Текст книги "Страшная сказка"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Родион Заславский
Апрель 2001 года, Нижний Новгород

– Привет, Ника! – улыбнулась высокая женщина в белом халате, вешая на крючок полотенце, коим она только что вытерла вымытые, покрасневшие от холодной воды руки, и поглаживая голову изящной серой лайки, которая с унылым, но покорным видом вошла в кабинет ветеринара. – Больше не лаешь на меня? Понимаешь, что ничего плохого не сделаю? Умница! А где твоя хозяйка?

– Галина Викторовна в Новосибирске в командировке, муж ее тоже уехал срочно в Москву, Диминой няне не до походов в лечебницу, вот и пришлось помочь по-соседски, – пояснил Родион, поглядывая на докторшу исподлобья и размышляя, узнает она его сразу или немного погодя.

Хорошо, если бы попозже. А то еще разозлится и не станет мазать собачке пораженное клещом ухо. Галина Викторовна, женщина столь же решительная, сколь и обворожительная, тогда даст ему жизни!

– По-соседски – это хорошо. – Доктор бросила на Родиона рассеянный, неузнающий взгляд, и он слегка перевел дух. – По-соседски – это правильно, по-соседски надо помогать. Проходите к столу, я сейчас, минуточку, вату принесу. – И пошла было из кабинета, но на пороге вдруг резко обернулась, уставилась на Родиона расширенными серо-зелеными глазами. – Выы? Это вы?!

Так… Узнала. И не просто узнала, а исполнилась той же ненависти, которую чувствовала к нему тогда, в тот дурацкий январский день, когда сотрудник отдела по борьбе с экономическими преступлениями Мыльников превысил свои служебные полномочия и устроил грандиозную подставу на экзамене по практической ветеринарии. Но, между прочим, если она не полная дура, то уже тогда могла бы понять, что Родион был так же ошеломлен случившимся, как и она сама. Ведь Родион и отбил ее у разошедшегося Коляши, из-за нее друга, можно сказать, потерял, а она смотрит на него, как на врага народа!

– Ну, я, – сознался он вызывающим тоном. – И что? Надеюсь, недобрая память, которую наша встреча оставила по себе, не помешает Нике получить свою порцию лизола в нос и уши?

Серо-зеленые глаза прищурились.

– Вы откуда про лизол знаете? Вы… вы зачем сюда пришли?

Родиону уже приходилось восхищаться ее сообразительностью и способностью мгновенно оценивать ситуацию. Да, эту особу на кривой козе не объедешь! А может, он переоценивает ее способности? Может быть, она вовсе не просекла с поразительной скоростью, что ни в какой Новосибирск-Москву Галина и ее муж Анатолий не уехали, а дали Родиону напрокат свою серую лайку Нику именно потому, что ему до зарезу нужен был приличный предлог явиться в ветлечебницу. Родион рассуждал так: притащись он без собаки, брякни с порога: мне-де, Ольга Михайловна, нужна ваша консультация и помощь в одном весьма щекотливом и туманном дельце, которое может обернуться семипудовым пшиком, а может позволить и вам, и мне (само собой разумеется) заработать очень немалые деньги, восстановив при этом справедливость и покарав злодейку, не исключено, даже убийцу, – так вот, брякни Родион все это с бухты-барахты, его, пожалуй, попрут восвояси, возможно, даже очень грубо. Но сердце доктора Айболита в юбке должно смягчиться при виде хорошенькой мордочки Ники, ну, а коли оно смягчится, значит, в него может закрасться и подобие сочувствия к человеческим проблемам, а не только к собачьим.

Однако выражение лица Еремеевой было очень мало похоже на сочувственное.

– Я вас спрашиваю! – Голос ее задрожал. – Зачем вы пришли?

– Да вот, собачке нос и ушки помазать, – упорно повторил Родион. – Лизолом!

Это словечко он зубрил, зубрил, вбивал в память и теперь нипочем не желал с ним расстаться.

– Ольга Михайловна, там сучку привели, которую ты посмотреть хотела. Ризеншнауцер, рак молочной железы, помнишь? Сможешь подойти? – заглянул в комнату высокий молодой человек – очень плотный, с удивительно красивыми глазами – удлиненными, словно бы нарисованными, совсем не идущими к его грубоватому лицу.

