Текст книги "Бедная Настя. Книга 2. Превратности любви"
Автор книги: Елена Езерская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Нет-нет, ты красивая, ты очень красивая. И в князя тоже невозможно не влюбиться. Но ты и сама прекрасно понимаешь: Андрей Петрович тебе не пара, постарайся забыть его.
– Уж и не знаю, о чем вы, – Татьяна отвела глаза в сторону. – Мы для хозяев завсегда и лбом расшибемся, если что попросят.
– Вижу, вижу, что ты непроста, но я не враг тебе, милочка, – начала сердиться Наташа, почувствовав в девушке соперницу. – Но каждый в этом мире должен знать свое место. Мое – подле Андрея Петровича, меня он любит, и вскоре мы поженимся.
– Совет да любовь, – поклонилась ей Татьяна. – Только, извините, барышня, мне идти надобно – дел по дому накопилось. А вы – отдыхайте и не беспокойтесь ни о чем, уж я-то вас не потревожу.
Татьяна быстро ушла, не давая княжне втянуть себя в споры о том, кто лучше – знатнее да красивее. Ей было больно и страшно – она давеча еще бегала к Сычихе и просила у той нового зелья, чтобы Андрея Петровича забыть. Прежние не помогали, спать уже не спала, осунулась, только о нем, соколике, и думала. Глаза закроешь – тут же и является. Да все лишь в снах и мечтах – молодой князь к ней дорогу забыл. Только и встречаются мимоходом: он нежно посмотрит на нее и опять пообещает, что не бросит, не отступится. Всю душу измотал, окаянный!.. Сычиха велела – выбрось, из головы, из сердца, не твой он, твой тебя еще ждет, и скоро, мол, увидишь его, настоящего. «Господи, – думала Татьяна, – я бы и рада, коли бы так все обернулось. Вот только как этого забыть!..»
Для Наташи разговор с Татьяной тоже бесследно не прошел, оставив горький осадок. Уж больно уверенно и гордо вела себя эта девушка – неужели имела на то основания? Неужели Андрей ей обещания давал или намек какой на будущее? Наташа в первую минуту расстроилась, ей хотелось верить, что Андрей любит ее одну. Она все время вспоминала их первую встречу, как неожиданно быстро и легко нашли они друг друга. Тогда между ними не было недомолвок, и секретов друг от друга никто не прятал. Казалось, что они знакомы с детства и впредь никакая сила их не разлучит.
Впрочем, жалость к себе очень быстро прошла, Наташа не знала отступлений перед трудностями. И вообще, ни с кем Андрея она делить не собиралась, она любила его, они должны быть вместе… Наташа бросилась ему навстречу, когда он, осторожно постучав, вошел в комнату с вежливым вопросом, хорошо ли устроилась с дороги.
– Для меня сейчас все хорошо, потому что ты рядом со мной! – воскликнула она, порывисто обнимая Андрея.
– Все ли удобно, чисто, помогла ли Татьяна тебе? – спросил он, слегка растерявшись.
– И за нее не беспокойся, тебе не о чем волноваться, я говорила с ней.
– Волноваться? О чем? – вздрогнул Андрей.
– Она неравнодушна к тебе, этого только слепой не увидит.
– С чего ты это взяла? Татьяна мне как сестра, мы выросли вместе в одном доме, все детство вместе… Конечно, для тех, кто этого не знает, может показаться несколько странным, что мы так внимательны друг к другу, – почему-то снова принялся оправдываться Андрей.
Когда женщина любит, скрыть это чувство невозможно, – Наташа взяла Андрея за руки и посмотрела ему в лицо. – Послушай, я все понимаю. Мне жаль ее. Я не возражаю, только прошу: не обижай Татьяну, она ужасно переживает. А как мы поженимся, давай вернемся в Петербург поскорее. И все успокоится. У нас начнется новая жизнь. А она тебя очень скоро забудет. С глаз долой, из сердца…
– …вон, – кивнул Андрей.
