332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Страшная сказка » Текст книги (страница 3)
Страшная сказка
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:13

Текст книги "Страшная сказка"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Егор Царев
Май 2001 года, Агадир

Интересно, свежий мужик при ней или старый? Ну, в смысле, завела Надюша нового любовника или в наличии тот же самый, о котором она говорила тогда, два года назад? Чтобы захомутать его, она готова была на все: истратить кучу денег, чтобы приехать из родимого города Северо-Луцка в Нижний и сделать тату у знаменитого Гоши Царева по прозвищу Гашиш, а когда вышеназванный Гашиш чисто в пристрелочных целях обмолвился, что самые лучшие тату он делал для тех женщин, с которыми его соединял пусть даже кратковременный интим, Надюшка отдалась ему прямо на рабочем столе, даже не позаботясь раздеться, тем паче что она и так возлежала без трусиков, подставив роскошную попу с причудливым родимым пятном умелым (и похотливым, надобно сказать!) рукам маэстро.

В нем, в этом пятне, и была вся незадача. В ту пору как раз вошли в моду трусики «тангос», которые, как известно, оставляют женские бедрышки сзади практически голыми, но, когда у дамы на этом самом месте налицо ошибка природы, о каких «тангос» может идти речь? Тут впору паранджу на попку надевать! Пятно было просто уродливым, даже Егор, профессионал и практически врач, мысленно поморщился, а что делалось со всеми остальными мужиками, которые в массе своей не в меру брезгливы? Понятно, что девушка захотела избавиться от страшной метки.

Егор сразу спросил: «К косметологам, хирургам обращались?» Она печально кивнула. Ну, он и так знал, каким был ответ этих косметологов: подобные пятна невыводимы, они по своему происхождению сродни рожистому воспалению, удалять их даже лазером – подвергать пациента неоправданному стопроцентному риску. Видимо, помирать Надюше не хотелось, ей хотелось жить, любить и пользоваться всеми теми благами, которыми ее мог обеспечить богатый и щедрый кавалер, вдруг появившийся на ее горизонте. Правда, он был, как водится, женат, однако, во-первых, кто сейчас не женат, а во-вторых, его забытое семейство обитало в каком-то другом городе, не в Северо-Луцке, Надюшка даже не знала, где именно. То есть не узами брака, но узами любовными она могла бы связать желанного, кабы не пятнышко на попе…

Конечно, Гашиш сделал все, чтобы девушке помочь. Пятнышко было неприглядным, конечно, но только не для наметанного взгляда профессионала. Егору оно сразу напомнило голову и торс коня. Имелись даже поджатые задние ноги – ну, скажем, некий намек на них. И отчего-то возник в его воображении придуманный древними греками крылатый конь – Пегас. Егор где-то читал, что он возродился из туловища жуткого чудища – Медузы Горгоны, той самой, которая одним своим взглядом каждого-всякого могла обратить в камень. Потом этот Пегас совершал какие-то подвиги вместе со своим хозяином Беллерофонтом и даже вышиб копытом источник поэтического вдохновения на горе Геликон, но это уже не суть важно. Главное – чудесный конь появился от чудовища. Уродливого, еще похлеще пятнышка на Надюшиной попке. Что-то было в этом совпадении! И Егору не составило труда сначала нарисовать, а потом вытатуировать рыжего коня (пигментация, делавшая пятно поистине жутким, выглядела естественно и просто-таки неотразимо на крупе коня) с большими белыми крыльями, не то скакавшего, не то летевшего, согнув передние ноги и чуть наклонив удлиненную, чуточку щучью, как у настоящих арабских скакунов, голову.

Сказать, что Надюша была в восторге, значило ничего не сказать. Особенно когда после третьей коррекции проявились все краски и полутона, рисунок обрел четкость и законченность. Надя обцеловала Егора сверху донизу, она извертелась перед зеркалом, разглядывая свой обновленный зад, заставила несколько раз сфотографировать себя в разных позах – вид сзади, понятное дело, – и наслаждалась этими фотками с таким же кайфом, с каким, помнил Егор, сокамерники наслаждались его ремеслом – порнографическими рисунками. Она сказала, что Гашиш вернул ее к жизни, избавил от немыслимого числа комплексов, что теперь удача ей обеспечена, а за такую красоту не жаль никаких денег, не только той дурацкой суммы, которую он называл…

Кстати, о деньгах. Егор от них отказывался совершенно искренне, но Надюша непременно желала расплатиться, настаивала чуть ли не со слезами, и он согласился, конечно, а когда дошло до дела, выяснилось, что у нее с собой только пятьсот рублей.

