Текст книги "Пани царица"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Февраль 1607 года, Москва, Стрелецкая слобода
Все началось с того, что однажды поутру Ефросинья вышла на подворье и увидала Стефку, которая стояла, согнувшись над кустом крапивы, и извергала из своего нутра только что съеденную пшенную кашу. Девушка придерживалась одной рукой за стену баньки, однако ее так шатало, что Ефросинье показалось: еще мгновение – и бедняга рухнет тут же, под стеной, прямо в изгаженную крапиву.
Ахнув, Ефросинья бросилась к Стефке, обняла, поддержала. Мельком глянула на крапивный куст – и саму ее тоже чуть не вырвало: молодая листва была объедена зелеными гусеницами, которые ползали по листьям там и сям.
– Эка гадость! – брезгливо передернулась Ефросинья. – Коли так дело пойдет, останемся мы без зеленых щец. Точно так же и в прошлом году гусеницы крапивку приели. Пошли, пошли отсюда, нечего на эту пакость смотреть.
Она отвела Стефку в сторонку, посадила на банный порожек, принесла в ковше воды – умыться и рот прополоскать. Стефка все послушно исполняла, однако странное у ней при этом было выражение лица: она словно бы вслушивалась в себя, рука рассеянно бродила по животу...
И вдруг до Ефросиньи дошло... Отпрянула, вскочила, ринулась куда-то прочь, обуреваемая приступом такой же тошноты, которая только что скручивала, мучила Стефку.
Да ведь Стефка забрюхатела! Пыхтенье Никиты над ее покорным, распростертым телом принесло-таки свои плоды!
Ефросинья согнулась, закрыла лицо руками. Было такое чувство, что ее накрыло черной тучей. Она всегда жила одним днем, не вспоминая прошлого – слишком страшными были эти воспоминания, – не заглядывая в будущее – пугающим являлось оно! – радуясь тому слабому свечению, которым был наполнен каждый день. А теперь все померкло – и будущее, и прошлое, и настоящее.
Вдруг чьи-то прохладные руки коснулись ее плеч. Ефросинья оглянулась – Стефка смотрела на нее своими огромными черными глазами, потные белокурые кудряшки прилипли к вспотевшему лбу:
– Фросенька, укохана моя! [32]32
Родная (польск. ).
[Закрыть] – пробормотала она. – Что же теперь будет?!
И Ефросинья поняла, что Стефка боится не меньше, чем она...
Таить случившееся от Никиты им удалось недолго. Как ни отводила Ефросинья мужу глаза, как ни отвлекала его, лишь только у Стефки начинало сводить судорогой нутро (а тошнило ее часто, чуть ли не после каждой еды), Никита оказался приметлив чисто по-мужски и сразу обратил внимание на то, что у девушки прекратились ее месячные дни. И впервые за все четыре года, что была замужем, Ефросинья увидела промельк счастья в черных глазах Никиты. В первый раз его твердые, сурово вырезанные губы задрожали в довольной улыбке. В первый раз вскинул он руку ко лбу, осеняя себя крестным знамением не оттого, что приспело время садиться за стол или отходить ко сну. В первый раз – из благодарности к небесам.
А потом он перевел взгляд со Стефки на Ефросинью... И повлажневшие глаза тотчас высохли. Мягкий взгляд вновь стал ненавидящим.
Ефросинья ощутила, что у нее падает сердце... В глазах Никиты она прочла свой смертный приговор.
В самом деле, зачем она ему теперь?! Лишняя обуза. Нет, не просто лишняя обуза, а серьезная помеха. Ведь он страстно мечтал о ребенке. Но не о каком-то там выблядке, рожденном пленной полячкой, которую Никита брал силой, против ее воли. Он мечтал о законном сыне, наследнике его имени. О сыне, которым Никита Воронихин мог бы гордиться перед товарищами. И этот сын должен был родиться от его законной жены, от венчанной жены!
Но Ефросинья, постылая и немилая, не может родить. Забрюхатела рабыня. Но рабыня не простая... Никита женился бы на Стефке, чтобы скрыть грех от людей, но как это сделать при живой жене? Ее-то куда девать? Вот кабы Ефросиньи не стало в одночасье...
Никита медленно начал подниматься из-за стола. Пальцы его поползли от запястий к локтю, медленно засучивая рукава, и Ефросинья точно бы впервые заметила, какие длинные и сильные пальцы у мужа. Таким ничего не стоит в два обхвата стиснуть ее тонкую слабую шею. Потом сдавить и держать до тех пор, пока жена не перестанет биться, закатывая глаза и хрипя.
Она смотрела на мужа, не в силах шевельнуться. Да и что проку дергаться? Бежать? Но куда? Зачем? Кому она нужна?!