Ольга Михайловна глянула на него, очевидно, с той же яростью, которая предназначалась Родиону, и парень даже попятился. Впрочем, голос Ольги Михайловны звучал вполне спокойно:

– Рак молочной железы? Ну, у меня все-таки прием, – махнула она рукой на Родиона. – Да и что там смотреть, я еще когда сказала, что надо оперировать! Значит, решились хозяева? Когда думаешь резать? Послезавтра? Назначай часа на три, в это время народу немного, я помогу, если что.

Парень вышел, посмотрев на Ольгу Михайловну с откровенной благодарностью и облегчением. Родион почувствовал: ему очень приятно, что Ольга Михайловна такой крутой специалист, что одно ее согласие помочь на операции может осчастливить человека. Почему это было ему приятно, Родион и сам не понимал, но так уж случилось.

– Давайте вашу собаку, – с холодным выражением лица повернулась к нему врач, и Родион, вцепившись в ошейник (как научила соседка), подтащил упирающуюся Нику к столу.

Лаечке очень не хотелось, чтобы ей мазали нос и уши едкой, вонючей гадостью, она жалась к полу и пыталась закрыть длинную острую морду лапами. Заставить ее выпрямиться Родион никак не мог, и тогда Ольга Михайловна, что-то сердито буркнув, присела рядом на корточки и покрутила обмотанной ватой палочкой сначала в одном ухе Ники, потом в другом, потом провела по носу. Все это она проделала быстро, ловко, буквально за секунду, и сразу выпрямилась, но за эту секунду Родион успел под разлетевшимися полами халата заметить, какие у нее красивые худые колени, обтянутые серыми колготками, как плотно облегает бедра короткая серая юбка. В высоком вороте свитера скрывалась нежная шея. Он даже запах духов уловил, хотя это казалось нереальным в том вонизме, который распространял вокруг себя пресловутый лизол. И тем не менее Родион как-то умудрился почуять и увидеть все эти детали. А может быть, они затаились в его памяти с самой первой встречи и только ожидали момента, чтобы ожить и снова заставить его по-мужски взволноваться?

Но Ольга Михайловна, во всяком случае, ни чуточки не взволновалась при виде его как женщина. Лицо ее было по-прежнему хмурым, неприветливым, и Родион огорчился, подумав, что ни разу не видел ее другой: только озабоченной, или сердитой, или вовсе уж разгневанной, ну, в крайнем случае растерянной, ошеломленной, но отнюдь не улыбающейся, не счастливой. Снова уколола его бессонная совесть за то, что отчасти и он своими усилиями добавил этой красивой замкнутой женщине житейских неприятностей, и Родион понял, что у него не хватит наглости задать Ольге Михайловне свои вопросы. Глупо все это, до крайности глупо, он, должно быть, вовсе двинулся умом, если мог поверить измышлениям Васьки Крутикова. Если человек недавно перенес сотрясение мозга и мучается давненько приобретенной паранойей, а также мизантропией, и эта ненависть направлена на одну-единственную, отдельно взятую представительницу женского рода, то он может нести чушь на правах больного. Но зачем здоровым людям верить в эту чушь?!

– Двадцать рублей с вас, – сухо сказала Ольга Михайловна, присаживаясь к столу и что-то записывая стремительным наклонным почерком в большую конторскую книгу. – Не давайте ей расчесывать уши и вылизываться. Лекарство ядовитое – это раз, к тому же будет мало толку, если собака все сразу слижет. Клещу нужно время, чтобы погибнуть.

– Конечно, – вежливо кивнул Родион, кладя на стол две смятые десятки. – Я понимаю. Большое спасибо, до свидания.

Ника, почуяв, что неприятности на сегодня закончились, рванула к двери, волоча за собой Родиона, словно он был этими санями, как они там называются, ну, теми самыми, которые ездовые лайки таскают по заснеженной и совершенно бескрайней тундре. Нарты, вот как их зовут! Родион покорно подчинился собачьей воле, чувствуя, что дело безнадежно провалено. Теперь идею Васьки Крутикова уж точно придется похоронить. Потому что, следует быть честным перед собой, Родион сюда притащился не столько по этому бредовому делу, сколько воспользовался приличным предлогом снова увидеть Ольгу Михайловну.

Увидел? Увидел. Ну и вали отсюда!

– Погодите! – сердито окликнула она его.

Родион невероятным усилием затормозил безудержный лёт Ники на улицу. Для надежности уперся ногой в высокий порог, еще раз обмотал вокруг запястья поводок и только тогда решился обернуться, довольно неуклюже выгнувшись:

– Да?