«Вот же я дурища беспамятная! – схватилась за голову Надюшка. – Ну где были мои мозги! Слушай, возьми пока эту пятисотку, а завтра я схожу в банкомат и принесу остальные. Сегодня-то уже поздно, но мы же увидимся завтра, да, Гашиш? Обязательно увидимся?»

«Конечно, само собой!» – ответил он, чуть не ужасаясь тому, что может быть иначе. И не ради денег, плевать ему было в ту минуту на деньги, он боялся потерять эту женщину…

Однако она ушла – и больше не появилась. И денежки оставшиеся, совсем даже не маленькие, не вернула, они так и канули в Лету… Кто не знает, это речка такая была в той же Древней Греции, выпьешь водички из нее – и все, готов, забыл все на свете, кто ты есть и что было с тобой. Но Егор долго не мог напиться из той реки: все вспоминал и вспоминал Надюшку как последний дурак. Никак не хотел поверить, что она его вульгарно кинула, думал, вдруг случилось с ней что-то, а потом решился в гостиницу позвонить – и узнал, что она уехала в тот же вечер, когда они расстались. То есть, уходя от него, красотка уже знала, что видит его в последний раз, что никакого завтра, о котором она так ласково спрашивала, у них не будет. Небось у нее и вещички были уже упакованы!

Ольга Еремеева
Январь 2001 года, Нижний Новгород

Она так и не поверила до конца, что уже свободна. Выскочила из 313-го кабинета, пронеслась вниз по узкой лестничке, с трудом попадая ногами на ступеньки и заносясь на поворотах, промчалась мимо дежурного, уже в дверях ощутив, как ее бросило сначала в жар, потом в холод: а вдруг он остановит беглянку, вдруг потребует какой-нибудь документ на выход, какой-нибудь пропуск, «выпуск»? Наверное, Мыльников не отказался бы выписать ей какую-нибудь такую бумагу, он ведь совершенно определенно проворчал, что больше ее не задерживает, но вернуться туда, предстать перед ним в роли униженной просительницы… Нет, ни за что. Лучше уж она будет с боем прорываться на свободу, даже драться будет! И пусть ее задержит дежурный и посадит в какое-нибудь КПЗ или как там это называется, «обезьянник», что ли, вместе с наркоманами, проститутками, пьяницами и хулиганами. Тогда она хоть за дело пострадает: за то, что оказала сопротивление при задержании. Но – за дело! А не так, как на экзамене…

До нее вдруг совершенно отчетливо дошло, что экзаменов ей больше не принимать. Как, впрочем, и зачетов. Лекций не читать, семинаров по практической ветеринарии не вести. Словом, в академии ей больше не работать. Потому что теперь она не могла найти в себе сил – явиться к декану объясняться, после того, как ее уводили из академии буквально под конвоем этих двух поганцев, с таким жутким скандалом. К декану в кабинет даже заходить не понадобилось – он встретился ей в коридоре. Кто-то поспешил донести о случившемся, причем донести в самой мерзкой форме, потому что декан сразу обрушился на Ольгу с криками-воплями, как будто всю жизнь тренировался, чтобы покричать на нее. Он был, впрочем, человек взрывной, это все знали, и уживались с ним по принципу: «Поорет и успокоится, главное – не обращать внимания», и Ольга раньше тоже придерживалась этого принципа, а тут вдруг начала что-то лепетать, пытаться оправдываться, твердила, что ничего не брала, никакой взятки, знать о ней не знала и ведать не ведала, ни сном ни духом… ни вю, ни коню, как смешно говорят в таких случаях французы… То есть началось это оправдательным лепетом, а закончилось ужасными криками. Ольга утратила всякое самообладание; они с деканом орали друг на друга, войдя в истерический раж, и не услышать их мог разве только глухой, но ни одного, судя по всему, глухого не было в собравшейся недоумевающей, хихикающей толпе студентов и преподавателей, из которой ее с изрядными усилиями вытащили-таки два негодяя в кожаных куртках, чтобы проволочь под белы рученьки до выхода и втолкнуть в машину, запрыгнуть туда самим и ударить по газам.