Ефросинья медленно опустила веки, смиряясь с неизбежным.
– А ну, стой! Стой, пшеклентны, окрутни [33]33
Проклятый, жестокий (польск. ).
[Закрыть] москаль! – послышался громкий злой голос, в котором Ефросинья с трудом узнала тот тихий шелест, который вырывался из уст Стефки. – Отойди от нее! Сядь и сиди! Слухай до мене! [34]34
Слушай меня (польск. ).
[Закрыть] – прикрикнула она на Никиту и продолжала, мешая польские и русские слова: – Ты, гнусный негодяй, сила нечистая, наконец-то я могу высказать все, что думаю о тебе! Будь проклят день, когда ты мне на глаза попался. Да, я с тобой согрешила, но этот месяц, который я с тобой провела, стоит всех моих посмертных мучений в аду. Сполна расплатилась за свои прегрешения и сейчас от души говорю тебе: я тебя ненавижу! Ты самый страшный человек, какого я только видела в жизни, ты страшнее лесного разбойника, потому что каждый из них помнит о родных своих и жалеет их. Если человек грабит при большой дороге, он грабит для жены своей и детей своих, ты же забил жену до полусмерти, а теперь готов убить ее... ради кого? Ради польской блудницы? Ради бесстыдной шлюхи? Ведь ты называл меня только так... О, как ты мне мерзок! Ты мою жизнь испоганил, ты меня от близких людей отторг, ты заставил меня мечтать о смерти! Клянусь, я убила бы себя, не убоялась бы греха, и только жалость к этой несчастной женщине поддерживала меня на краю гибели! – Стефка не глядя ткнула пальцем в остолбенелую, онемевшую Ефросинью.
Впрочем, Никита выглядел не лучше. У него были точно такие же широко открытые глаза и остановившийся взор, как у жены. Пожалуй, если бы сама Ефросинья, забыв многолетнюю, привычную покорность, обрушилась на него с попреками, исполненными ненависти, он и то был бы менее изумлен.
– Думаешь, я не читаю твоих черных мыслей? Ты задумал убить жену и жениться на мне, ведь верно? И все это ради того, чтобы твой ребенок родился в законном браке. А потом, когда он появится, ты, пожалуй, найдешь способ и меня сжить со свету, чтобы не быть связанным с женщиной, которая ненавидит и презирает тебя, которая знает всю твою подноготную.
– Окстись, – пробормотал Никита, неуклюже шевеля губами. – С чего ты взяла, что я тебя убивать стану?
– А ты никого не убьешь, – прошипела Стефка. – Ни меня, ни ее! Или... или тебе придется убить нас обеих враз. Что бы ни случилось с Ефросиньей, я молчать не стану. Если она погибнет от твоего ножа или кулака, от любой случайной причины: от угара или в колодезь ненароком упадет, или глотком подавится, или с мостков свалится в реку, когда станет полоскать белье, или опрокинет на себя ушат кипятка в бане, или гадюка ужалит ее вдруг, или перережет ей горло ночной грабитель, польстившись на ее дешевые серьги, – я обвиню в этом преступлении тебя. Я не стану молчать, буду кричать о твоем злодеянии на всех перекрестках. Жизнь положу, чтобы отправить тебя на плаху! И тебе придется убить меня, чтобы скрыть преступление. Но тогда, – Стефка злорадно усмехнулась, – тогда ты убьешь вместе со мной своего ребенка. И солоно же, солоно и тяжко придется тебе, коли обе женщины, жившие в твоем доме, вдруг разом отправятся на тот свет. Даже в вашей бестолковой, бессмысленной Московии, где законы соблюдают лишь изредка и словно бы с перепугу, это заставит народ задуматься. Так что подумай хорошенько, стрелец. Стоит ли брать на душу столько грехов и рисковать быть повешенным за убийства?
Она умолкла, тяжело, возбужденно дыша, а Воронихин никак не мог решиться слово молвить, совершенно обезоруженный этой неистовой вспышкой. И, быть может, он впервые задумался над тем, что расплата за грехи может настигнуть и его...
– Ополоумела? – пробормотал наконец. – Ишь, наплела семь верст до небес, наворотила с три короба! На что мне Фроську со свету сводить, иль я без ума и без души?
– Ну, насчет ума твоего мне неведомо, а что без души ты – это я лучше других знаю, – ответила, словно плюнула, Стефка.
– А коли ты все так хорошо знаешь, – тонким, злым голосом выкрикнул Никита, – скажи, как все уладить так, чтобы и овцы были сыты, и волки целы?