– Вы ничего не забыли?

Еще больше скособочив шею, Родион оглянулся на стол. Вроде бы намордник Ники там не валяется, да и не было у нее намордника. А что еще он мог забыть?

– По-моему, вы извиниться забыли, – сухо сказала Ольга Михайловна. – Вы ведь за этим приходили?

Ему, конечно, следовало сказать «да». А он, качнувшись вслед за дернувшейся Никой, сказал:

– Нет.

– Вот как? – Бледное лицо вспыхнуло от гнева. – Ну, раз так, то хромайте отсюда. Только передайте Галине Викторовне, чтобы она вас больше со своей собакой не присылала. Понятно? Отправлю обоих с порога.

– Да вы ей лучше это сами скажите, – покосился на нее Родион, снова качнувшись вперед-назад. – Прямо сейчас и скажите, чтобы не было больше недоразумений.

– Как это? – Ольга Михайловна нахмурилась. – Она ведь уехала в Новосибирск, вы говорили…

– Она в своей машине сидит. В «Жигулях». «Жигули» стоят во дворе вашей лечебницы. За рулем – Анатолий Александрович, который тоже ни в какую Москву не уехал. Я… мне нужен был предлог, чтобы с вами увидеться. Я и попросил их помочь, Нику одолжить – по-соседски…

– Значит, вы не соврали только о том, что вы с ними соседи? – уточнила Ольга Михайловна.

– Ну да.

– А зачем же вы хотели со мной увидеться, если не собирались извиниться? – Голос Ольги Михайловны звучал чуть мягче.

Если бы на месте Родиона был другой человек (как сказал некогда этот увалень Пьер Безухов: «Если бы я был не я, а другой человек, лучше, умнее, красивее!» – или что-то в этом роде), он бы, конечно, откровенно признался: «Потому что хотел вас увидеть. Потому что думал о вас все это время. Совесть меня грызла, конечно, но дело не только в совести…» И это была бы правда. Но он счел такой ответ дурацким и пробормотал иной – тоже вполне правдивый, но более толковый:

– У меня к вам деловой разговор. Мне нужна консультация насчет бешенства.

Она какое-то мгновение смотрела на Родиона не мигая, потом два раза растерянно хлопнула ресницами. И в это мгновение он понял, совершенно точно, безошибочно понял, что она ждала совсем другого ответа – того, первого, дурацкого! Но не дождалась и теперь снова рассердилась – вон даже ноздри раздулись. Может, вспомнила, что Мыльников явился арестовывать ее именно в тот момент, когда какой-то злополучный студент не мог объяснить, как называется болезнь, вызванная укусом бешеной собаки. Плел что-то про гидрофобию – а дальше ни тпру ни ну.

– А зачем вам это? – холодно спросила Ольга Михайловна. – Разве Галина Викторовна не сказала вам, что Нике все прививки были сделаны? Не предупредила – ну, так, по-соседски?

– Я не насчет Ники. – Родион оценил злую насмешку, но отвечал спокойно, решив теперь ту, вторую правду резать до победного конца. – Я хотел точно узнать, узнать в подробностях, можно ли специально заразить человека бешенством.

– Что? – спросила она испуганно и осеклась, потому что в дверь заглянуло странное приземистое существо в замызганном халате и со шваброй в руках. Существо было женского пола, что определялось прежде всего нелепым сооружением на голове. С каким-то отстраненным изумлением Родион констатировал, что это высоко начесанный парик – очень красивого рыже-каштанового цвета, однако явно маловатый его носительнице, из-за чего на ее висках и на шее торчали в стороны неопрятные седоватые пряди.

– Ольга Михайловна! – громко вскрикнуло существо. – Там кошку привезли на стерилизацию. Сделаете?

– У меня же прием! Валерий-то Александрович где?

– Да там хозяйка просит, чтобы именно вы сделали, – пожала плечами санитарка в парике.

– Именно я?

Ольга Михайловна задумчиво посмотрела на периодически дергающегося у порога Родиона. И вдруг лицо ее приняло мстительное выражение.

– Хорошо, я сделаю операцию. А вы… если хотите меня о чем-то спросить – ждите. Понятно? Не меньше часа ждать придется! – злорадно уточнила Ольга Михайловна. – Не нравится? Тогда уезжайте. Вместе с Никой. На «Жигулях»!