За руль сел этот негодяй Мыльников и нарочно ехал так, чтобы машину посильнее трясло. Другой негодяй сидел рядом с Ольгой и почему-то все время заглядывал в ее лицо своими голубыми глазами. От потрясения с ней сделалось что-то вроде шока, в глазах темнело, и лицо второго негодяя то проваливалось в какую-то вязкую серую мглу, то выплывало из нее, и тогда Ольга вяло удивлялась, почему у него такое растерянное выражение. Наверное, этот негодяй был еще начинающий, непривычный, вот Мыльников – это да, железный Феликс без страха и упрека, холодная голова, холодное сердце, холодные руки… и ноги, наверное, у него тоже холодные, как у покойника. Впрочем, насчет Мыльникова не факт, это Ольга была вся холодная, как покойница, ее так трясло, что в конце концов голубоглазый негодяй не выдержал и неловко закутал ее в какую-то шубку.

От ощущения мягкого меха, прильнувшего к щеке, Ольге почему-то стало легче, спокойнее. Она ощупала шубку и догадалась, что это ее собственная. И тотчас всплыло смутное воспоминание: вот ее запихивают в машину (в эту самую потрепанную «Волгу», где она сейчас сидит), а кто-то бросает ей на колени шубку. Она тогда об этом мгновенно забыла, а сейчас вспомнила. Вспомнила темнобровое юношеское лицо с тремя родинками на смуглой щеке, которые почему-то казались Ольге похожими на созвездие Пояс Ориона. Вспомнила эти длинные, ненатурально длинные ресницы над такими же ненатурально красивыми глазами.

Денис, это Денис. Ну да, именно его группа сдавала сегодня экзамен в 313-й аудитории. То есть все это происходило при нем… Теперь и Денис думает, что она взяточница, преступница? Теперь и он ее презирает?

Но в его взгляде не было презрения, была только бесконечная тревога. Темные, четко вырезанные губы шевелились, словно юноша пытался что-то сказать, однако разобрать слов Ольга не могла, но все же ей стало чуточку легче оттого, что он смотрит на нее без отвращения, с прежней нежностью, оттого, что позаботился о ней, вот шубку принес… В те мгновения, когда весь мир ополчился против нее, когда все вокруг смешалось в каком-то хаотическом безобразии, Ольга отыскала привычное успокоение в этом обожающем взгляде и даже попыталась улыбнуться в ответ. Но улыбка только зародилась – и сразу умерла на ее дрожащих губах, потому что рядом с Денисом возникла женская фигура и оттерла его в сторону. Ольга с усилием сообразила, что это была студентка Зырянова – та самая Наташа Зырянова, у которой преподавательница Еремеева якобы вымогала взятку и даже вы́могла-таки.

Вы́могла… можно так сказать или нельзя? До чего же нелепое словечко! Вы́могла взятку!

Ольга откинулась на спинку сиденья и принялась смеяться. Сначала тихонько, а потом все громче и громче. Голубоглазый негодяй стал смотреть на нее, словно пытаясь понять причину ее веселья и разделить его с Ольгой, но, кажется, никак не понимал, а потому и не смеялся. А вот на физиономии обернувшегося негодяя Мыльникова была написана откровенная ненависть.

– Смеетесь? – спросил он каким-то скрипучим голосом. – Надо мной смеетесь? Ну, хохочите, хохочите. Думаете небось, как в первый раз вам удалось избегнуть заслуженного наказания, так и теперь избежите? Ничего не выйдет! Теперь-то я на вас найду управу! Так что пока продолжайте, смейтесь!

– Угомонись, Николай, – негромко посоветовал голубоглазый негодяй. – Не видишь, что ли, женщина не в себе? У нее же истерика!