– Да очень просто, – передернула плечами Стефка, с искренним презрением глядя на неразумного, несообразительного мужика. – Я ребеночка рожу, а вы с Ефросиньей признаете его за родного сына. Мне дитя твое без надобности, мне лучше спорыньи выпить, но не рожать от тебя, ненавистного, и если я соглашусь его оставить, то не ради себя, не ради тебя, не ради твоего сладкого куса, а ради единственного человека, который меня пожалел, хотя ей меня видеть и терпеть около себя было – горше смертной погибели. Для Фроси я это сделать готова, ей сыночек свет в окошке будет. И у тебя сын станется, и греха тебе на душу брать не придется.
– Ну да, хитра ты, что квашня рассохшаяся, – съехидничал Никита. – Ишь, намараковала. Она с брюхом ходить будет, а эта хворостина тощая, Ефросинья, ребенка за своего выдаст. Найди мне такого дурня, чтоб поверил, будто Фроська его родила!
– Значит, надо так сделать, чтобы никто меня брюхатой не увидал, – гнула свое Стефка. – Есть ли у тебя в каком другом городе родня неболтливая либо надежный человек, к которому мы с Ефросиньей могли б уехать на все время до родов? Ежели все верно, ежели я в мае понесла, значит, рожу в январе. Но ехать надо никак не позднее августа: после трех месяцев брюхо начинает так расти, что ни под какими сарафанами да поневами не скроешься. Соседки ваши – бабы глазастые. Вмиг смекнут, что да как.
– Ну, ладно, – пробормотал Никита после некоторого раздумья. – Мысли у тебя в голове дельные кружатся, а ведь, на тебя глядючи, и не поверишь, что они есть. По виду судя, ты только передком своим и думаешь, под кого лечь да перед кем ноги пошире развести.
Ефросинья незаметно нашарила руку Стефки и стиснула, ободряя. «Это он не от сердца, – хотелось ей внушить самоотверженной, храброй девчонке. – Невмочь ему перенести, что нашлась женщина умней, чем он, хитрей и проницательней. Вот и силится тебя унизить. А ты стерпи, стерпи, потому что ты и впрямь сильней его, умней его и хитрей его оказалась!»
Стефка только вздохнула глубоко, ответно сжала руку Ефросиньи – и смолчала в ответ на оскорбление.
Далее говорил только Никита – как бы сам с собой, ни с кем не советуясь, однако порою Стефка, не выдерживая, вмешивалась, спорила с ним. Никита то злился, начинал кричать на девушку, то соглашался, беседовал мирно, спокойно... А Ефросинья слушала и думала: прав Никита, что хочет от жены избавиться, ведь она баба глупая, покорная, неразумная, ни на какие такие хитрые придумки не способная – даже ради спасения собственной жизни. И если бы не Стефка, если б не эта благодарная исстрадавшаяся душенька, лежать бы сейчас Ефросинье с перехваченным горлом, синей, задохшейся...
Разговор затянулся чуть не до утра. Никита вспомнил своего двоюродного деда Кузьму Силыча Воронихина и счел, что это самый подходящий человек для исполнения задуманного. Никита обдумал все, любую мелочь, не единожды повторил свое решение, заставляя женщин вытвердить наизусть каждый их будущий шаг.
Уснуть ночью никому не удалось: поутру Никите надобно было заступать в караул. Чуть рассвело, Ефросинья принялась разжигать в печи приготовленную с вечера растопку.
Как всегда тощаком, Стефку начало тошнить. Она устало побрела было к выходу, но Ефросинья схватила ее за руку уже на пороге, вернула в избу, схватила поганое ведро и подсунула Стефке. Та склонилась над ведром, корчась в ставших уже привычными судорогах.
– Пошла отсюда! – брезгливо вызверился Никита, нетерпимый, как и большинство мужчин, к самомалейшим женским недомоганиям, особенно таким неприятным, неприглядным, как рвота. – Будешь тут смердеть!
– Вряд ли кто поверит, что беременна твоя жена, если по утрам на подворье служанку рвет, – провозгласила Ефросинья – и задним числом испугалась как внезапно пробудившейся сообразительности, так и голоса своего. Никогда она не осмеливалась так говорить с Никитой – твердо, почти властно... и не без ехидства!
Никита уставился на нее, вскинув брови, потом кивнул:
– И то.
Встал, отодвинув миску, проворчал:
– Пожрать не дали, поганки! – быстро снарядился и отправился на караул.
Ефросинья убрала со стола, вынесла ведро, умылась, хотела сбегать в церковь, поставить свечечку за спасение своей жизни, но увидела, какая измученная, бледная лежит на лавке Стефка, – и осталась дома. Положила девушке на лоб и на сердце мокрые тряпки, пригладила волосы, принялась обмахивать полотенцем, чтоб легче дышалось.