– Я отправлю Нику с хозяевами, а сам подожду вас, – ответил Родион.

Ольга Михайловна только плечами передернула, проходя мимо, но он совершенно точно, определенно, стопроцентно знал, что ей был приятен его ответ. Откуда? Неведомо. Но – знал!

Валентина Абдрашитова
Январь 2001 года, Северо-Луцк

Валентина никак не могла собраться с мыслями и найти нужный тон. Ее возмущало, что она лепечет жалким голоском, смотрит на Надежду снизу вверх (правда, по-другому смотреть на эту женщину с модельным ростом и на высоких каблуках Валентине было затруднительно при ее 165 сантиметрах роста и ботиночках на плоской подошве), ведет себя как просительница, в то время как права ее детей и в самом деле были беззаконно ущемлены! Тут должны быть какие-то исключения из правил, даже из закона, если речь идет о детях. Сейчас Валентина ругательски ругала себя за то, что ринулась из Нижнего, не подковавшись предварительно теоретически, не проконсультировавшись у хорошего юриста, чтобы спокойно поставить Надежду на место, процитировав ей соответствующие статьи Гражданского кодекса. Она знала, чуяла, что налицо какая-то махинация: внешне вполне благопристойная, легальная, а на самом деле – противозаконная. Вот ведь была, по сути дела, противозаконной формальная передача Алимом всего своего богатства Надежде, когда он решил баллотироваться в Госдуму. В декларации о доходах и имуществе он с тех пор мог указывать какие-то копейки и квартиру на Овражной. Определенно Алим был не полный дурак (хоть Васька и уверял, что он поразительно поглупел перед смертью, сделался истинно бешеным и сумасшедшим) и сохранил какие-то тайные рычаги влияния на Надежду, чтобы та не посмела присвоить его добро. Однако Алим умер, и Надежда теперь имеет все: и ночные клубы, и дом в окружении живописных яблонь, и черный «Мерседес», и жакетик из серебристой норки, и косметику от Элизабет Арденн или даже от Элен Рубинштейн. В то время как детям Алима не досталось ничего! И ей, Валентине, тоже никогда не пользоваться дороженными капсулками для избавления лица и век от морщинок, которые залегли там от множества пролитых по Алиму слез…

Она зло сморгнула эти предательски набежавшие слезы и повторила уже тверже:

– Я считаю, что права детей Алима должны быть соблюдены.

– Вы так считаете? – ясным, приветливым голосом повторила Надежда. – Очень может быть… А впрочем, что же мы разговариваем на холоде? – Она демонстративно передернула плечами, и наблюдательный Руслан тотчас распахнул перед нею дверцу «Мерседеса».

Надежда легко скользнула туда, сделав Валентине приглашающий жест, и та неуклюже влезла следом, слишком ошеломленная ощущением мягкой коричневой кожи – обивки сиденья, к которому прижались ее ношеное-переношеное пальтецо и потертый полиэтиленовый пакет с незамысловатым барахлишком, завороженная мягким урчанием мотора, блеском приборов на панели, стойким запахом Надеждиных духов (может быть, это даже был «Ангел», знаменитый «Ангел», а то и еще что-нибудь этакое, невероятное, неземное!), почти дружеской улыбкой «настоящей леди» – словом, слишком всем этим потрясенная, чтобы задуматься: а почему Надежде не пригласить ее в дом, если так уж не хочется мерзнуть?

«Может быть, она хочет отвезти меня в офис, показать какие-то документы?» – мелькнула мысль, и в это мгновение Руслан захлопнул за Валентиной дверцу, сел рядом с шофером – и автомобиль тронулся.

«Точно, в офис едем», – уверилась Валентина, радуясь своей догадливости, и взглянула на Надежду, ожидая, что та сейчас что-нибудь скажет, но лицо той приняло прежнее ледяное выражение. Она смотрела вперед неподвижным, ничего не выражающим взглядом, и Валентине стало холодно в этом пахнущем дорогой кожей и духами тепле – еще холоднее, чем на улице. Холод исходил от Надежды. «Вот уж правда что Снежная королева!» – зябко передернулась Валентина, косясь то на свою соседку, то в боковое окно, за которым проносились дома, деревья, улицы, автомобили, мелькали люди. Все имело какой-то темноватый оттенок, и Валентина вспомнила, что у «мерса» тонированные стекла. Значит, снаружи не видно, что происходит в машине…

Надежда сидела по-прежнему тихо и спокойно, сложив на коленях руки, обтянутые черными тонкими перчатками, Руслан не поворачивал свое ожесточенное, разбойничье лицо, да и шофер был занят лишь дорогой, однако Валентине вдруг сделалось жутковато.