– Истерика? – В глазах Мыльникова вспыхнул злорадный огонек. – Да сколько я ее помню, у нее вечно истерика. А знаешь, какой лучший способ остановить истерику? Дать по морде раз-другой. И как рукой снимет!

– Да ты спя-ятил? – растерянно протянул второй негодяй, но Мыльников не унимался:

– Сам лечить будешь или я? Давай лучше я!

Тут затуманенное сознание Ольги начало наконец реагировать на происходящее. После того как Мыльников ударит ее, останется только убить кого-то: или его, или себя.

Она зажала рот ладонью и что было силы вцепилась зубами в эту ладонь. На глазах выступили слезы, но боль мгновенно ее отрезвила. Тело еще вздрагивало, но дурацкий хохот перестал рваться изо рта.

– Полегчало? – с явным разочарованием спросил Мыльников. – Тогда выходим. Приехали!

Ольга посмотрела в окно, увидела, что автомобиль остановился напротив кирпичного невыразительного здания с высоким крыльцом, разглядела вывеску у двери, на которой значилось, что здесь размещается отделение милиции Советского района, – и у нее снова началось какое-то помутнение сознания. Она не помнила, как вошла в здание, как поднялась по лестнице. Очнулась, когда Мыльников своим ключом отпирал дверь с цифрой 313.

На мгновение мелькнула бредовая мысль, что они вернулись в ту же самую аудиторию, где она сегодня принимала экзамен и откуда ее увели эти два негодяя. Почудилось даже, что вот откроется дверь – и она наткнется взглядом на ожидающий взгляд Дениса. Так было всегда: сначала этот напряженный взгляд, потом такое облегчение в глазах, словно Денис уже не верил, что Ольга придет, и теперь не мог сдержать счастливой улыбки…

Дверь распахнулась. Это была никакая не аудитория, а маленькая комнатка с узким окошком, двумя столами и втиснутым в угол сейфом. Здесь было так тесно, что край письменного стола упирался сидящему в живот, а посетителям приходилось, скособочившись, усаживаться в угол, под низко свесившимися плетями буйно разросшейся традесканции.

И Ольга вспомнила эту комнату, вспомнила, как она была здесь всего пару месяцев назад, в начале декабря прошлого года, как сидела вот в этом углу, периодически смахивая эту чертову традесканцию с лица, и думала, что это сродни китайской пытке, при которой человеку на голову капает вода, пока он не сойдет с ума. Наверняка вызванных на допрос сажают под этот назойливый цветок затем, чтобы они теряли душевное равновесие и никак не могли сосредоточиться, отвечая на вопросы следователя, несли бы всякую чушь, путались бы в ответах на простейшие вопросы.

Вот и Ольга путалась.

Валентина Абдрашитова
Январь 2001 года, Северо-Луцк

Поезд в Северо-Луцк приходил в полдень, и Валентина, которая всегда просыпалась ни свет ни заря, измаялась до полного изнеможения. Было ужасно жаль этого впустую уходящего времени. Попутчики отсыпались чуть не до десяти, в купе царила темнота из-за опущенной шторы. Валентина – женщина деликатная, ей было неловко скрипеть шторой, шуметь, возиться, даже чай пить, хотя чаю очень хотелось. Она лежала, пытаясь снова уснуть, но была слишком взбудоражена мыслями и надеждами. Если ночью глаз не могла сомкнуть, то разве забудешься утром, когда вся напряжена в ожидании приезда?

Она встала, неслышно оделась, сходила умыться, торопя время, но оно еле ползло. Валентина решила не возвращаться в купе, пока не поднимутся попутчики, и встала у окошка в коридоре, снова и снова прокручивая в голове план действий и мысленно проверяя, все ли документы захватила. Паспорт – в паспорте штамп о бракосочетании с Абдрашитовым Алимом Минибаевичем – и свидетельство о браке, и свидетельства о рождении Александра Алимовича и Никиты Алимовича Абдрашитовых, своих ребятишек, Валентина тоже прихватила. Неведомо, понадобятся ли их метрики, главное – свидетельство о браке! Какое все-таки счастье, что она оказалась такой терпеливой, что не поддалась в свое время обиде на неверного мужа, который сгинул невесть куда, так что ни слуху от него не было, ни духу, ни алиментов на двоих ребятишек. Томка Крутикова говорила: «Разведись, найди себе путевого мужика, ну ведь жизнь попусту проходит, уж сколько лет одна да одна!»