* * *
Меж тем в соседнем имении томилась еще одна пропащая душа. Владимир Корф был на грани отчаяния. Уже несколько дней он не выходил из библиотеки, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ему было стыдно за свой недавний поступок, унижение Анны ничуть не принесло ему радости. К тому же он в одночасье потерял друга и лишился симпатий Оболенского. И потом эта Полина… Еще чего доброго решит, что отныне ей все можно! Корф слышал, как она порывалась войти к нему в кабинет, но Варвара заняла подле барина все оборонительные рубежи и стойко охраняла его покой. Она и еду ему носила, и пыталась что-то в утешение сказать. Мудрая старуха что-то такое поняла, в чем пока и сам себе Владимир не признался, и оттого еще больше злился и замыкался наедине со своими мыслями среди книг и воспоминаний.
– Ты любишь Анну, не так ли? – вдруг услышал Владимир голос отца – так явственно, так близко. – Признайся, ты любишь ее. И долго ли еще собираешься скрывать свою любовь под маской ненависти?
– А что такое любовь? – с тихим отчаянием спросил Корф. Со дня похорон отец не оставлял его, он являлся ему, как живой, утешал, спорил, был рядом. – Да разве любовь – не такая же маска, скрывающая низменные чувства, похоть, сладострастие?
– Они проявление слабости. Умение любить даруется сильным.
– Любовь – удел благородных. Тратить ее на крепостных способны только безумцы, для которых достоинство – пустое слово! Даже Миша не смирился с ее происхождением!
– Что тебе известно о ее происхождении?!
– Вы правы – ничего, – улыбнулся Владимир – даже удивительно, призраки, оказывается, тоже умеют сердиться! – Но вы сами виноваты – окружили все такой таинственностью, что даже сейчас я не могу распутать этот клубок лжи.
– Это не моя тайна.
– И вы поклялись унести ее с собой в могилу? Что ж, у вас все получилось. Поздравляю, вы сдержали слово. Но тогда перестаньте обвинять меня в непорядочности. Анна – моя крепостная, и я имею полное право распорядиться ее судьбой и жизнью по своему усмотрению.
– Ты поступил подло, и ты прекрасно это понимаешь. Так же, как и то, что нет смысла скрывать истинные чувства, и, прежде всего, от самого себя!
– Да неужели же вы искренне полагаете, что любовь между мной и Анной возможна? Она уверена в моей ненависти к ней, а я не уверен, стоит ли ее разубеждать. Анна рассмеялась бы мне в лицо, приди я к ней с объяснениями. Меня она презирает, а любит Мишу – несмотря ни на что!
– Ты ошибаешься. В сердце Анны никогда не было зла.
– Но и любви тоже.
– Ах, вот что терзает тебя! Я понял. Ты боишься, что она никогда не полюбит тебя. Ты боишься быть отвергнутым и оттого так жесток с ней!
– Нелепый разговор! – воскликнул Владимир. – И вообще, все нелепо. Секреты, Анна. Зачем только вам понадобилось выдавать ее за дворянку?
– А ты всерьез думаешь, что и тогда ты не влюбился бы в нее? Володя! Дай волю своим истинным чувствам к Анне. Ступай к ней, поговори. Попроси прощения. Она поймет.
– Что, что она должна понять?
– Что у тебя есть сердце, которое умеет любить! Что ты достоин ответного чувства!
– А почему вы не спросите, желаю ли этого я?
– Спроси себя сам – хочешь ли…
– Хочу! – крикнул Владимир и очнулся.