– Куда мы едем? – решилась спросить она, и Надежда после крошечной паузы медленно повернула к ней голову.

– Как это – куда? На вокзал. У вас через сорок минут поезд. Кстати, Руслан, позвони Жене, чтобы оформила билет в СВ. Дайте-ка ваш паспорт.

– Что? – не веря своим ушам, робко переспросила Валентина, однако Надежда уже взяла с ее колен старенькую сумку – турецкую, ей сто лет в обед будет, «позолота» на замках давно облезла, ручка изолентой обмотана, – бесцеремонно открыла ее, брезгливо покопалась там и вытащила двумя пальчиками паспорт. Подала Руслану, который уже вкрадчиво бормотал что-то в трубку мобильника, и Валентина услышала:

– Записывай серию и номер. XVII-ТН, номер 567879, Абдрашитова Валентина Алексеевна. Ну, приветик, пока.

Он сунул трубку в карман, передал паспорт Надежде, та вложила его в сумку, снова поставила ее на колени хозяйки, – и только тут до Валентины наконец доехало:

– Как? Что происходит? Зачем мне билет? Поезд через сорок минут, значит, мы не успеем даже поговорить!

– Поговорить? – со скучающим выражением лица взглянула на нее Надежда. – О чем говорить? Ах да, о моей квартире. О правах ваших детей на нее. Да ну, бросьте. Какие могут быть права? К тому же Алим не раз публично выражал сомнение в том, что это его дети. Он вас, собственно, и бросил в свое время из-за того, что надоело кормить чужих сыновей.

Все это было такой несусветной чушью, звучало так глупо и неожиданно, что Валентина только и смогла пробормотать:

– Что?! – но ответа не получила, потому что автомобиль остановился.

Руслан вышел, открыл дверцу, подал руку Надежде, потом, обежав «Мерседес» с другой стороны, – Валентине.

Она машинально выбралась наружу, совершенно не в силах осмыслить происходящее. В памяти, подобно световым ударам стробоскопа, вспыхивала картинка: вот она подходит к окну своей пятой палаты в роддоме с Никиткой на руках – младенчиков только что принесли кормить, – а под окошком топчутся Алим с Сашкой. Отец привел сына поглядеть на новенького младшего братишку. Тогда была весна, но слякотная, студеная. Когда Сашка увидел маленький тугой сверточек с чернявой головой (Никита вообще очень похож на Алима, родился с такими же пронзительными черными глазами и густыми черными волосиками), у него ноги разъехались, и он свалился в лужу. Заревел – Валентина не слышала его плача, но она видела открытый в крике рот, зажмуренные глаза, и тут вдруг Никитка невесть с чего сморщился, раззявил свой крошечный беззубый ротишко и начал вякать, как бы жалея брата…

Они с Алимом тогда смотрели друг на друга, не зная, то ли им смеяться, то ли плакать самим, их разделяло двойное стекло, но никогда Валентина так остро не чувствовала, что они – одно целое, одна семья, что муж любит, бесконечно любит и ее, и мальчишек…

А тут вдруг – не его дети! Чужие сыновья! Как можно сказать такое? Как она посмела такое сказать?!

Ярость заставила ее осмелеть, она резко повернулась к Надежде, готовясь тоже выдать ей нечто издевательское, оскорбительное, – и наткнулась всем лицом на выброшенный вперед кулак Руслана.

Родион Заславский
Апрель 2001 года, Нижний Новгород

 
И что это за девочка,
И где она живет?
А вдруг она не курит,
А вдруг она не пьет?
А мы такой компанией
Возьмем да и ворвемся к Элис!..
 

– Ох, до чего же мне нравится эта песня!

Родион нервно дернулся и стукнулся головой о противовес большой лампы, нависшей над хирургическим столом, на котором, привязанная к особому, деревянному, крашенному в белый цвет и, судя по всему, самодельному корытцу-держателю, лежала красивая трехцветная кошечка и крепко спала, не ведая, что собравшиеся вокруг люди, разрезав ей животик, навсегда лишают ее надежды иметь потомство.