Уж кто бы говорил, только не Томка Крутикова, чей муж Василий сам ушел из дому! Правда, Васька семью не совсем бросил: регулярно присылал денежки и очень редко – скупые, из трех строк, письма, судя по штампам на конвертах, из Северо-Луцка. В адресе отправителя всегда было написано: «Главпочтамт, до востребования», так что, где он конкретно жил, чем занимался, все было покрыто мраком неизвестности. Томка сначала жутко бесилась, все порывалась съездить в Северо-Луцк и там чуть ли не с милицией разыскать своего благоверного. Однако тут Васька стал присылать очень хорошие деньги, и у Томки, которая по гороскопу была Телец, а значит, отличалась трезвостью и рассудительностью, хватило соображения не рубить сук, на котором она с дочками сидит. Пускай Васька погуляет на просторе, пускай перебесится – все равно вернется в семью, потому что так любить дочек, как любил он своих, не всякий может. Затоскует, воротится, уверенно говорила Томка, и она оказалась-таки права: Васька и впрямь вернулся две недели назад после более чем двухлетнего отсутствия.

Но Валентина доподлинно знала, что причиной его возвращения была вовсе не воскресшая любовь к семье. Хоть все эти две недели и тетешкал он своих девчонок пятнадцати и тринадцати лет на коленях, словно малолеток, хоть Томка стыдливо опускала глаза и надевала не любимые ею свитера с высоким воротом, чтобы скрыть следы жарких Васькиных поцелуев, но все равно – причина его возвращения крылась в другом. По пьяной лавочке он сам признался Валентине: вернулся-де потому, что около полугода назад умер Алим.

Умер Алим!.. Валентина даже сама изумилась тем горючим слезам, которыми она вдруг залилась. Все прошло, все давно изболелось, она не испытывала к непутевому мужу даже ненависти, осталась лишь обида на него, и то – не за себя, брошенку, а за мальчишек, которые росли без отцовской заботы. Но все-таки Алим был ее муж, все-таки она его когда-то любила, от него родила сыновей, его когда-то ревновала и ждала, втайне от всех надеясь на его возвращение: вот он приползет на коленях и заплачет… Теперь плакала она сама, оплакивала бывшую любовь и несбывшиеся надежды, так горько и долго плакала, что очень не скоро до нее дошла связь между возвращением Васьки и известием о смерти Алима.

Получалось – что? Получалось, Васька знал, где последние годы жил Алим! Знал, однако держал это втайне не только от Валентины, что вполне объяснимо, но даже и от законной жены. Неужели Алим скатился в такие бездны, что Ваське даже стыдно было о нем упоминать в своих редких письмах? Но теперь-то можно рассказать!

Она утерла слезы и начала расспрашивать. Васька сперва пыхтел, отмалчивался, потом его прорвало, и тут Валентина поняла, что испытывает человек, которого внезапно бьют по голове тяжелым предметом.

Анфиса Ососкова
Июнь 1995 года, Кармазинка

– Да ча́пай ты поскорей, сейчас дождь ударит, – донесся до нее раздраженный голос Надьки.

Анфиса подняла голову, огляделась. Она так глубоко задумалась, что и не заметила, как они дошли до моста через Кармазинку. Деревня осталась позади, за рощей, которая раньше была реденьким парком, а теперь по причине безлюдья оживилась, разрослась и грозила вскоре сделаться настоящим лесом. Отсюда, от реки, потемневшая роща казалась большой черной тучей, возлегшей на крутояре. Вообще все смерклось вокруг. Наконец-то собралась гроза: тучи уже неделю стадами бродили над Кармазинкой, раздувались, темнели, набухали влагой – и вдруг исчезали с небосклона, словно отправлялись искать счастья где-то в других краях… куда сейчас отправится Надежда. Но вот они вернулись, чтобы пролиться наконец обильным дождем.