Взгляд его блуждал, веки покраснели, он по-прежнему сидел за столом отца в кабинете. Свечи в подсвечниках давно изгорели, оплавились белыми фигурными пятнами на малиновом сукне стола. Владимир присмотрелся – одна из напаенных воском фигур напоминала прелестную женскую головку с таким знакомым профилем и горделивым изгибом шеи. «Бред какой-то!» – подумал Владимир и стряхнул с себя это наваждение. Господи, до чего он дошел! Боевой офицер, не кланявшийся пулям и клинкам, все ночи напролет беседует с призраком собственного родителя и тоскует по крепостной актерке.
* * *
Владимир криво усмехнулся, но тут же ему стало стыдно. Отцу нет покоя из-за него. Он не может уйти, потому что не имеет права оставить сына с бедами один на один… Ведь это он в них повинен! Будь отец пооткровенней, кто знает, возможно, Владимир не стал бы так унижать Анну и сам не упал бы до такой степени в собственных глазах. Если бы отец умнее вел дела и не подпустил бы к управлению именьем этого прощелыгу с подходящей фамилией Шуллер, кто знает, возможно, и не было бы этой истории с долговой распиской Долгоруким. Все было бы иначе! Отец, отец, почему ты ушел? Так не вовремя, так внезапно…
Владимир вздохнул: в одном отец все-таки прав, он должен разрубить хотя бы один из узлов, пока натяжение его петли не стало для него смертельным. Корф поднялся из-за стола и направился к Анне. Анна уже не спала, вернее, она так и не смогла заснуть в эту ночь. После полуночи в комнату девушки пробрался управляющий собственной персоной. Карл Модестович Шуллер был уверен, что строптивая крепостная теперь в его власти. Пришлось ей дать ему понять, что радовался он рановато, с минуты на минуту она ждет к себе князя Репнина. Что де столичному барину нечего больше церемониться с ней так, как если бы она была дворянкой, воспитанницей старого барона, мол, теперь прийти в ее комнату можно запросто, дав волю низменным желаниям.
Шуллер еще не знал, что Репнин отказался от Анны. Кое-какие последние события Карл Модестович пропустил, ему было не до того, пока он изыскивал способы укрыться от гнева молодого барина. И вот теперь встретиться с князем у постели этой сумасбродки… Хорошо еще, что не закричала, а то не миновать бы ему барской плети. Шуллер не сомневался, за испорченный товар барин бы ему спуску не дал.
После его ухода Анна долго не могла успокоиться, вся дрожала, и как ни укутывалась в теплую шаль, дрожь не проходила. Да, сейчас она обманула управляющего, но что будет завтра, когда ему откроется правда и он почувствует полную безнаказанность. Анне показалось, что силы ее уже на исходе, столько разом несчастий на ее голову! Нелепая смерть покровителя, старого барона Корфа, подлость Владимира, предательство Михаила. И только что новое унижение, она едва не стала наложницей отвратительного управляющего! Да не будет этого никогда!
Анна решила, что, если Модестович снова придет, она либо себя убьет, либо его. А потом – будь, что будет! Анна так больше и не сомкнула глаз, и поэтому, когда уже засветло в дверь постучали, вздрогнула и бросилась к столу за подсвечником – он вполне мог сойти за оружие. Но дверь открылась, и в комнату вошел Владимир Корф – сосредоточенный и какой-то решительный. Приветствовал ее просто, не пытаясь оскорбить или унизить: «Доброе утро, Анна» – и все.
– Вы что-то хотели, Владимир Иванович? – чуть охрипшим от волнения голосом спросила она.
– Я должен с вами поговорить. Я хочу, чтобы вы знали, я сожалею о том, что произошло. Я был не прав, я понимаю, что унизил вас.
– А чего же вы ждете от меня?
– Не знаю. Я хочу загладить вину, и тоже не знаю – как.
– Так вы просите у меня прощения, Владимир Иванович? Я не ослышалась?
– Вы не ослышались, – с напряжением произнес Корф.
– Вы удивительный человек, барин! Вы приносите извинения крепостной?
– Я говорю с вами не как с крепостной, а как с воспитанницей моего отца. Думаю, он тоже потребовал бы от меня этой сатисфакции.