Дергался Родион, впрочем, не в порыве благородного негодования. Просто за последние пятнадцать минут песенка про Элис исполнялась по «Радио «Рандеву» уже в третий раз, и каждый раз хорошенькая пухленькая брюнетка, хозяйка спящей кошки Дуси, нервически вскрикивала:

– Ох, до чего же мне нравится эта песня!

И Родион от ее вопля каждый раз вздрагивал и ударялся головой о противовес большой лампы.

Одна только Ольга Михайловна не отвлекалась, работала, изредка бросала ассистенту:

– Ниточки. Скальпель. Вату… еще вату. Пенициллин… – И продолжала работать.

Следует уточнить, что Родион к этому времени избавился-таки от красотки Ники, вручив ее хозяевам, и униженно напросился присутствовать при операции. Ольга Михайловна позволила это с явной неохотой, но спасибо, что хоть позволила вообще! Правда, не удержалась от ехидства:

– В обморок при виде крови не рухнете? А то мужчины – известные слабаки на это дело.

– Ольга Михайловна, – обиженно уставился на нее Валерий Александрович, – ну разве я, скажем, слабак?!

– Вы не мужчина, вы мой коллега, – сухо ответила Ольга Михайловна и больше уже не отвлекалась от работы.

Родион подметил, что отреагировал Валерий Александрович на это безапелляционное утверждение довольно странно: с явной обидой выпятил губы и опустил глаза, как-то откровенно сникнув. Тут что-то было, и Родион в который раз подумал, что взаимоотношения людей не только шиты белыми нитками и прочными стежками общепринятых слов, поступков и предсказуемых эмоций, но и пронизаны тайными стежочками, тончайшими, незаметными, шелковыми ниточками намеков, недомолвок и предчувствий. Надо только смотреть в оба глаза и слушать в оба уха, надо больше доверять своей интуиции, и тогда многое можно узнать об этой женщине, которая при всей своей внешней простоте и обыкновенности казалась Родиону загадочнее сфинкса. Уж больно сдержанна она была, сдержанна и отстраненна от всего, даже от дела, которым занималась. Не передать, как его манила эта сдержанность, эта невозмутимость, этот задумчивый, словно невидящий взор! «О чем она там думает, когда вот так тихонько вздыхает, когда вот так быстро то опускает, то поднимает ресницы? Только о работе? Нет, не только, не только! Как бы узнать? Все бы отдал для того, чтобы узнать!»

Он внезапно понял, почему ему никто, ни одна женщина особенно не нравилась в жизни. Были связи, были романы, влюбленности, но все это будто по обязанности. Как бы оттого, что раз это есть у людей, значит, и у него должно быть. Ему чего-то всегда недоставало в женщине, а сейчас он вдруг понял: непостижимости. Тайны, таинственности! Не кокетства, не демонстрации загадочности и воинственной неприступности, нет! Умения всегда остаться собой и наедине с собой, сохранить эту тайну от всего мира – даже лежа в постели с мужчиной, даже задыхаясь в его объятиях.

Он с трудом перевел дыхание, так ярко, так отчетливо вспыхнула вдруг в воображении эта картина: уединение, полутьма, постель, она лежит в этой постели, смотрит странно, маняще, чуть исподлобья – не то ждет его, не то зовет, не то стережется…

Он резко вскинул голову – и в четвертый раз, уже без помощи девочки Элис, вошел в контакт с противовесом, вызвав усмешку на лице Валерия Александровича, легкое движение бровей Ольги Михайловны и кокетливую улыбку «Дусиной мамы».

«Дусина мама», кстати сказать, отчего-то решила, что Родион захотел присутствовать на операции сугубо ради того, чтобы заглядывать в декольте ее пуловера, и поначалу щедро демонстрировала ему это декольте, как его глубину, так и качество вываливающейся из него плоти, но потом увлеклась участью Элис и болтовней с Валерием Александровичем и перестала обращать внимание на Родиона.

На свою кошку она тоже мало смотрела. Зато Родион глаз с Дуси не сводил – вернее, с Ольгиных пальцев с коротко подстриженными ногтями. Она работала без перчаток и, не ощущая никакой брезгливости, погружала пальцы в разрезанное Дусино брюшко, проворно что-то рассекая, раздвигая ткани, подрезая и тут же перевязывая разрезанные сосуды и мышцы. Справедливости ради следует сказать, что операция получилась практически бескровная, и это, очевидно, было редкостью, потому что однажды Валерий Александрович не выдержал и с откровенной завистью воскликнул:

– Ну когда я научусь вот так делать лапаротомию [8]8
  Вскрытие брюшной полости.