«Говорят, дождь в дорогу – к удаче», – вспомнила Анфиса, и сердце ее сжалось. На лице она ощутила влагу. Что, уже начинается ливень? Нет, это только слезы, ее слезы…

– Анфиска, ты что? – Надежда наконец соизволила обернуться и увидела лицо подруги. И даже остановилась. – Да ты ревешь, никак? Ты – ревешь?!

Анфиса сжала губы, стиснула руки в кулаки. Никто и никогда не увидит, как ей плохо! Никто и никогда – тем более проклятая Надька, которая забрала у нее любимого.

Она молча уставилась в свинцовую воду, кипевшую вокруг свай старого моста. Кармазинка – речка тихая и приветливая, при погоде лежит-расстилается, словно серый шелковый плат, мрачнеет и злится только под ветром, но вот здесь, около моста, и в ясную пору, и в ненастье живет бучило – так бабки говорят, а на самом деле здесь омут, из которого никто и никогда не выбирался. Анфиска раньше удивлялась: отчего мост, по которому люди ходят, поставили в самом глыбком и опасном месте – а вдруг упадет кто? Но старые люди знали, что прежде строительства моста вся Кармазинка была безопасная, а потом, как вбивали в дно сваи, что-то в речке испортилось, завихрилось, словно бы от обиды, как обижается всякая природа, когда ее слишком грубо касается человек.

Случалось, тонули в Кармазинке – ну, понятно, утопленник рано или поздно всплывал. Но никому из тех, кого затягивало бучило, выплыть не удавалось: ни живому, ни мертвому. Детвора пугала друг друга не страшилками про черную-пречерную гору, на которой стоит черный-пречерный дом, а там черный-пречерный мертвец кричит: «Отдай мое сердце!», – а россказнями про бучило, которое клубится до самой земной сердцевины, и там собираются все невсплывшие утопленники – люди и животные. Да, это было одно из самых жутких воспоминаний Анфисиного детства – как на ее глазах корова (стадо гнали с пастбища на противоположном берегу) вдруг чего-то испугалась, проломила хлипкие перила и рухнула в воду. Пастух (на должность удалось на краткое время устроиться Генке Ососкову, а дочка была при нем подпаском) кинулся к краю моста, но только и успел увидеть мученически заведенные, налившиеся кровью глаза злосчастной буренки, которая почти мгновенно канула под воду, только пузыри какое-то время всплывали на поверхность, а потом и их поглотила воронка. Насилу удалось отогнать от пролома перепуганное стадо. Хозяева коровушки сначала не верили в случившееся, кляли Генку на чем свет стоит, болтали: мол, продал небось коровку, а наврал, что утопла, но Анфиска так рыдала, так тряслась, рассказывая о случившемся… Поверили не Генке – поверили его дочери. Долго потом в деревне поглядывали на нее с брезгливой жалостью: Анфиска-де припадочная, в точности как папашка. С тех пор она и стала тщательно прятать свои чувства от всех, особенно от Надюшки, которая обожала ковыряться в них, словно в старой болячке.

Между тем Надя, которая с любопытством и удовольствием всматривалась в лицо подруги, силясь углядеть наконец-то в этих холодных чертах признаки явного горя, разочарованно нахмурилась:

– Ну вот, опять зажалась. До чего ж ты холодная, Анфиска, сугроб, а не девка, честное слово! Хоть бы раз себя на волю отпустила – человеком стала бы! Знаешь, что говорил мне Ромка? Он ведь сначала на тебя глаз положил. Он же с тобой даже поцеловался разок, верно?

Как ни вслушивалась Анфиса, ей не удалось уловить в голосе подружки ни отзвука ревности.

– Поцеловался, он мне сам говорил. Ты ему на взгляд очень даже понравилась. А вот на вкус… – Надюшка хихикнула и зашагала быстрее, но вдруг приостановилась и в отчаянии всплеснула руками: – Господи Иисусе! Я ж сумочку с документами, с деньгами в твоем дурацком сарае забыла! Видать, уронила, когда огонь затаптывала! А, черт, черт, черт!.. Все из-за тебя, дурищи! Чтоб ты сгорела, в самом деле! Теперь придется возвращаться! Теперь я на восьмичасовую электричку не успею!