– А для чего воспитаннице барона Корфа эти извинения? Кто отныне посмотрит в ее сторону? Редкий сейчас не побрезгует общением со мной.
– Анна! Ваш гнев – праведный, но, поверьте, я искренне раскаиваюсь в том, что сделал…
– Мне стыдно взглянуть в глаза Сергею Степановичу. Михаила я, должно быть, больше никогда уже не увижу. Моя жизнь потеряла всякий смысл, и вы думаете, что ваших извинений достаточно? Или вы задумали что-то? Ах, да, я, кажется, все поняла!
– О чем вы? – удивился Корф.
– Конечно, вам мало нанесенных мне оскорблений. Вы пришли извиняться за то, что еще готовы сделать. Разумеется, кому-нибудь понадобилась эта комната? Вашей новой фаворитке? Пожалуйста, я немедленно соберу вещи и уйду. Впрочем, у меня ведь и вещей-то своих нет. Все, что здесь есть, куплено для меня вашим отцом. Можете забрать их. Вот это платье… вот это…
– Анна, опомнитесь! – вскричал Корф, видя, как девушка в холодном безумии принялась выбрасывать одежду из шкафа. – Анна, вы меня неправильно поняли!
– Да, вот, я забыла! Как же это я забыла! – Анна дрожащими пальцами открыла выдвижной ящик стола и достала оттуда большой бархатный футляр. – Вот, барин, возьмите. Это подарок вашего отца. Ожерелье, достойное королевы, а не крепостной. Возьмите, чтобы потом не сказали, что я украла его!
– Анна, перестаньте! Это ваши вещи!
– Нет. Не мои. Эти вещи даны были благородной женщине, а не крепостной. Забирайте все!
– Но мой отец хотел, чтобы вы ни в чем не нуждались.
– Прежде всего он хотел, чтобы я не испытывала недостатка в любви и уважении. А теперь их нет, так зачем мне эти дорогие побрякушки?
– Прекратите, я прошу вас. Да послушайте же вы меня! – вскричал Владимир, понимая, что Анна уже на грани истерики.
– Зачем, зачем все это… – продолжала твердить она, как Офелия, бродя между разбросанными по полу вещами.
– Анна… – Корф шагнул к ней.
– Уходите, – она страшно сверкнула на него мокрыми от слез глазами.
– Зачем вы так? – тихо спросил Владимир и неожиданно для себя обнял ее и поцеловал. Сделал то, чего так страстно и тайно желал все это время.
– Вы… – Анна не сразу, но оттолкнула его – слабым движением обессилевшего от борьбы человека. – Вы не лучше Карла Модестовича! И вы говорите, что пришли просить прощения!
– Да…
– Мне следовало прежде понять, зачем вы на самом деле пришли. Уходите.
– Анна, я хотел вымолить у вас…
– Отпущение давних грехов, и тут же совершили новый? Уходите.
– Это желание было искренним!
– Какое из них? – казалось, еще минута, и Анна лишится чувств – так звенел ее голос. – Единственное, что в вас искренно – это стремление любым способом получить то, чего вам так хочется.
– Я буду надеяться, что вы сможете меня простить когда-нибудь…
– Никогда, – оборвала его Анна, и Корф понял – она не шутит.
Он выбежал из ее комнаты в еще большем смятении, чем был, когда собирался объясниться с Анной. Ее впечатлительность и столь глубокие переживания обезоружили его. Владимир поймал себя на мысли, что, мечтая добиться от Анны прощения, он думал только о самом себе. Его мучил гнет вины, но, испытывая потребность в самооправдании, он ни разу не задумался, а что же чувствовала та, которую он подверг такому унижению и позору.
Анна опять оказалась сильнее и благороднее его, и от дознания этого душевная рана Владимира разверзлась жгучей язвой. Он даже зарычал от боли, пытаясь заглушить муки совести. Но все было тщетно. Владимир бросился в библиотеку и снова заперся там.
Он не выходил из кабинета отца, пока Варвара не сообщила, что приехал Его сиятельство князь Оболенский. Корф вздрогнул – возможно, судьба давала ему случай исправиться. Владимир оделся для выхода и встретил князя в библиотеке.
– Сергей Степанович! Я был уверен, что вы уже уехали. Но я рад вас снова видеть…
– Добрый день, – холодно кивнул ему Оболенский. – Я действительно уехал, но лишь для того, чтобы прозондировать один важный для меня вопрос. И теперь имею к вам серьезный и вполне официальный разговор. Я хочу побеседовать с вами, барон, о вашей крепостной, чье искусство так поразило меня.
– Анна? – обрадовался Корф.
– Да. Однако мне неловко называть ее крепостной, ибо ваш отец, знакомя нас, представил ее несколько иначе. Но вы на этом факте настаиваете, и я готов принять его как данность. Итак, я считаю ее талант поистине выдающимся, и хотел бы принять участие в судьбе Анны.
– В каком смысле, Сергей Степанович? И прошу вас – садитесь.
– Благодарю, – Оболенский выбрал кресло на отдалении от Владимира и сел на край сиденья, давая таким образом понять, что не собирается затягивать свой визит. – Меня будет мучить совесть, если я позволю пропасть этому дарованию.
– Вы хотите сказать, что здесь она пропадет?
– Пропадет ее необыкновенный талант. И поэтому я, от имени дирекции императорских театров и в память о моем дорогом друге, прошу вас позволить мне выкупить Анну для сцены. Я не требую от вас немедленного ответа. Я понимаю, что Анна для вас не просто крепостная и что вряд ли вы захотите так легко расстаться с ней. Но все-таки подумайте о моем предложении.
– Мне не о чем думать, Сергей Степанович. Я согласен. Я глубоко сожалею о своем недавнем поступке и прошу вас принять мои извинения.
– Надеюсь, вы говорите искренне, – Оболенский внимательно посмотрел на Корфа. – Хорошо. Давайте забудем об этом происшествии и, относясь к нему как к недоразумению, оставим перемалывать прошлое и вместе подумаем о будущем Анны. Она заслуживает лучшего, и вы, я думаю, это прекрасно понимаете.
– Я подготовлю все необходимые документы для совершения этой… – Корф замялся – слово «сделка» как-то не вязалось с его обликом благородного героя. – Этой договоренности.
– А я возвращаюсь в Петербург, и буду ждать сообщений от вас. И с еще большим нетерпением – приезда Анны. Всего доброго.
Оболенский немедленно откланялся, а Владимир немного повеселел. Быть может, ему удастся хоть отчасти загладить вину перед отцом. И избавиться от Анны – что за глупость, в самом деле, бегать извиняться перед нервической барышней. Вырвать ее из сердца – пусть уезжает, поступает на сцену, играет свои роли. А он сумеет в конце концов залечить свои раны и забыть об этом страшном наваждении. И никогда, никогда больше ни одной даме не удастся разбить ему сердце и заставить плясать под свою дудочку.
В дверь опять постучали, и Владимир, решив, что это вернулся Оболенский, сам подошел к двери. Но едва он открыл ее, как получил сильнейший удар в челюсть – на пороге стоял Репнин.
После того, как ему самым неприглядным способом была открыта тайна Анны, и Михаил уехал из имения Корфов, как ему казалось, навсегда – с разбитым сердцем подальше от разрушенных надежд и погубленной мечты о счастье, он опять встретил цыганку Раду. Словно платок, что она дала ему на прощанье в день их знакомства, и впрямь был заколдован и привел князя в табор – в объятия его красавицы-хозяйки. Репнин плохо помнил, что с ним случилось в ту ночь. Его рана горела – садясь в седло и не желая показать Анне, что он болен и слаб, Репнин ненароком сорвал лекарственную повязку, сделанную прежде Радой. Он бросился прочь, спасался бегством от пережитого унижения. Репнин едва не загнал коня, и Парис мчался, не разбирая дороги. Ветви деревьев хлестали по телу седока, превращая боль в невыносимую муку. И все же боль от раны была не страшнее кошмара разоблачения.
Та, кому он открыл свое сердце, обманула его. Та, кого он считал святой, танцевала, как последняя девка, в почти невесомых лоскутьях перед его другом и его дядей. А он удостоился чести лицезреть все это собственными глазами! Где же были раньше его глаза? Почему он не слышал предупреждений Владимира? Как он мог так легко и беспечно поддаться чарам актрисы, притворщицы, крепостной?
Когда Рада привела его в табор, Михаил уже почти терял сознание. Перед глазами плыли фигуры, лица и огни. Все кружилось, и песни у костра звучали музыкой дальних сфер, откуда нет возврата. Он не помнил, как Рада напоила его терпким отваром и сделала перевязку. Репнин потянулся было к ней, но силы неожиданно оставили его. Всю ночь и следующий день он метался в горячечном бреду на ковре в шатре Рады и не понимал, где видения, а где реальная жизнь.
Он пришел в себя так же внезапно, как и заснул. Просто открыл глаза и увидел рядом с собой свою черноокую красавицу – Рада положила руку ему на лоб, и ее прикосновение так успокаивало, как будто цыганка действительно умела снимать боль одним простым движением ладони.
– Проснулся? – улыбнулась Рада.
– Значит, я спал? Лес, ты… – все приснилось?
– Рана была очень глубокая, не стоило уходить от нас так скоро. Тебе повезло, что я нашла тебя в лесу. Ты бежал, куда глаза глядят, конь устал, и ты едва не умер.
– А я-то надеялся, что это был сон!
– Сон или нет – зависит от тебя. Увидишь то, что захочешь. И кошмары бывают наяву.
– Твоя правда, один такой я видел совсем недавно.
– Знаю, знаю – обманула тебя твоя женщина. Не бойся, я не следила за тобой, я в твоем сердце читаю. А могу и по руке – дай мне ее, все расскажу. Что было, что будет… Сам посмотри, вот эта линия – она говорит: наберись терпения, заживут раны, остынут воспоминания. Линия жизни твоей – глубокая, длинная, видишь? Узелки – это беды и испытания, что ждут тебя. Но ты сильный, ты сможешь все преодолеть.
– А любовь?
– Богатый ты на любовь. Но та женщина все еще в сердце твоем.
– А знаешь, как изгнать ее?
– Просто отпусти, пусть уходит, – прошептала Рада, склоняясь к нему. Она словно околдовала его, облекла паутиной, и Репнин, повинуясь ее колдовской воле, погрузился в волшебный сон. Только уже без ужасов и треволнений.
И вот он снова на пороге дома, где испытал величайшую радость и самую страшную боль. Репнин решил вернуться к Корфу, чтобы поставить точку в этом деле. Он был оскорблен в своем самом лучшем чувстве, и нанес это оскорбление его лучший друг. Оставлять обиду неотомщенной? Владимир слишком самоуверен, он думает, что может запросто играть жизнью и чувствами людей? Что же, если история с наследником его ничему не научила, то он, князь Михаил Репнин, сумеет наказать спесивца за унижение его любимой и оскорбление его достоинства.
– Неплохо! – сказал Корф, растирая место удара. – Тебе полегчало?
– А ты ждал от меня благодарности? Будь ты на моем месте – убил бы еще вчера!
– Хочешь меня убить? Валяй! Я уже вижу заголовок в «Петербургских ведомостях»: «Барон Корф принял смерть от лучшего друга».
– Хватит ерничать! – горячился Репнин. – Стыд тебе и прежде был неведом, а совесть еще недавно была в наличии. По крайней мере, мне так казалось.
– Тебе казалось. Моя совесть пала смертью храбрых. Давным-давно.
– То, что ты устроил, – мерзко, гадко!
– Любовь к дешевым зрелищам я унаследовал от отца.
– Побойся Бога, Владимир! – Репнин даже покраснел от возмущения. – Твой батюшка был жестоко убит, а ты позволяешь себе оскорблять его память. Ты ведешь Себя, как трус. Ты и вел себя, как трус – у тебя не хватило смелости сказать мне правду, признаться, что Анна крепостная.
– Не пытайся спровоцировать меня, дуэли не будет, – Корф махнул на него рукой и, открыв дверь библиотеки, позвал слугу, чтобы принесли ему льда. – И вообще смелость здесь ни при чем. Будь моя воля, я сказал бы тебе правду еще на балу.
– Так в чем же дело?
– Отец скрывал происхождение Анны. Он взял с меня слово хранить эту тайну. Но вспомни, однако, не раз я намеками предупреждал тебя.
– И потом решил раскрыть ее истинное положение таким диким образом?
– Каюсь, – кивнул Корф. – Я был не прав, я прошу прощения. (Слуга между тем принес лед в белой салфетке, и Корф приложил этот импровизированный ледник к щеке.) Пойми, я оказался между двух огней: с одной стороны – воля отца, с другой – ты с этой нелепой влюбленностью. Каково мне было видеть, как ты трепетно целуешь руку крепостной, хранишь ее платок, как святыню? Сейчас тебе и самому неловко все это вспоминать, не так ли? Ты обращался с ней, как с барышней из высшего света. И зол ты не на меня, а на себя. Я лишь оборвал эту цепь обмана и иллюзий!
– Иллюзий? Ты ошибаешься. Если бы я встретил Анну не на великосветском балу, а на скотном дворе, я бы все равно влюбился в нее без памяти.
– Да-а? – Корф протянул это «да» с таким недоверием и насмешкой!
– А вот ты предал нашу дружбу, ты играл чужими чувствами.
– Ты хочешь сказать, что по-прежнему любишь ее? – нахмурился Корф.
В дверь опять постучали. По басовитому удару кулаком Владимир догадался – Григорий. Подошел, спросил недовольно: «Чего тебе?»
– К вам господин Забалуев и ее сиятельство княгиня Долгорукая пожаловали. С исправником. Разрешите принять?
– Мне надо спрятаться, – засуетился Репнин. – Потом все объясню, так куда?
– Оставайся здесь, я приму их в библиотеке, – кивнул Корф и вышел из кабинета.
– Итак, чему обязан, господа? – высокомерно спросил он, появившись перед незваными гостями. – Я не желал бы долгого присутствия убийцы отца в моем доме.
– Вашем доме? – очень правдоподобно возмутилась Долгорукая, жестом останавливая Забалуева, который пытался возразить Корфу. – Если вы говорите об Андрее Платоновиче, то он здесь у себя дома. Ваше поместье в качестве уплаты долга переходит в собственность моей семьи. И, как приданое, остается Андрею Платоновичу. Так что это вы, мой милый барон, не имеете права находиться здесь дольше, чем нами вам будет позволено.
– В суде доподлинно установлено отсутствие каких-либо официальных записей, подтверждающих ваш вымысел об уплате долга вашим батюшкой, – поддакнул Забалуев.
– Должна быть запись в расходных книгах Петра Михайловича, – не сдавался Корф.
– А мы и долговую книгу захватили с собой, – невинно улыбнулась княгиня, – извольте посмотреть.
– Этого не может быть! – воскликнул Владимир, просматривая переданную ему исправником долговую книгу Долгоруких.
– Как видите, может, – княгиня бросила на Корфа презрительный взгляд и принялась прохаживаться по комнате, словно присматриваясь к обстановке.
– Значит, вы уничтожили запись, – Владимир говорил сквозь зубы.
– Да как вы смеете? – вскричала Долгорукая, выразительно посмотрев на исправника.
– Ваше сиятельство, я обязан спросить вас, имеет ли господин барон в наличии соответствующую сумму для незамедлительной выплаты долга? – торжественно осведомился у Корфа исправник.
– Нет! – крикнул Владимир.
– В таком случае, в соответствии с договором, заключенным между бароном Корфом и князем Долгоруким, поместье первого переходит в собственность семьи последнего.
– То есть, вы хотите меня уверить, что я здесь больше не хозяин? – растерялся Владимир. – Это немыслимо!
– Думаю, вы переживете это потрясение, – насмешливо сказала Долгорукая. – Однако у меня есть для вас и радостное известие. Лизонька замуж выходит, и поэтому я даю вам на сборы целый день. Но чтобы после свадьбы – духу вашего здесь не было!
– Зачем вы затеяли все это, Мария Алексеевна… – печально произнес Корф. – Что плохого я вам сделал? Мой отец и ваш муж были друзьями. Мы с Лизой детство провели вместе, собирались пожениться.
– Не мы передумали – вы опозорили Лизу своей дуэлью!.. И, слава Богу, что свадьба не состоялась. Лиза теперь весьма счастлива с Андреем Платоновичем.
– Счастливые невесты не оказываются в лесу измученные, истерзанные, без сознания.
– Откуда вам это известно? – насторожилась Долгорукая.
– Я нашел Лизу в лесу и принес ее в дом. Вот только выгоду из этого извлек ваш замечательный Андрей Платонович.
– Он лжет! – тут же заверещал Забалуев. – Ему нельзя верить! Он сейчас все, что угодно наговорит, лишь бы вы ему поместье оставили! Это я, я спас Лизу!
– Хотите выглядеть героем? Не получится, – замахнулся на него Владимир, но опустил руку под взглядом исправника. – Вы убийца. И ложь о том, что вы якобы спасли Лизу, ничто по сравнению с этим преступлением!
– Не наговаривайте на Андрея Платоновича, – прервала его Долгорукая. – Он честный, порядочный и добрый человек. Полная противоположность вам. И вашему батюшке.
– Не смейте дурно отзываться о моем отце!
– Даю вам времени до завтра, – Долгорукая решительно повернулась уйти, – и чтобы духу вашего не было в моем доме! Закон теперь на нашей стороне!
– Будь ты проклята! – воскликнул Корф, когда за Долгорукой и ее свитой закрылась дверь. В гневе он схватил со стола попавшуюся под руку вазу и швырнул ее об пол. Тонкое стекло хрустнуло и рассыпалось.
– Красивая была вещь! – удрученно отметил Репнин, входя в библиотеку. – Решил все разбить, лишь бы Долгорукой не досталось?
– Что мне делать, Миша? Все против меня!
– Уверен, еще не все потеряно. Надо лишь доказать, что Забалуев убил Ивана Ивановича.
– Миша! У меня нет времени заниматься расследованием…
– Время есть у меня. Забалуев подстроил мне западню, и полагает, что я попал в нее. Он считает меня мертвым.
– Но как?
– Об этом потом – нам надо торопиться. Мне – с розыском доказательств виновности Забалуева. А тебе – советую поговорить с Лизой.
– Спасибо, Миша, за совет, но… Лиза ненавидит меня. И поделом, я обманул ее надежды. Я не имею права использовать ее любовь. Надо доказать, что отец выплатил долг. Он был честный человек, и я не позволю клеветать на него!
– Хорошо, разделимся. Ты займешься княгиней, а я Забалуевым. Найдешь меня у цыган, в таборе на озере.
– Что ты задумал? – спросил Корф, но Репнин лишь загадочно покачал в ответ головой – время покажет!
