну быстро идём на рыбалку: мне позарез к вечеру рыбы наловить надо!
Софокл как раз пришивал оторванный ремень к сумке, которую нашёл в мусорном баке.
– О чём речь, Николаич! – расплылся он в улыбке. – Гля, Николаич, какой мировой радикуль я нашёл в помойке! На рыбалочку, или ещё куда – в самый раз, – похвалился Софокл своим приобретением. И тут же щедро предложил: – Хошь, подарю?
– Не надо, – поморщился Ёлкин. – Черви-то есть у тебя?
– Это дело плёвое, – успокоил друга Софокл. – Это мигом: я во дворе место знаю, там червей навалом. Сбацаем!
– Ты, Иосовна, сходила бы в собес, да заявление на материальную помощь подала б, – посоветовала Наине Иосифовне Ниловна, видя, что последние дни Ёлкины «сидят» на одних макаронах. – Ведь вы теперь малоимущие.
– А что, могут дать? – смущённо спросила Наина Иосифовна.
– А как же? Я каждый год пишу, каждый год мне и дают. Как я одинокая пенсионерка.
– И сколько дают?
– Много-то не дадут, но маленько дать могут. Я тебе скажу куда, ты и сходи. Сегодня как раз приёмный день у них.
«Может и вправду сходить?» – подумала Наина Иосифовна.
Она, никому ничего не сказав, – а то не позволили бы – отправилась по указанному Ниловной адресу.
В коридоре собеса сидело так много пенсионеров, что Наина Иосифовна растерялась: она не ожидала встретить здесь столько народу. Она прошла по длинному коридору, читая объявления на стенах и надписи на дверях. На одной из многочисленных дверей висела бумажка, на которой крупными буквами было написано: «Приём заявлений на материальную помощь».
– Сюда есть кто-нибудь? – спросила Наина Иосифовна.
Оказалось, что именно сюда-то все и сидят. Наина Иосифовна оглядела длинную, по обе стороны коридора, очередь и решила было уйти. Но вспомнила, что у них совсем нет денег, и осталась.
Она стояла у стены, держа в руках впереди себя сумочку, потому что не было свободного стула. На неё пялились старушки. Краем глаза она тоже рассматривала их. Боже мой, как бедно все они одеты, думала Наина Иосифовна. И как шикарно одетой на их фоне смотрелась она. Хотя Наина Иосифовна совсем не любила наряды, а идя в собес, оделась совсем скромно. Но всё равно это был костюм из дорогой материи.
Но вот, видимо, кто-то из старушек узнал Наину Иосифовну, и в очереди зашептались, показывая на неё глазами. Наине Иосифовне совсем стало неловко. Она повернулась к стене и уткнулась носом в какое-то объявление:
«Для получения материальной помощи необходимы документы:
– справки о прописке всех взрослых членов семьи (ф.9);
– справки о доходах всех работающих членов семьи…»
Наина Иосифовна повернулась и тихо пошла к выходу.
«Обирать этих несчастных… Да ещё набегаешься за всякими справками».
В конце концов она может вязать и продавать носки. Близится осень, холода, их будут брать. Родным ничего не говорить. Лёша найдёт работу, будет получать зарплату, а им с Борисом выплатят же когда-нибудь пенсии!
К вечеру Борис Николаевич вернулся сияющий и выложил на кухонный стол перед женой и дочерью три подлещика, два карпа и несколько уклеек. Свой улов отдал ему и Софокл.
– Из голов можно сварить уху, а тушки поджарить, – предложила Наина Иосифовна, собираясь ввести строгую экономию во всём.
За ужином у всех настроение было подавленное, за исключением Бориса Николаевича и Глебушки. Борис Николаевич был горд тем, что снова в состоянии кормить семью, а Глебушка веселился от того, что был весел дед.