Она резко развернулась и рысцой кинулась было по мосту обратно, но Анфиса рванула ее за плечо:

– Погоди! Ничего, уедешь на девятичасовой, успеешь к своему Ромке. Да погоди ты! Что значит – на вкус? Раз сказала – уж договаривай! Как это – на вкус?

Надя недовольно посмотрела на небо. Тучи сошлись над мостом, и здесь, именно здесь клубилась самая чернота, из которой должно было ливануть с минуты на минуту. Следовало бы бежать со всех ног, чтобы поскорее оказаться под защитой деревьев, но больно уж интересный оборот принял разговор. В кои-то веки непробиваемая Анфисина броня готовилась дать наконец трещину, и не полюбоваться на то, как сквозь эту трещину хлынут потоки слез, было свыше Надюшкиных сил. К тому же сейчас она истинно ненавидела подругу, из-за которой отодвигалась, пусть даже на какой-то час, встреча с Романом.

Она поставила сумку, оперлась на перила.

– А так. Холодная, говорит, ты, вся будто ледяная. Когда танцевали, он к тебе поприжимался было, а ты даже и не заметила. Ну, думает, какая скромная девочка, небось только в деревне таких целок и найдешь. Потом, когда в лесочке начал тебя обжимать, ты опять стоишь колом, ноль внимания, фунт презрения. Поцеловал – а у нее, говорит, губы… ну, в смысле, у тебя, это мне Ромка сказал, понимаешь? – торопливо уточнила Надюшка. – У нее, говорит, губы ледяные, как у утопленницы. Резиновые такие. Неподвижные… С холодильником, говорит, и то целоваться было бы в больший кайф. Это мне Ромка сам сказал, ясно? – И Надюшка повторила как бы с сожалением, а на самом деле с явным удовольствием: – Губы ледяные, как у утопленницы…

Анфиса медленно взялась за сердце. Повела вокруг глазами, посмотрела на темную, клубящуюся воду бучила.

Все. Вот и все. «Губы как у утопленницы!» Надькины слова были словно удар острой, смертельной косы, которая прерывает человеческую жизнь.

«Губы как у утопленницы!»

Как можно… как можно было сказать такое?

И тут грянуло в небесах! Молния, чудилось, только выжидала какого-то определенного момента, когда напряжение между двумя девушками, остановившимися над рекой, достигнет наивысшей силы. Она пронзила небо и устремилась в этот сгусток ненависти, незримой человеческому глазу, но ощущаемой всей замершей в предчувствии грозы, затаившейся природой. Анфисе, краем глаза проследившей полет небесной стрелы, показалось, что еще миг – и они с Надюшкой обе будут испепелены. Она ждала этого мгновения почти с нетерпением, она сейчас рада была бы умереть – именно вместе с Надькой, потому что им двоим больше не было места на одном этом свете, – однако молния, словно исчерпав свою ярость, вдруг погасла.

Надюшка взглянула на подругу почерневшими, почти безумными от ужаса глазами. Ударил гром, и Анфиса внезапно ощутила, что этот раскатистый, требовательный звук наполняет ее решимостью, вливает в нее неведомую прежде силу, обостряет ненависть к Надюшке, призывает ее сделать что-то, чтобы отомстить за чудовищное оскорбление.

«Умереть? Ты хотела умереть, потому что вам больше нет места на земле? Да ведь это ей нету здесь больше места!.. Ну! Делай же!»

Анфиса не знала, откуда прозвучал этот голос: с небес или из бездн вызвала ее на поступок некая сторонняя сила, или это всколыхнулась смятенная душа, но только она вдруг метнулась вперед, вытянула руки – и резко толкнула Надю в грудь.

Та качнулась, запрокинулась, взмахнула руками, словно пытаясь ухватиться за что-то, но не смогла. В этот миг снова грянул гром! Надюшка вздрогнула, завалилась еще сильнее, перила хрустнули, ломаясь, перед Анфисой мелькнуло окаменевшее в гримасе ужаса лицо, шевелящиеся пальцы, которыми ее подруга старалась поймать ускользающую жизнь, потом раздался громкий всплеск…

Бучило удовлетворенно вздохнуло и приняло очередную безвозвратную жертву.

И тут небеса наконец-то разверзлись и разразились потоками дождя, который, как известно, смывает все следы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю