Текст книги "Сыщица начала века"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, август 1904 года

Совещание только что началось, когда мы со Смольниковым прибыли в прокуратуру. Разумеется, сей господин (не стану приводить все те эпитеты, которые я с удовольствием бы против него употребила!) не позволил мне заехать домой переодеться и причесаться, а, оправдываясь крайней срочностью, привез меня на совещание в том же синем платьице и с распущенными волосами. Прекрасно понимаю, что это сделано было лишь для того, чтобы довершить картину моего унижения, но я уже довольно выказала себя перед ним слабой женщиной, чтобы закатывать новые истерики, да еще по поводу платья! Я снесла новое издевательство стоически. Все, что я успела, это мало-мальски привести себя в порядок в дамской комнате нашего присутствия, слегка прибрать волосы и смыть с лица следы слез.

Войдя в кабинет, где уже находились господин прокурор, начальник следственного отдела, а также начальник сыскной полиции с одним из своих лучших агентов, я на некоторое время ненароком прервала их беседу. Все воззрились на меня – однако вовсе не грозно и уничтожающе, как я ожидала («Вы что, г-жа Ковалевская, на дамские посиделки явиться изволили? Ну так здесь у нас крайне важное совещание!»), а с неким веселым недоумением.

– Да ведь это Елизавета Васильевна, господа! – воскликнул наконец, нарушив общее молчание, старший следователь Петровский.

– Глазам своим не верю… – выдохнул начальник сыскной полиции Хоботов, однако прокурор в это время сурово покашлял, призывая всех к порядку, и обсуждение моего шокирующего появления прекратилось, совещание пошло своим ходом, и лишь изредка я перехватывала недоумевающие взгляды, брошенные в мою сторону, а потом, с еще большим недоумением, – в сторону привезшего меня Смольникова. Впрочем, мне теперь было не до всяких глупостей, ибо началась работа.

Квартирную хозяйку письмоводителя Сергиенко звали мадам Бровман. Это была пышная, чрезвычайно низенького роста, черноволосая и черноусая дама лет сорока, вдова известного врача. Похоже, покойный супруг оставил ей вполне достаточно средств, чтобы жить не нуждаясь, и по какой причине она пускала жильцов на постой в свою и без того маленькую, всего лишь пятикомнатную квартирку, неизвестно. Может статься, она таким образом разнообразила свое общество.

А впрочем, это ее дело.

Последнюю неделю мадам Бровман провела в Саратове, у родственницы. Воротясь, она узнала от кухарки, что постоялец ее уже три дня дома не появлялся, а стало быть, у кухарки сделались внезапные вакации.

Исчезновение Сергиенко произошло следующим образом. Днем какой-то мальчишка принес для него записочку. Воротясь вечером со службы и прочтя ее, письмоводитель немедля смазал волосы брильянтином, щедро сбрызнулся одеколоном и, расфрантившись, отправился в неизвестном – и невозвратном направлении.

Мальчишку-посыльного кухарка не запомнила. «Босяк босяком» – вот и все приметы, которые она ему дала. Записочка была на простой бумаге, плотной, желтоватой, причем адрес надписан не чернилами, а «толстым карандашом», как выразилась повариха, к тому же крупными печатными буквами.

– Сразу видать, не от дамочки записка-то, – сообщила кухарка, а более ничего добавить она не смогла, ибо записку не читала. Не из врожденной деликатности, а потому, что была неграмотная.

С ее мнением мадам Бровман не согласилась. Если записка не «от дамочки», то чего ради Сергиенко изводить на себя полфлакона одеколону? И вопиющий беспорядок в комнате постояльца свидетельствовал о том, что он расшвырял свой немудреный гардероб, желая одеться как можно щеголеватей.

Впрочем, тут словам мадам Бровман вряд ли следовало доверять. Агент сыскной полиции, посланный на квартиру вдовушки после того, как от нее приняли заявление о пропаже жильца, тщательно осмотрел все комнаты, в том числе – комнату Сергиенко, и сообщил, что «там всюду с…ч такой, что немудрено человека на год потерять, а то и на два».

Может быть, и так, однако, сколь нам известно, потерялся Сергиенко не в доме Бровман, а невесть где. И убит он был в неизвестном месте, а не там, где проживал. Агент поклялся, что полов в квартире Бровман не мыли «с последней еврейской Пасхи, это самое маленькое», а ведь расчленение трупа – дело кровавое, без замывания брызг крови не обошлось бы. Таким образом, первоначальные подозрения с кухарки и самой мадам Бровман были сняты. Предстояло искать других злодеев – людей хитрых и изощренных, которые попытались с максимальной старательностью ввести правосудие в заблуждение. Ведь если Сергиенко исчез вечером 19-го, а в ночь на 21-е были обнаружены его останки, это означает, что 20 августа письмоводитель никак не мог послать в прокуратуру записку, объясняющую, что в службу ходить не может, ибо прихворнул и лежит, не вставая! Между тем записка такая была передана, ее своими глазами видели товарищ прокурора Смольников и начальник канцелярии, непосредственный руководитель пропавшего письмоводителя, а теперь увидели все участники совещания, спешно созванного в прокуратуре.

У Смольникова и начальника канцелярии поначалу не возникло ни малейшего сомнения в том, что записка сия писана рукою Сергиенко: у того был довольно своеобразный и хорошо узнаваемый почерк. Однако теперь, сличив записку побуквенно с другими образцами его почерка, они уверились: это умелая подделка, написанная неизвестными людьми для того, чтобы отсрочить время опознания трупа.

Высказывались, конечно, разные версии причин убийства. Не осталось без внимания и происхождение Сергиенко, его принадлежность к гонимому племени. Однако он ведь выкрест, так что юдофобские настроения, по большинству мнений, вряд ли могли сыграть какую-то роль. Разве что его ренегатством возмутился кагал… но, поскольку Сергиенко крестился уже давно, отмщение изрядно опоздало. Эта версия большинству представлялась неправдоподобной. Об ограблении тоже можно промолчать. Письмоводитель вовсе не был богат! Скорее всего, имело место убийство из мести или из ревности.

Слегка отвлекусь: не представляю себе женщину, которая могла бы увлечься такой незначительной личностью, как Сергиенко. Он малорослый; прежде был изрядно толст, потом вдруг резко похудел, так что после, со своими круглыми, чуточку вытаращенными глазами, припрыгивающей походкой, лысеющей головой и пенсне, которое вечно сваливалось с остренького носика, он более всего напоминал пожилого мальчика, такого живчика-перестарка. Однако мадам Бровман уверяла, что какая-то любовница у Сергиенко все же была (при этом в голосе вдовы звучала истинная ревность!) – и, очень может быть, эта особа из «приличных». Ее имя и место жительства никому не известны, однако посещал ее Сергиенко два раза в неделю регулярно. Очень может статься, что у этой неизвестной дамы был муж или любовник, который выследил соперника и убил его столь жестоким образом.

Как ни ненавижу я г-на Смольникова, как ни презираю его, должна отдать ему должное: он умен, умен бесспорно. Именно ему пришло в голову, что убийца несчастного письмоводителя должен был избавиться не только от трупа, но и от остатков одежды (напомню, что в злополучных кулях отыскались только штаны Сергиенко), а также и от его головы. Смольников переговорил с начальником сыскной полиции, и тот отрядил целый отряд агентов на прочесывание насыпей вокруг железнодорожного полотна. В помощь ему были выделены также и рядовые сотрудники из наружной полиции, а также некоторое количество солдат и дорожных полицейских. В результате этих титанических усилий вскоре были совершены новые находки, о которых уже упоминал в разговоре со мной Смольников: отыскали и голову убитого письмоводителя, и некий окровавленный, ссохшийся ком, который оказался его пиджаком, рубашкой и нижним бельем. Башмаки и шляпу найти не удалось. Вещи опознала кухарка, которая в хозяйстве мадам Бровман исполняла также обязанности прачки. Сама мадам засвидетельствовала, что эта рубашка была самой нарядной у несчастного письмоводителя. И, вновь ревниво сверкнув глазами, высказала мнение, что он отправился на романтическое свидание!

