Текст книги "На все четыре стороны"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Ой, коленка!» – успела она подумать, но потом забыла и про боль, и про коленку, и про все на свете, кроме музыки и движения.

Па милонги были, строго говоря, никакие, все-таки Алена кое-чему научилась за те пять лет, пока с сумасшедшим старанием занималась бальными танцами, так что она относительно быстро схватывала даже незнакомые фигуры, но попасть в этот дергающийся, безумный ритм было сначала нелегко. Но ничего, попала не больше чем через какую-то минуту, и смогла даже дух перевести, однако тут Габриэль пробормотал, не размыкая объятий:

– Второй основной шаг: влево назад по диагонали, правая нога в сторону, точка, легкий бросок бедром вправо, потом правой же ногой назад в диагональ, левая, правой бросок, правая назад в диагональ, и не забываем про движения корпусом… Ну, вперед!

Он выпалил все это почти неразборчиво, однако «En avant!» чуть не выкрикнул. Какая-то парочка, перебиравшая ногами рядом, оглянулась на них, засмеялась… Алене показалось, смеются над ней, но сейчас было не до дурацкой мнительности: Габриэль уже клонил Алену то вправо, то влево, бормоча в ухо:

– Левая, правая, точка, бедро… левая, правая, точка, бедро… Левая в диагональ, правой точка в сторону, правая в диагональ, левой точка в сторону! Раз-а– два, три-а-четыре! Теперь обратные восьмерки, ну! – И, ничего не объясняя, начал как-то так поворачивать Алену, что ноги у нее сами собой начали выписывать свивлы, как это часто приходилось делать и в румбе, и в ча-ча-ча, но там-то танцевали не задом наперед, конечно… – Bien! Excellent! Parfait! Хорошо! Отлично! Совершенство! – задыхаясь, бормотал Габриэль, работая бедрами и ногами, умудряясь еще и вести Алену так, что они не натыкались на другие пары, которые мелькали поблизости, а главное, не забывая подсказывать фигуры: – Все сначала! Первый основной шаг! Второй основной шаг! Точки! Обратные восьмерки!

Она ничего не соображала, но танцевала, танцевала… Все танцевали! Кто-то хохотал, кто-то визжал, кто-то орал, веселье было полное, ошалелое, и когда музыка вдруг умолкла, на лицах отстранившихся друг от друга танцоров Алена увидела совершенно пьяное, счастливое выражение… Надо полагать, такое же выражение хранило и ее лицо, однако лицо Габриэля было просто веселым. Шляпа чуть сдвинулась на затылок, открыв очень высокий лоб, и Алена вдруг подумала, что не знает, какого цвета его волосы. Судя по цвету глаз, должны быть темные. Но они, наверное, очень коротко острижены, никаких бачков не видно…

– Благодарю вас, мадам, – чеканно поклонился Габриэль и с сожалением сказал, вслушиваясь в новую мелодию: – С удовольствием пригласил бы вас снова, я обожаю аргентинское танго, но, боюсь, это не понравится моей невесте. И еще советую: ne soyons pas chargés!

Усмехнулся, глядя в глаза Алене, и ушел.

Последних слов она не поняла. Стояла, чувствуя себя так, будто ее кто-то здорово шарахнул по голове, а заодно отхлестал по щекам. Стояла, перестав слышать музыку и видеть движения пар. Потом кто-то оказался рядом и сказал голосом Марины:

– Здорово вы танцевали! Просто здорово! Все в восторге!

Алена оглянулась. В восторге была Лизочка: сидя на руках у Сильви, девочка смотрела на Алену и хлопала в ладоши. Остальные, едва встретившись с ней взглядом, отводили глаза. Терри, Клоди, другие гости… Синеглазая Амели, снявшая свою вуаль (оказалось, что у нее дивно-правильное лицо, покрытое какими-то ужасными красными пятнами), чудилось, еле сдерживала слезы, Морис чувствовал себя явно неловко, да и у Сильви было растерянное выражение. И только Габриэлю, который сидел около кресла Амели прямо на траве, кажется, все было по фигу. И огорчение невесты, и настроение гостей, да и вообще все, все на свете.