[Закрыть]!

– Научитесь, – спокойно кивнула Ольга Михайловна. – И раздвигать фасции, а не баловаться скальпелем, когда не надо. И сшивать каждый пласт отдельно – брюшину, жир, кожу – тоже научитесь. Операция-то сверхпростая. А главное – не забывайте маленький разрез делать. Большие разрезы – это от задора. Ты просто помни, что каждый лишний сантиметр – это боль живого существа.

За спиной Родиона скрипнула дверь. Он обернулся и увидел большую рыжую собаку – смесь овчарки с дворнягой, которая вошла в операционную. Постояла немного, внимательно оглядывая каждого из присутствующих в отдельности, потом подошла к изголовью, поднялась на задние лапы, упершись передними в стол, и с заинтересованным видом уставилась на Дусю, которая лежала с широко открытыми глазами, сплошь залитыми огромными черными зрачками. Удивительно: кошки, даже теряя сознание, не закрывают глаза. Это было одним из открытий сегодняшнего дня – не самым важным, конечно, но все же интересным.

«Дусина мама» при виде собаки внезапно ощутила порыв «родительских» чувств и попыталась отогнать псину:

– Она бросится на Дусеньку! Она ее загрызет!

Ольга Михайловна только дрогнула уголками губ, продолжая аккуратными скорняжными стежочками сшивать мышцы, щедро посыпая их порошком пенициллина. А Валерий Александрович не сдержал смеха:

– Кто бросится? Лолита? Вы что, она тут у нас помощница! Своя собачка, ветеринарная. Приблудилась и прижилась. Года три тому назад нагуляла пузо, а разродиться не могла, так над ней вся больница по очереди сидела, консилиум настоящий был, что делать с бедолагой. Постановили: кесарево провести. Один щенок мертвым родился, другой был вполне живой, но Лолита от него отказалась.

– Как так? – удивилась «Дусина мама».

– Молча. Она ведь его не рожала, не вылизывала – он был для нее как бы чужой. Не кормила, отшвыривала от себя, даже рычала. Слава богу, через пару дней мы нашли ему хозяев. У них пришлось усыпить пса, они жутко переживали и сразу щеночка забрали.

– А почему пришлось усыпить? – не унималась любопытная «Дусина мама». – От старости уже? Или болел?

– Болел, в том-то и дело, – серьезно сказал Валерий Александрович. – Хозяин был со своим бобиком у родни в деревушке где-то в Кировской области, а там глушь, тайга, и повадились лисицы таскать кур. Ну, наш городской пес одну прогнал, однако та его крепко искусала. И заметили хозяева, что пес стал какой-то… не такой. Агрессивности, неадекватности в нем еще не было, но тосковать начал, пил мало, зато аппетит у него появился непомерный. Ясная картина… Усыпить пришлось собачку, а хозяевам курс уколов сделали. С ними все нормально теперь, вовремя захватили болезнь. Гидрофобия, иначе говоря, бешенство, – это ведь штука неизлечимая.

Ольга Михайловна быстро взглянула на Родиона, но сразу опустила глаза.

– Из-за укуса лисицы? – недоверчиво спросила «Дусина мама». – Из-за какой-то Патрикеевны?!

– Лисицы вообще переносчики бешенства. В этом смысле они куда опаснее собак. Был случай – о нем даже в газетах писали: какой-то дядька заснул у себя на даче на траве, а проснулся от того, что его кто-то в щеку лизнул. Открыл глаза – лисица на него глядит. Он шумнул, лиса испугалась и убежала. А он через три месяца заболел и… – Валерий Александрович махнул рукой, – даже не подозревал об опасности, ведь лиса не кусала его, ничего, только лизнула. А на лице была, видать, какая-то царапина, вот слюна и попала в кровь. Бешенство ведь через слюну передается.

– Только через слюну? – спросил Родион.

Ольга Михайловна снова взглянула на него и опять опустила глаза, ничего не ответив. Начала бинтовать спящую стерилизованную Дусю.

– Только через слюну, – кивнул словоохотливый Валерий Александрович, ловко приподнимая кошку, чтобы Ольге Михайловне удобнее было бинтовать.

– А если взять, к примеру, кровь у бешеной собаки и впрыснуть человеку, что будет? – поинтересовался Родион.