По поводу этих находок состоялся весьма любопытный обмен репликами. Кто-то из присутствующих выразился в том смысле, что совершить их помог счастливый случай. Однако начальник сыскной полиции не без обиды ответил, что это никакой не случай, а результат самой серьезной работы. Поползай-ка по откосам железнодорожных насыпей на протяжении нескольких верст! Был бы случай несчастный, когда бы ничего не удалось найти!

Он, безусловно, прав. В нашей работе равно важны и удача, и постоянный кропотливый труд. Это вообще как в жизни. Но при том, как бывают любимцы Судьбы, так же бывают любимцы того или иного ремесла. В частности – любимцы сыска, следствия. К таким принадлежат, к примеру, Лекок и пресловутый Хольмс. Им, что называется, везет. Но это литературные герои. А из людей реальных к ним, конечно, принадлежал знаменитый сыщик прошлого века Путилин, начальник Петербургской сыскной полиции, о котором мне рассказывал отец, несколько раз встречавшийся с ним. Что же касается нас, нижегородцев… Увы, я совершенно точно не принадлежу к любимицам сыска. Можно было бы, конечно, назвать одно имя так называемого везунчика, но оно определенно нейдет у меня с языка.

Впрочем, вернусь к нашему совещанию.

Как стало ясно с одного взгляда на голову Сергиенко, смерть его свершилась без всякой загадочности: он был всего-навсего убит тяжелым ударом, размозжившим ему лоб. Конечно, он понимал, что сейчас будет убит: лицо его было искажено неподдельным ужасом, а не только смертной судорогой. В карманах пиджака сыскалось несколько ассигнаций – пятерок и червонцев – и листок бумаги. Все это было настолько пропитано кровью, что превратилось в бесформенные комки. В бумаге удалось признать письмо лишь потому, что сохранилось, не залившись кровью, одно последнее слово: упустившую…

Оно сопровождалось многоточием. Подписи далее не следовало.

Я смотрела на эту бумагу и думала, думала… И вдруг услышала, как меня окликают по имени. Обращался ко мне прокурор города господин Птицын. Прежде мы с ним вряд ли двумя словами обмолвились, обычно я читала в его глазах одно только снисходительное презрение к своей персоне, однако теперь, глянув исподлобья, немало изумилась, заметив в его взгляде самый живой интерес.

– Извините, ваше превосходительство, я задумалась и не слышала вашего вопроса, – проговорила я скованно.

– А вот об этом я вас и спрашивал, дорогая Елизавета Васильевна, – приветливо проговорил Птицын. – На вашем хорошеньком личике изобразилась такая напряженная работа мысли, что я непременно должен узнать у вас: что подсказывает вам знаменитая женская логика?

«Смеется! Издевается! – промелькнуло у меня в голове. – И голоском-то каким ласковым запел… В точности как лиса, которая петушка сманила да унесла его за темные леса!»

Насчет женской логики – мне было совершенно понятно, что имелось в виду. Не далее как неделю назад, на губернской судебной сессии, господин городской прокурор во всеуслышание обсуждал знаменитое высказывание Тургенева: мужчина-де может иногда сказать, что дважды два – не четыре, а пять или три с половиною, а женщина скажет, что дважды два – стеариновая свечка. Обсуждалось сие настолько громогласно, что слышали все. И поскольку я была единственная особа женского пола среди собравшихся, господа мужчины смотрели на меня так, словно именно я вывожу стеариновую свечку итогом простейшего арифметического действия!

А теперь вам желательно получить образец знаменитой женской логики? Решили позабавиться мною?

Ну что ж, господа! Извольте!

– Если мы вспомним рассказ кухарки Бровманов о том, на какой бумаге было написано письмо, выманившее Сергиенко на свидание и ставшее для него роковым, – начала я, изо всех сил вонзая ногти в ладони, чтобы сдержать дрожь всего тела, а самое главное – голоса, – то сможем предположить: вот этот пропитанный кровью комок – остатки того самого письма.

– Вы очень наблюдательны, – наглым, насмешливым голосом перебил меня Смольников. – Ведь кухарка ясно сказала: письмо было написано на толстой желтоватой бумаге, толстым карандашом, печатными буквами. В самом деле, какая острота дедукции и глубина индукции!

Я повернулась к Смольникову. Он смотрел на меня своими чернущими, темно-бархатными, презрительно прищуренными глазами.

«За что ты меня так ненавидишь? – устало, безнадежно подумала я. – Что я тебе дурного сделала, что ты меня со свету сживаешь, словно лютого врага?! Да неужто я виновна лишь в том, что не мужчина, а женщина?»

И вдруг… да полно! Мне почудилось это! Глаза Смольникова словно бы дрогнули под моим взглядом. Исчез нахальный, уничтожающий прищур, исчезла ухмылка, кривившая его губы… Мой неприятель насупился и отвел взор.

– Простите, господа, простите, сударыня, что помешал, – пробормотал он с запинкою. – Прошу вас, продолжайте.

Положительно, у меня галлюцинации!

– Прошу вас, Елизавета Васильевна, продолжайте, – повторил за Смольниковым прокурор все с той же, совершенно незнакомой, непривычной интонацией.

Да что с ними со всеми?! Ей-богу, тут какой-то подвох! Не попросить ли мне позволения удалиться?! Не сбежать ли под Павлино крылышко?

Нет. Дело – вот что должно быть прежде всего.

– Благодарю вас, господа, – произнесла я сдержанно. – С вашего позволения, я продолжу. Мне кажется, это письмо имеет для нас чрезвычайное значение. Прочесть его – необходимо. Вы спросите – как? Это сложно. Это сложно, но… не невозможно! Письмо, как мы можем видеть, написано карандашом – причем отнюдь не химическим, иначе этот комок был бы грязно-лилового или синего цвета. Мы же видим, что он красновато-бурый… и это позволяет предположить, что карандашные строки не смыты кровью, не растворены ею, а просто закрыты.

Я перевела дух, готовясь услышать сардоническое: «Ну и что?» или издевательское: «И без вас ясно!»

Однако собравшиеся молчали. Смольников на меня по-прежнему не глядел, а все другие смотрели… причем очень странно. Такое впечатление, что они и впрямь желают услышать, что я буду говорить.

А, была не была!

– А теперь, господа, давайте вспомним, что такое карандаш. Это графитовый грифель, вставленный в деревянную «рубашку». Что такое графит? Некое химическое вещество гексагонального строения. Графит отличается стойкостью к химическим реактивам и нагреванию. При накаливании он разлагается, оставляя мелкий угольный порошок. Именно на этом я и предлагаю построить наши дальнейшие действия.

Смольников вскинул голову и уставился на меня расширенными глазами:

– Что?! Вы думаете…

– Постойте, постойте! – перебил его прокурор. – Мне было известно, что Елизавета Васильевна в свое время закончила гимназию с отличием, но я совсем забыл, что она обучалась в первой нижегородской гимназии, где преподавал замечательный учитель химии Лоскутов. Десятком лет раньше Елизаветы Васильевны и мне посчастливилось поучиться у Лоскутова, да не в коня оказался корм, господа, – Птицын слегка усмехнулся. – А Елизавете Васильевне, вижу, уроки химии пошли впрок. Поправьте меня, если я ошибусь. Вы предлагаете, сударыня, нагреть письмо до максимума, чтобы графитовые, угольные строки загорелись на бумаге? Огненные письмена? Мене, текел, фарес?

– Вы все правильно поняли, – радостно кивнула я. – Только следует помнить, что бумага – вещество куда менее прочное, чем графит. Чем сильнее мы нагреем письмо, тем более четко проявятся строки, но… но бумага может вспыхнуть в самую неожиданную минуту. Может статься, что «огненные письмена», как вы их назвали, Симеон Симеонович, исчезнут почти в ту же секунду, как откроются нашему глазу…

Я едва не подавилась, вдруг осознав, что назвала его превосходительство городского прокурора запросто, по имени-отчеству! Но он по-прежнему смотрел на меня с любопытством и ожиданием.

– Да, есть такая опасность! – нетерпеливо воскликнул начальник сыскной полиции Хоботов. – И как же вы предлагаете избежать ее?

Совершенно некстати я вспомнила, что Хоботова зовут Михаил Илларионович, в точности как знаменитого Кутузова, и с превеликим трудом подавила в себе желание назвать по имени-отчеству и его.

– Э-э… я предлагаю, чтобы сей процесс производился осторожно, при постепенном нагревании, – преодолев запинку, проговорила я. – Кроме того, нам всем необходимо быть крайне внимательными, чтобы каждый мог запомнить хотя бы несколько проявившихся слов. Потом мы составим общую картину письма. А еще… а еще я предлагаю пригласить фотографа. Нет, лучше – двух или трех фотографов с их аппаратами. Они должны запечатлеть на свои пластины весь процесс появления текста письма. Технике в данном случае я доверяю гораздо больше, чем глазам человека, даже нескольких человек.

Я умолкла.

Ну, сейчас они мне скажут…

Прокурор несколько секунд смотрел на меня в упор, пристукивая карандашом по столу.

– Георгий Владимирович, – проговорил он наконец, повернувшись к Смольникову, – извольте распорядиться, чтобы немедленно привезли нашего фотографа. И вы, господа, – он повернулся к старшему следователю и начальнику сыскной полиции, – не откажите пожертвовать ваших штатных сотрудников для проведения смелого эксперимента. Чем скорей, тем лучше! Пошлите казенные экипажи, чтобы нужные люди и оборудование были доставлены сию минуту. Даже если нам не удастся раскрыть весь текст, какое-то количество слов мы общими усилиями сможем прочесть. Кто знает, вдруг у нас в руках окажется ключ к разгадке этого чудовищного преступления?

– Правду скажу, – порывисто поднимаясь, изрек старший следователь Петровский, – даже ежели догадка Елизаветы Васильевны окажется чрезмерно смела и эксперимент не увенчается успехом, все равно, она настолько хороша, что… – Он вдруг запнулся, но тотчас продолжил: – Я хочу сказать, что догадка настолько хороша, что непременно должна быть проверена.

– Вот именно, – хлопнул ладонью по столу прокурор. – А теперь, господа, я прикажу, чтобы нам подали чай и бутерброды. У меня такое впечатление, что сидение в этом кабинете может затянуться на несколько часов. Или вы, Елизавета Васильевна, пирожные предпочитаете? – Он вдруг повернулся ко мне. – Какие? Извольте сказать, я пошлю курьера в кондитерскую.

Говорят, дамы лишаются сознания от слабости. Мне сегодня суждено было оказаться на грани обморока дважды, и оба раза от причин, к дамским слабостям не имеющих никакого отношения. Первый раз поводом к обмороку была лютая ярость. Второй – неописуемое изумление…

Нижний Новгород. Наши дни

Алена с трудом разлепила глаза и тупо уставилась в потолок. Он был оклеен бледно-розовыми, светлыми, нежными обоями. Такой покажется жизнь, когда посмотришь на нее сквозь розовые очки. Созерцание этого потолка всегда успокаивало Алену, когда реальность вдруг казалась избыточно агрессивной или писательницу начинали одолевать сомнения в собственной творческой состоятельности. Это происходило перманентно, поэтому Алена Дмитриева пялилась в потолок довольно часто и подолгу. Как правило, ей легчало… однако сейчас этого не произошло. Напротив, захотелось от потолка отвернуться и лечь на живот.

Каждый, кто маялся похмельем, знает, что тошнота легче переносится, когда лежишь на животе.

– Ну что мы там такого особенно пили? – простонала Алена. – Бутылку вина и бутылку водки на троих! Да ну, ерунда какая! А коньяка была одна капля…

Меньше мутить от этого скудного перечня ее не стало. Тем паче что «птица перепил» была тут явно ни при чем. Всю ночь из рваных, тревожных сновидений не шло зрелище этого… сидящего на дне ямы, полузасыпанного осиновой листвой. Поэтому и тошнило!

…Такое ощущение, что ни Леонид, ни Инна так и не поверили в истинность того, что перед ними труп всесильного, влиятельного, всемогущего, можно сказать, человека. Леонид знай бубнил:

– Пошли, пошли отсюда, девки! – причем, словно нарочно, выговаривал это слово несколько на белорусский лад: деуки, отчего с трудом проснувшаяся Инна заливалась мелким, истерическим смешком: к этому всемогущему и влиятельному, ныне ставшему трупом, она относилась примерно так же, как Алена, ну а та – примерно так же, как человек из дома номер двадцать по Мануфактурной улице. Вся разница только в том, что у того человека были дарты, а у Алены – ничего.

Между прочим – с пьяных глаз, что ли? – ей вдруг взбрело в голову: а не был ли Чупа-чупс убит с помощью дартов? Ну бред, конечно! Однако она села на корточки на самом краешке ямы и под истерическое хихиканье Инны, вытягивая шею, принялась вглядываться в плешивую голову трупа. И ничем хорошим это сидение на краю для нее не кончилось, потому что кроссовки соскользнули – и Алена на корточках так и съехала со склона в яму. Несколько минут она сидела рядом с мертвецом и тупо смотрела на что-то, торчащее из-под осыпавшейся листвы. Потом до нее дошло, что этим чем-то была его нога в задравшейся джинсовой брючине, так что обнажилась голая лодыжка с большой черной родинкой.

В какую-то минуту Алене почудилось, что это муха – последняя, жирная осенняя муха сидит на захолодевшей, окостенелой ноге и уже питается мертвечиной…

Нигде, никогда и ниоткуда не выскакивала Алена с такой прытью и с таким проворством, как из этой ямы. А выскочив, она немедленно ринулась куда-то вдаль, прочь, подальше от этого кошмара, и желудок уже тогда начал подкатывать к ее горлу…

Вдруг кто-то схватил ее за руку, и она от глупого, животного, опять-таки полупьяного страха заорала так, что мигом задохнулась от этого крика. Обернулась с белыми от ужаса глазами, панически вырываясь, но это был Леонид – тоже бледный, даже какой-то зеленоватый (а может быть, тени сумеречного леса путали краски?).

– Куда? – закричал Леонид. – Надо вещи собрать и следы замести!

– Какие… какие следы?!

– Наши! Приедет милиция, и нас по следу быстро найдут! Особенно если они будут с собаками!

Алена покраснела так, что даже жарко стало. Об этом должна была подумать детективщица, а не какой-то радиофизик, по совместительству мифолог! А она ринулась бежать быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. В голосе Леонида ей почудился упрек…

Лучший способ обороны, как известно, нападение, и Алена моментально перешла в наступление:

– Да кому мы нужны, Ленечка? Там, в яме, хладный труп. Он мертв уже несколько часов.

– Да мы как раз и гулеванили тут несколько часов, – с непоколебимой логикой возразил радиофизик. – Поди докажи, что сначала мы его не убили, не сбросили в яму, а потом не грянули удалую – на помин его души.

Алене как-то раз пришлось пообщаться с экспертом-криминалистом областного суда, и она накрепко запомнила его рассуждения о том, что по трупным пятнам на теле можно установить время смерти с точностью до одного часа. То есть вроде бы беспокоиться не о чем, тем паче что ни она, ни ее друзья-приятели Чупа-чупса не мочили. Но… но ведь кто знает – может быть, киллер, воплотивший в жизнь всенародную мечту о смерти Чупа-чупса, сделал это, к примеру, за полчаса до того, как на милую полянку притащилась компания друзей – есть жареных «поросят» и пить «Хванчкару», шлифуя ее «Красноармейской».

И вот они дошлифовались!

– Пошли! – крикнул Леонид. – Пошли поможем Инке все собрать, а то ей страшно там одной!

– Тише!!! – змеиным шипом-посвистом, разносящимся, словно голос Соловья-разбойника, Одихмантьева сына, на сотню верст округ, конспиративно ответила Алена. – Тише говори, ты не в лесу! Тут народу полно шляется, услышит кто-нибудь наши голоса, да еще, не дай бог, проследит, куда мы пошли…

Леонид прикусил собственный кулак. Алена зажала рот ладонью…

Наверное, все это со стороны напоминало театр абсурда и было бы очень даже смешно, когда бы не было так страшно…

Главное, ведь и не докажешь никому ничего! Когда убит такой человек (а в том, что Чупа-чупс убит, именно убит, а не умер своей смертью, сомневаться не приходится, иначе за каким чертом его запихали бы в яму и присыпали палой листвой?!), менты сцапают первого попавшегося, на кого упадет хотя бы слабая тень подозрения! В данном случае первых попавшихся будет трое, но в таком деле чем больше, тем лучше, это известно из истории заговоров и их разоблачений!

О господи, как глупо метались они по полянке, подбирая последние, самые незначительные остатки своего пиршества, и следов, разумеется, при этом оставили столько, что даже самый заслуженный Мухтар, Мухтар-пенсионер, давно утративший всякий нюх и не отличивший бы по запаху кошку от собаки, – и тот, конечно, смог бы взять их след, а потом долго и бестолково мотался бы по этому следу по Щелковскому хутору: от линии электропередачи к роднику, оттуда к озеру, потом к деревне Кузнечиха, и снова к озеру, и к ЛЭП, и к гаражам, и в обход к улице Медицинской… И след бы этот оборвался на остановке трамвая номер пять, куда вышли наши бродяги уже без рук и без ног, с полубезумным видом, на который, по счастью, уже просто некому было обратить внимание, кроме полусонной кондукторши, а она такого в жизни навидалась, что нам и не снилось!

И над ними постоянно, словно дамоклов меч, висела необходимость позвонить в милицию и сообщить о своей страшной находке. Как ни ненавидели наши друзья того, кто стал теперь трупом, как ни боялись за свою судьбу, а все же невыносима была мысль о том, что он сидит там – совсем один, и скоро, совсем скоро если не мухи, которые уже спят крепким зимним сном, то черви, безглазые, бессонные могильные черви начнут…

Стоп. А вот этого не надо, ибо желудок уже и так стучится в горло все настойчивей.

По закону столь любимого детективщицей Дмитриевой жанра «отползали», рассредоточась: на трамвае номер пять уехали Леонид с Инной, а Алена для конспирации потащилась аж на проспект Гагарина и там черт знает сколько времени топталась на остановке, ожидая свою маршрутку. Наконец она добралась до дому, содрала с себя одежду, пошвыряв ее где попало, и, даже не приняв душ, плюхнулась в постель.

Но театр абсурда на этом не кончился, и жизнь преподнесла нашей героине еще один, завершающий пинок!

Внезапно раздался звонок в дверь. Алена, которая уже нежилась в объятиях Морфея, подскочила, как будто этот самый Морфей вдруг перестал быть нежным и с оттяжкой ущипнул ее за бок. Звонки не унимались, более того – Алене почудилось, что в замочной скважине ворочается ключ.

Открыть дверь было невозможно, потому что она была заложена изнутри на тяжеленную, бронзовую, антикварную задвижку, да и сама дверь была металлическая, двойная, сейфовая, уязвимая только для гранатомета, а может, неуязвимая и для него, поэтому писательница без опаски подобралась к ней и выкрикнула дрожащим голосом:

– Кто там?!

– Откройте! Милиция!

Все…

Алену шатнуло к стене, она сползла на пол и села, уткнувшись в колени.

Значит, все их заячьи петли и лисьи хитрости по заметанию следов оказались напрасны. Ее нашли. За ней пришли.

Как быстро!

Наверное, сыграл-таки свою роль тот звонок по номеру 02 из заброшенного телефона-автомата. Думали, если не станут звонить по своим мобильникам, то их не вычислят. Думали, если позвонят по телефонной карточке, завалявшейся в кармане Леонида, их невозможно будет проследить.

Проследили!

Или они все же оставили что-то там, на поляне?

Интересно, Тюлениных уже забрали, или можно попытаться успеть их предупредить? Успеть позвонить им, чтобы…

Чтобы что? Выходили с поднятыми руками? Спускались через балкон по пожарной лестнице и ударялись в бега? Пускали пулю в лоб?

– Елена Дмитриевна! – гулко грянуло из-за двери. – Вы что, не слышите? Откройте дверь!

Алена озадачилась.

Елена Дмитриевна? Ну да, по паспорту это она – Елена Дмитриевна. Странно, что ее называют по имени-отчеству, а не весомо, грубо, зримо – гражданка Ярушкина!

– Что вам нужно? – простонала она умирающим голосом.

– Елена Дмитриевна, вы почему не позвонили на пульт?

Что означает распространенное выражение «в зобу дыханье сперло», Алена осознала именно сейчас.

Господи!.. Да ведь она забыла снять квартиру с сигнализации! И теперь приехали мужики из отдела охраны!

Непослушными руками она поскорей отперла дверь, и только в последнюю минуту мысль о том, что это может быть пошлая уловка хитромудрых ментов, пришедших ее вульгарно арестовать, толкнулась в ее сознание, но было уже поздно – дверь открылась, и пара кряжистых парней в бронежилетах поверх формы ввалилась в узкий коридор Алениной квартиры.

– Паспорт давайте, – сурово молвил один, вынимая из-под бронежилета книжечку квитанций. Второй охранник подал ему обгрызенную с конца шариковую ручку, также надежно хранимую под броней. – Штраф будем выписывать.

Алена понурилась, но вовсе не для того, чтобы ее повинную голову не сек меч ответственности за ложный вызов, а чтобы скрыть безмерное облегчение, которое просто-таки аршинными буквами было написано на ее лице. Достала из сумки паспорт, потом смиренно выслушала выговор, приняла квитанцию на шестьдесят рублей штрафа…

– Извините, ради бога, – сказала она смиренно. – Я больше не буду! Честное слово!

– Вы это уже говорили, – вмешался второй охранник. – Я помню. Месяц назад. И пижама на вас была та же самая.

Только сейчас Алена спохватилась, что, выскочив из постели, даже не набросила на себя халат. Впрочем, сейчас это никакой роли не играло, так же как и месяц назад, когда она впервые продемонстрировала охранникам свою пижамку.

Наконец мужики в бронежилетах ушли, и писательница на подгибающихся ногах снова потащилась в койку. Путь ее лежал мимо тяжелого серванта, на нижней полке которого стоял антикварный, пузатый, оплетенный затейливой бронзовой сеткой графинчик. В этом графинчике Алена держала бренди – любимый ею бренди «Дар Темрюка», который она покупала в магазине «Вина Кубани» на Варварке. И сейчас она не смогла придумать ничего лучшего, как взять из серванта этот графин, вытащить плотно притертую пробку и сделать прямо из горлышка порядочный глоток.

Ох, как стало хорошо, чудно и спокойно! Перестал ныть зуб под коронкой, донимавший Алену уже вторую неделю, притупилось острое сознание собственного идиотизма, голова стала легкой-легкой, и все страшные картины нынешнего вечера словно бы эмигрировали куда-то из ее сознания… Увы, оттуда, где они надеялись обрести новое место жительства, их вскоре завернули таможенники, и они вновь принялись колотиться в бедную, больную голову задремавшей писательницы… и терзали ее до самого утра, вернее, до полудня, ибо, когда она заставила наконец себя посмотреть на часы, стрелки уже сошлись на двенадцати, и это была отнюдь не полночь.

И в то же мгновение, словно ожидая, когда мающаяся с похмелья писательница разомкнет воспаленные вежды, раздался звонок.