– Не поняла? – холодно проговорила Алена, снова повернувшись к Марине. – Что я такого ужасного сделала? Потанцевала с чужим женихом? Но он сам меня пригласил.

– Ну да, конечно, – пробормотала огорченно Марина. – Но они сочли, что это было нетактично по отношению к Амели. Она ведь не может танцевать с Габриэлем, вы понимаете…

– Не вижу логики, – пожала плечами Алена. – Если уж говорить о тактичности, не следовало вообще затевать танцульки в присутствии этой бедняжки. Это раз. А второе… Повторяю: Габриэль сам, – она выделила последнее слово голосом, – меня пригласил!

– Вся беда в том, что вы слишком здорово танцевали, – сочувственно посмотрела на нее Марина. – И вы слишком уж хорошенькая, даже чересчур, особенно по сравнению со всеми этими француженками. И вы не родственница Амели. Понимаете? Вдобавок вы слишком долго ходили искать Лизочкин пояс, а вернулись такая взволнованная… И вслед за вами пришел Габриэль. Понимаете, он из тех мужчин, на которых все смотрят, особенно женщины, хотят они того или не хотят. И невольно отслеживают каждое его движение. И все заметили, что он тоже был взволнован, хотя и старался удерживать на лице свою ковбойскую маску…

– Мы не занимались с Габриэлем любовью под кустами ежевики, если вы это имеете в виду, – холодно сказала Алена. – И даже не целовались! Клянусь вам господом богом, Иисусом Христом, Пресвятой Девой, всей Троицей вместе и по отдельности, а также собственным здоровьем, в том числе моей несчастной коленкой… Устраивает? Кстати, что означает ne soyons pas chargés?

– Не загружайтесь, – сказала Марина, глядя на нее сочувственно.

– Да я и не загружаюсь, с чего вы взяли?!

– Нет, просто я перевела французскую фразу. Вы спросили, что означает ne soyons pas chargés. Я перевожу: не загружайтесь. Нет, ну серьезно, Алена, не загружайтесь и не обижайтесь! Ну их, этих французов, вместе со всей их l’honneur de famille![12]12
  Фамильная честь (франц.).


[Закрыть] Пойдем лучше выпьем холодного крюшона с клубникой, хотите?

– Немного погодя, – сказала Алена. – Сначала мне нужно в туалет.

Не так уж нужно было ей в туалет! Холодного крюшона после горячей милонги хотелось куда больше! Но еще больше хотелось остаться одной хотя бы на несколько минут!

Значит, не загружаться? Хороший совет…

Запершись на защелку, Алена посмотрела на себя в зеркало – лицо так и горело. Она намочила в ледяной воде бумажное полотенце и принялась прикладывать влажный комок к щекам и ко лбу.

Да, видок у нее, мягко говоря, преступный. И уже в течение минут сорока как минимум. Примерно столько времени прошло после того, как она отпрянула от окна, под которым набухало кровью синее одеяло (снова синее одеяло!) и мертво коченела обнаженная рука, после того, как чуть не кубарем она скатилась с крыльца виллы и понеслась прочь, даже не понимая, куда бежит. Сейчас она хоть немножко очухалась, а тогда была совершенно не в себе, вот и побежала в другую сторону. И неведомо, куда бы залетела, когда бы ее не догнал наконец Габриэль, не сграбастал за плечи, не прижал щекой к своей щеке – совершенно так же, как они потом танцевали милонгу, только он еще и ноги Аленины заплел своими ногами, чтобы удержать их – они все порывались куда-то бежать…

– Успокойтесь, – быстро сказал Габриэль, тяжело дыша рядом. – Все в порядке. Успокойтесь! Этот человек мертв, я проверил: мертвее не бывает, никто за нами не гонится, кругом тихо и пусто.

– А убийца? – всхлипнула Алена, коснувшись губами края его губ и мельком, совершенно автоматически, подумав, что у него на щеках удивительно гладкая кожа, ни чуточки не колется.

– Что – убийца?

– Вдруг он затаился где-то в доме и только и ждет, чтобы на нас броситься?

– Затаился в доме? То есть вышел за калитку, вытер нож о траву и опять вернулся? – уточнил Габриэль. – Слабо верится… Но послушайте, прекрасная дама (он так и сказал – la belle dame!), какого черта (он так и сказал – quel diable) вы пошли на виллу, если так слабы нервами?! Знали ведь, что там будет нечто extraordinaire. А вдруг бы там сидел убийца в ожидании новой добычи?

– Ну да, конечно, – слабо усмехнулась Алена. – Вышел за калитку, вытер нож о траву и вернулся ждать новую добычу? Слабо верится!

– Один – один, – довольно сказал Габриэль. – Вы довольно быстро пришли в себя. Я всегда говорил, что сравнение: женщины, мол, живучи, как кошки, – ошибочно. Кошки сильно уступают женщинам в способности реабилитироваться и применяться к обстоятельствам.

При этих словах Алена ощутила, что она прижата к Габриэлю как-то… слишком тесно. Ноги их просто-таки сплелись, и губами они практически касаются губ другого, так что их торопливые переговоры похожи на множество мелких поцелуев, которыми они непрестанно обмениваются. И если Алена самую чуточку подвинет бедро вправо, оно упрется в…

Нет, она не станет ничего никуда двигать! Она просто отстранится от Габриэля, чтобы ему и в голову не могло взбрести, что русская женщина спит и видит, как бы половчее примениться к французским темноглазым обстоятельствам!

Хватит с нее темноглазых и хватит обстоятельств! Нахлебалась! Сыта по горлышко!

Сказано – сделано. Алена выскользнула (не без труда!) из рук Габриэля и немедленно сама себя обхватила за плечи: так стало зябко, хотя солнце еще и не собиралось садиться и жара стояла изрядная.

– Пора, нам пора, – пробормотала она озабоченно. – Меня там, наверное, Марина потеряла. И вообще, надо в полицию позвонить, наверное.

– В полицию? – вскинул брови Габриэль (Алена впервые заметила, какие у него широкие, темные, упрямые брови). – А зачем?

– То есть как? – Она откровенно растерялась. – Как зачем? Ну, чтобы… чтобы он там не лежал один…

– Вы знаете, Алена… не сочтите меня циничным… конечно, но ему-то уже все равно – одному лежать или в компании, – холодно сказал Габриэль, – я прекрасно знаю, что такое полицейское дознание и какая в связи с этим разводится волокита. А мне завтра утром надо быть в Париже, у меня назначена важная, экстраважная, суперважная встреча, от которой очень много зависит. Это раз. Во-вторых, безмятежное новоселье нашего приятеля Терри Руаля и веселье всей честной компании будет безжалостно нарушено. Начнут допрашивать всех, а поскольку все приезжие, то их обяжут никуда не уезжать, пока не допросят… Значит, вон сколько еще планов будет нарушено, не только мои, я уж не говорю об испорченном настроении. Понимаете, ни вы, ни я – мы уже ничем не можем помочь тому бродяге, который лежит там под синим покрывалом, поэтому я не намерен звонить в полицию и вас настоятельно прошу этого не делать.

– А откуда вы знаете, что он бродяга? – насторожилась Алена.

– Просто поднял с его головы это дурацкое одеяло и посмотрел внимательно, только и всего, – сухо ответил Габриэль. – Вид у парня изможденный, заросший, неухоженный, одет он тоже не бог весть как… К тому же такие дешевые синие одеяла иногда выдают в ночлежках для бездомных, бездомные порой прихватывают их с собой – в качестве сувенира на добрую и долгую память. Думаю, он забрел на эту виллу, потому что она показалась ему пустой, зашел в гостиную, устроился поспать под окошком, и тут-то на него кто-то напал – может быть, не в меру ретивый сторож, может быть, такой же бродяга, бес их знает! Меня, если честно, это не слишком-то интересует.

– Но как же? – продолжала недоумевать Алена. – Мы должны, мы обязаны помочь полиции найти его убийцу, восстановить справедливость, и все такое…

– И все такое? – с усмешкой повторил Габриэль. – Ну вот разве что «и все такое»… Только я, знаете ли, не слишком-то верю в справедливость полиции. Всем сыскным собакам на свете нужна добыча – любая, хоть какая-нибудь добыча, даже неважно, какая именно. Когда собака вошла в азарт, она хватает первого попавшегося кролика, хотя теоретически гонится за волком. Так вот я не хочу оказаться тем кроликом. Потому вам не советую связываться с полицией. Вы, конечно, вряд ли об этом задумывались, но ведь мы с вами замечательно подходим на роль подозреваемых! Мои следы в комнатах, ваши отпечатки на подоконнике… Нет, мы-то знаем, что я просто зашел посмотреть, а вы чуть не грохнулись в обморок и поэтому оперлись на подоконник. Но захочет ли нам поверить местная полиция, вот вопрос! То-то радости будет моему адвокату – доказывать, что я не убивал какого-то зачуханного клошара! А у вас, наверное, даже и адвоката здесь нет?

– Конечно, нет, – сказала Алена. – И все-таки это как-то нечестно…

– Я где-то читал, – насмешливо глядя поверх ее головы в синие небеса, проговорил Габриэль, – не помню, где: Россия, мол, осуждает политику двойных стандартов, которую сплошь и рядом использует Америка. Вы русская, а придерживаетесь той же пресловутой политики двойных стандартов. Почему вы намерены помогать турской полиции, а парижской помогать не захотели?

– Как это? – озадачилась Алена. – Когда я не захотела? И разве парижской полиции нужна была моя помощь? Когда?

– Когда? Да в пятницу! – насмешливо блеснул на нее глазами Габриэль. – Я не раз слышал объявления по радио, а в субботу в газетах был опубликован призыв: всех, что-то знающих об убийстве у холма Сакре-Кер, всех, кто находился там около двенадцати часов или чуть раньше, просят немедленно прийти или позвонить в комиссариаты своего аррондисмана[13]13
  A r r o n d i s s e m e n t – округ, район (франц.).


[Закрыть], а уж те свяжутся со следственной группой, работающей по этому делу. Или, может быть, я ошибся, и вы уже побывали в своем комиссариате и даже, быть может, начали давать показания?

Алена только моргнула – раз и другой, глубоко вздохнула – от неожиданности почему-то дыхание перехватило, глупо пробормотала:

– Что?..

– Что, что… – пробурчал Габриэль. – Я угадал? Вы не ходили давать свидетельские показания?

– Я ничего об этом призыве не знала! – воскликнула, защищаясь, Алена. – К тому же мне было…

Она осеклась. Ей и впрямь было не до свидетельских показаний, она вообще забыла о страшной истории, приключившейся около Сакре-Кер, потому что всецело была занята собственной историей. Правильнее сказать – историей собственной болезни. Она ведь сама стала жертвой преступления, чуть ногу не сломала – разве ей было до чего-то другого?! Но она скорее откусила бы себе язык, чем призналась Габриэлю в том, что свалилась в библиотеке с лестницы (пусть даже не по причине собственной неуклюжести, а по милости какого-то злоумышленника!), что у нее сейчас перетянуто эластичным ремнем колено, что колено это болит… Ну да, у каждого свои понятия о гордости и гордыни!

– Ведь в полиции могут не только укорить вас тем, что вы вовремя не объявились с ценными свидетельскими показаниями, но что именно в вашем присутствии слишком уж часто происходят убийства неизвестных… да еще под синими одеялами!

Ну конечно, конечно, коне-е-чно, предполагалось, что эта русская дурочка сейчас хлопнется в обморок прямо в объятия французского ковбоя – от изумления хлопнется. Но не на такую напали, мсье! Северные девушки не только горячи – они отличаются умом и сообразительностью. Поэтому Алена просто усмехнулась краешком рта, глядя в наглые – теперь она это точно знала: ух, какие наглые! – темные глаза Габриэля:

– Что-то не пойму, вы обо мне говорите или о себе?

– В каком смысле? – сделал он вид, будто не понимает, но в непроницаемых – наглых! – глазах уже что-то дрогнуло, и, надо отдать ему должное, он не стал корчить из себя идиота: – Ага, значит, вы меня все-таки тогда заметили там, около Сакре-Кер!

Еще минута – и Алена сама расписалась бы в полной дурости, простодушно сообщив Габриэлю, что просто догадалась о его присутствии там, около карусели: ведь никто (ни одна живая душа, даже Марина) не знал о том, что Алена фактически присутствовала при убийстве, а если он знал, значит, сам там был… Но тотчас она мысленно схватилась за голову: «стетсон», господи боже! Человек в белом пиджаке и «стетсоне», дремавший на скамье под балюстрадой! В самом деле, слишком уж много «стетсонов» клубится вокруг Алены Дмитриевой, гораздо проще предположить, что их на самом деле два: фирменная шляпа карусельщика и «стетсон» Габриэля. Нет, три: еще «стетсон» какого-то тощего человека в черном, обогнавшего Алену на рю де Валанс незадолго до трагического приключения в библиотеке.

А некто в «стетсоне», танцевавший этой ночью танго под окнами домика Сильви?

Алене очень хотелось спросить Габриэля, не он ли это был, однако не спросила. Потому что внезапно сообразила: ладно, она не пошла в полицию, потому что, в отличие от него, не знала об объявлении, но ведь она – всего-навсего свидетельница! А Габриэль… ого, может быть, и не только. Вернее, не столько! Не столько свидетель, сколько…

Возле карусели он сидел на скамейке, соседней с той, на который лежал первый убитый бродяга. И у него были реальные возможности незаметно прикончить спящего. И вот теперь Алена обнаружила Габриэля практически рядом с новым трупом. Где гарантия, что он не вышел из дома за несколько минут до возвращения Алены? Где гарантия, что не он вытер о траву окровавленный нож, а потом… а потом не бросил его в пруд? Ну, конечно! То-то он стоял около пруда, когда его окликнула Алена! А все остальное он разыграл как по нотам… Но кто знает, куда заведет его эта игра?

И Алене снова стало страшно. Так страшно, что она вдруг кинулась бежать – на сей раз в правильном направлении, к усадьбе Терри, и мчалась во всю прыть, каждую минуту ожидая услышать запаленное дыхание за спиной или вообще словить пулю между лопаток… А вдруг дурацкие ковбойские кольты не такие уж дурацкие, а настоящие, вдруг заряжены по-настоящему?

Алена прибежала, успокоилась, а потом началась милонга. И теперь она снова испытывала тот же жуткий страх. Габриэль отменно танцует. Он обожает аргентинское танго – сам об этом сказал.

Что, вот что он делал ночью около дома Сильви? Выслеживал Алену? Неужели снова случайность, совпадение? Или нет? Два синих одеяла, два убийства – и дважды рядом Габриэль. Это тоже совпадения? Или… нет?

Из воспоминаний Зои Колчинской

Мы протиснулись в темноту мужской камеры и несколько мгновений стояли молча, давая глазам привыкнуть. Здесь царила совсем другая тишина – тишина пустоты, и ноздри мои напряглись, почуяв запах сырой земли. Значит, и правда был сделан подкоп! И люди через него ушли!

– Ну да, – шепнула Малгожата, – я ведь говорила! Их нет! Они уже на свободе. Теперь наш черед!

Надзиратель чиркнул спичкой, освещая камеру. Она была пуста, и мы увидели горку земли в углу, возле последних в ряду нар.

Метнулись туда – в полу зияла дыра. Спичка погасла. Надзиратель зажег еще одну. Потом выхватил из-под мундира палку, обмотанную чем-то, пахнущим смолой. Поднес к ней спичку – это оказался факел, который вмиг запылал.

– Скорей! – сказал он. – Спускайтесь. Огня хватит ненадолго. Смотрите внимательно под ноги, берегите себя.

На меня он даже не глядел. Вся его забота, все слова были обращены к одной Малгожате.

– Я буду ждать тебя где условились, – проговорила она, легко коснувшись его лица рукой. И выставила ладонь, останавливая рванувшегося к ней мужчину: – Тише! Потом! Зоя, надень ботинки!

Я опустилась на пол, сунула ноги в ботинки, кое-как затянула шнурки, вскочила. Малгожата стояла над ямой, подсвечивая факелом. Потом она проворно присела на край и опустила было туда ноги, но тотчас вскочила:

– Нет! Страшно!

Голос ее сделался жалобным, как у ребенка.

– Давай я пойду вперед, – предложила я, хотя и мне было страшно, почти невыносимо страшно.

– Нет! – Малгожата вцепилась в мою руку. – Нет, я боюсь! Гжегош! – Она с умоляющим видом повернулась к надзирателю, которого, как оказалось, звали Григорием, что по-польски Гжегош. – Пойди ты первый. Я боюсь.

«Ему нельзя спускаться в подкоп! – мелькнуло у меня в голове. – Там разрытая сырая земля, которой он перепачкается с головы до ног! И когда вернется, красные сразу поймут…»

Я уже приоткрыла рот, чтобы сказать это, однако Малгожата, сжимавшая мою руку, вдруг вонзила в меня ногти, словно кошка, которая выпускает коготки, чтобы удержать рвущуюся мышь.

«Молчи! – словно бы приказал мне этот жест. – Молчи!»

И я промолчала.

Видимо, Григорий был вовсе зачарован этой женщиной – повиновался он ей рабски. Не промедлив ни мгновения, не поперечив ей ни словом, он опустил ноги в подкоп и спрыгнул вниз. Высота лаза была ему по грудь, но он ведь очень низкорослый. Нам с Малгожатой будет чуть выше пояса. Значит, придется ползти на коленях.

«На что же мы станем похожи? – с тоской подумала я. – Мои чулки, мои последние чулки – они протрутся на коленях! А что станется с пеньюаром Малгожаты?!»

Право, есть мысли, которые способны прийти в голову только женщине! Мужчине до такого не додуматься вовеки.

Ладно, сейчас главное – выбраться из тюрьмы, а там видно будет!

И вдруг я вздрогнула… Из-под земли, из тьмы, словно бы из преисподней, донесся мучительный стон… едва различимый, точно вздох…

– Что это? – похолодев от ужаса, прохрипела я. – Что это было?!

– Я так и знала… – пробормотала Малгожата севшим голосом. – Я так и знала, что кто-то остался караулить выход с той стороны. Они боялись погони. Надо подождать хотя бы четверть часа. Они должны убедиться, что Гжегош был один, что они могут спокойно уйти.

Я с трудом поняла, о чем она. Ну да, бежавшие офицеры опасались погони, поэтому поджидали у лаза, не появится ли из него кто. И верный Григорий принял тот удар ножом или пулю, которая иначе досталась бы Малгожате или мне, пойди я первой, как собиралась!

«Нет, – вяло подумала я, – это был именно нож, а не пуля. Иначе мы бы услышали выстрел, да и не только мы, охрана тоже. Стрелять беглецам было небезопасно».

И тут же я ахнула, поразившись собственному бездушию и спокойствию Малгожаты:

– Ты… знала?!

– Успокойся, – холодно приказала она. – Кто-то должен был погибнуть. Лучше он, чем мы. А кроме того, это честнее, чем разорвать ему сердце обманом. Еще, чего доброго, начал бы гнаться за нами, преследовать, выдал бы… А так он умер героем. Может быть, красные занесут его в свои святцы. А со мной он сможет поквитаться… там, где кипит смола в котлах и трещат дрова адских костров. Молчи и слушай. Они должны убедиться, что здесь больше никого нет, и уйти. Иначе мы тоже пропадем.

Не знаю, сколько времени провели мы с этой неумолимой женщиной, склонясь над сырой яминой, ставшей могилой верного Григория. Мне казалось, прошло много часов. Но вот до меня долетел бой на старой колокольне: один удар… второй… третий… Неужели прошло всего лишь полчаса с тех пор, как мы вышли из нашей камеры?!

– Придется рисковать, – прошептала Малгожата. – Боюсь, кто-нибудь хватится Григория. Ждать больше нельзя.

Я шагнула к яме. Я не сомневалась, что она отправит меня первой – чтобы, если нас все же стережет засада, первый удар достался мне. Я вдруг подумала, что именно за этим она и взяла меня с собой – в качестве живого щита!

Гордость не позволила мне сказать хоть слово. Я только потянула с плеч камизэльку, чтобы вернуть хозяйке, но Малгожата увидела это движение и правильно его поняла.

– Ну нет! – усмехнулась она. – Ну уж нет, первой пойду я! Люблю испытывать судьбу! К тому же я точно знаю, что ничего со мной не случится.

И не успела я и глазом моргнуть, как она села на край ямины и прыгнула вниз. Охнула, засмеялась и, бросив насмешливо:

– Догоняй, сокровище мое! – исчезла в темноте.

* * *

Деваться от этих мыслей было совершенно некуда. И некуда было деваться от страха. Тем более что боялась-то Алена теперь не только за себя. А Марина с Лизонькой? А Морис? Если именно Габриэль прикончил тех двоих, что ему помешает совершить еще одно, еще другое, еще третье убийство? Может быть, Алена прочитала (и написала!) слишком много детективов, может быть, у нее разыгралось воображение, может быть, убить не так-то и легко, как утверждает известное произведение Агаты Кристи, но справиться с собой и со своими страхами нашей героине было уже невозможно.

Конечно, как у всякого добропорядочного существа, у нее мелькнула мысль все же обратиться в полицию. Но… доказательств вины Габриэля ровно столько же, сколько и доказательств ее собственной вины. Ей ведь могут сказать: а докажите, сударыня, что не вы зарезали этого бедолагу. Чем? Да чем-нибудь. Зачем? Да зачем-нибудь! Еще и в самом деле посадят до окончания следствия по делу, черт их знает, этих французских полицейских… Жаль, что не с кем посоветоваться. Правда, сестра Марины замужем за французским частным детективом Бертраном Баре, с которым у Алены еще с прошлого года установились наилучшие отношения (вместе обводили вокруг пальца русско-французского киллера Никиту Шершнева!), однако сейчас Бертрана не было в Париже: семейство Баре гостило в Бретани, у его сестры. Приходилось, как обычно, рассчитывать только на себя. Но единственное, что могла сделать Алена для собственной безопасности и собственного спокойствия, это найти Габриэля в Париже – и потихоньку следить за ним.

Легче сказать, чем сделать!

Или лучше не делать вообще ничего? Если Габриэль и в самом деле опасен, если он и впрямь убийца, от него можно спастись самой и спасти дорогих тебе людей только одним-единственным способом: убедив его в собственной безвредности. В том, что она не намерена никому открывать жутких тайн, сопровождавших их знакомство, а главное, сама эти тайны открывать не намерена. Ей ни до чего нет дела! Она не намерена высовываться, она будет сидеть тихо – тише воды ниже травы!

Дело за малым – как осведомить о своем решении Габриэля? Как его найти? Алена ведь ни у кого на свете, даже у Марины, а тем паче у кого-то из ее родственников, не может спросить, где отыскать мсье Мартена. Можно представить, какой шум поднимется! И еще не факт, что возмущенная famille не заставит Марину и Мориса отказать от дома гипотетической разрушительнице счастья бедняжки Амели! И им будет совершенно наплевать на то, что Алена не собирается разрушать чье бы то ни было счастье…

Однако какой странный народ в этой famille: похоже, из чистого сочувствия к несчастной девушке готовы спихнуть ее замуж абы за кого. Интересно, что они вообще знают о Габриэле? Да ведь невооруженным глазом видно, что он авантюрист, наглец, опасный игрок и вообще – вульгарный охотник за приданым. Хотя нет, пожалуй, приданое Амели ему не так уж и нужно: в одночасье купить одну машину (и какую!) вместо другой, заявив, что проще купить новую, чем отремонтировать старую, способен человек отнюдь не бедный. Точнее сказать, богатый, очень богатый. Но, во-первых, денег всегда мало, это аксиома. Бедняку мало его грошей, миллионеру – его миллионов, миллиардеру – его миллиардов. А во-вторых, каково происхождение богатства Габриэля? Не нами, не нами сказано, что в основе каждого крупного состояния лежит преступление!

И вот опять наша детективщица вернулась в своих размышлениях к исходному пункту: Габриэль, конечно, еще тот парень, от него надо держаться подальше, его нельзя раздражать… Если не ради себя, то хотя бы ради Лизочки!

Распрямив безбожно ноющую ногу, Алена задумчиво слушала диск Пьяццолы (она теперь никакой другой музыки не могла слушать, только аргентинское танго, как заколдованная!). Хорошо, та безумная жара, которая дни и ночи стояла в Туре, сменилась после приезда в Париж приятной прохладой. И, очень может быть, скоро нагрянут дожди, вопреки прогнозам синоптиков. Похоже на то, что Алене скоро никакие синоптики не понадобятся, у нее завелся свой собственный барометр: нога та-ак разнылась, что никакого спасенья! Пришлось намазаться какой-то болеутоляющей мазью, которую дала ей по возвращении домой Марина, и заковать колено в шину, обеспечив пресловутую иммобилизацию конечности, которой в Туре, конечно, досталось по полной программе.

Теперь, кажется, писательнице Дмитриевой оставалось лишь сидеть, как инвалид, в антикварном кресле. Все, что она могла делать, это читать Лизочке «Мойдодыра» и «Сказку о рыбаке и рыбке», слушать музыку да звонить по телефону.

А вот кстати о телефоне…

Алена достала из кармана шорт – все остальные виды ее одежды были несовместимы с шиной – потертую визитку с оборванным уголком и надписью:

Marie-Ursula Vité, professeur…

01 47 45 12 14

Интересно, профессор чего эта самая Мари-Урсула Вите? Кстати, не факт, что она имеет научное звание: любого учителя и преподавателя щедрые французы называют профессором. А может быть, через нее удастся как-то выяснить хоть что-то о Габриэле? Вот так просто взять да и позвонить. И спросить: пардон, мадам, не знаете ли вы такого-то? Ах, нет? Ну, mille excuses, коли так. Тысяча извинений!

А что? Почему бы не позвонить? За спрос ведь денег не берут! В конце концов, зачем-то же нашла Алена эту несчастную визитку. Может быть, именно затем, чтобы задать вопрос и получить ответ?

Она еще раз посмотрела на номер. Телефон не турский: Алена подглядела в записной книжке Марины телефон ее belle-mère Сильви, он начинался с 02. У каждого города во Франции свой код, как и в России. В Париже – это 01, а заодно и код всего центрального региона страны. Давным-давно, при Капетингах, что ли, его территория вообще была отдельным государством, к которому постепенно присоединились другие. Сейчас Иль-де-Франс состоит чуть ли не из десятка департаментов. Так что на звонок могут отозваться как из Парижа, так и из какого-нибудь Ивелина, Эссона, Валь-де-Марн Валь-д’Уаз et cetera, et cetera…

Ладно, кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Нет, ради шампанского Алена рисковать не станет, не любит она шампанского. А ради чего рискнуть? Может, ради мартини?

Годится!

Звоним.

Она набрала номер. Гудки, гудки, гудки… И наконец:

– Школа мадам Вите. Слушаю вас, алло!

Звонкий, молодой, кажется, мальчишеский голос. Что же это такое? Мужская школа? Закрытый пансионат?

– Бонжур, мсье, – осторожно сказала в трубку Алена.

– Бонжур, мадам. Вы бы хотели записаться на урок?

– Я… нет, то есть да!

– В таком случае, я переключаю вас на maman… то есть, пардон, на мадам Вите. Ne quitter pas.

Чисто французская фраза! Мы говорим в таких ситуациях – «минуточку», французы говорят – ne quitter pas. Вкладывают они в эти слова простейший, утилитарнейший смысл – не кладите трубку, побудьте здесь, подождите… но в буквальном переводе они означают: «не покидайте меня»! Джон Холлидэй боже-е-ественно поет песню, которая так и называется. Теперь ее поет также и Патриция Каас – не менее божественно. Ох, что-то наша госпожа писательница углубилась в лингвистические тонкости… Явно это не мужская школа, иначе Алену не пригласили бы туда. Не вредно было бы узнать, что за урок может дать maman этого мальчика! Быстрого чтения? Английского языка? Кройки и шитья? Игры на мандолине? Верховой езды? Вождения автомобилей? Игры в бридж? Изучения влияния зрения на пение? Какие еще бывают уроки и что вообще можно изучить за один-единственный урок, потому что мальчик не спросил: «Вы хотите записаться на курсы?» – он спросил именно об уроке…

– Алло, это мадам Вите, я вас слушаю.