Стефка, чудилось, задремала. Ефросинья приклонила голову на ее подушку, не то задремала, не то задумалась. Дрема ее была тяжела, мысли печальны. Вдруг взошло в голову, что не помилование получила она сегодня у мужа, а лишь отсрочку.
Нет, ну в самом деле. Вот «родит» Ефросинья сына... кто помешает Никите избавиться от нее тогда? Заодно и Стефку со свету сживет. Это он сейчас угроз испугался, потому что нужен ему ребенок, а после рождения дитяти руки у Никиты будут развязаны. Он мстителен, злопамятен, он не простит Стефке ее оскорбительных речей. Обе женщины обречены, с ними обеими сведет Никита счеты рано или поздно...
– Не тревожься, – сказала вдруг Стефка, не открывая глаз. – Ничего он нам не сделает.
– Ты откуда знаешь, о чем я думаю? – изумилась Ефросинья.
– Оттуда, что я и сама только об этом и думаю, – вздохнула подруга и повторила: – Не тревожься. Есть у меня от Никиты защитник!
Ефросинья наморщила лоб, подумала, а потом печально усмехнулась:
– Защитник? Это кто же таков? Неужели Егорка Усов? Ну, нашла себе защиту! Да он от Никитиного недовольного голоса со страху ходуном ходит, как былина на ветру!
– Ничего, ничего, – пробормотала Стефка. – Раньше ходил ходуном, а теперь не станет. Теперь он свою силу почует.
– С чего бы это? – недоверчиво спросила Ефросинья.
– А с того, – протянула Стефка. – С того, что никто толком не знает, от кого зачато дитя. Понимаешь? Ведь, кроме Никиты, меня еще и Егорка брал – там, во дворце. Что, если мне удастся Егора убедить, будто ребенок – его? Да ведь он скорей убьет Никиту, чем оставит ему сына! Вот на этом поводке я и стану Никиту держать. Захочет, чтобы сын у него остался, – пускай нас бережет как зеницы очей своих. Не то отымет Усов мальчика.
– А ты почем знаешь, что у тебя мальчик родится? – с восхищением спросила Ефросинья, вполне оценив бесстрашный, дерзкий, бесстыдный (ну, когда речь о жизни и смерти идет, тут уж не до стыда, не до совести!) умысел подруги.
Стефка помолчала, потом, тяжко вздохнув, с отвращением произнесла:
– Да разве может у такого зверя, как Никита, родиться кто иной, кроме звереныша? Сын будет... вылитый! Вот помяни мое слово!
Она как в воду глядела. Крошечный Николашка был схож с отцом и впрямь как вылитый. При первом же взгляде на это существо, которое вмиг сделалось Ефросинье ближе и дороже всех на свете, которое она не могла называть иначе, как своей родной кровиночкой, она поняла: никто и никогда не поверит, что отцом Николаши мог быть белобрысый голубоглазый увалень Егорка Усов. То есть никакого защитника от Никиты у них со Стефкою нет. Надеяться приходилось только на милосердие Божие...
Август 1608 года, Тушино – Верховье
«...Стало мне ведомо, что самозваным государем Васькой Шуйским, который подыскался под наше царское имя, отпущены из Москвы польские да литовские пани и паны, в числе коих послы круля Литовского Зигмунда. Повелеваю литовских людей и литовских послов перенять и в Литву не пропускать; а где их поймают, тут для них тюрьмы поставить да сажать их в тюрьмы. Мы, Димитрий Иванович, император Всероссийский, повелитель и самодержец Московской державы, царь всего Великого княжества Русского, Богодарованный, Богоизбранный, Богохранимый, Богом помазанный и вознесенный над всеми другими государями, подобно другому Израилю руководимый и осеняемый силою Божией, христианский император от солнечного восхода и запада, и многих областей государь и повелитель» [35]35
Титул Димитрия Второго – подлинный, составлен им самим.
[Закрыть]
Еще когда Мнишки и их свита были царским приказом отозваны из Ярославля в Москву и стало ясно, что Шуйский все-таки вернет их на родину, Димитрий принял единственное правильное решение для того, чтобы заполучить Марину. Ее необходимо перехватить в дороге, после отъезда из Москвы! И как только стало известно, что поляки, среди которых находились воевода сендомирский с дочерью, отпущены и выехали из Москвы, Димитрий незамедлительно разослал свои грамоты в города, находившиеся на пути следования высланных поляков и признававшие его царское достоинство: в Торопец, Луки, Заволочье, Невель и прочие. Однако он не собирался рассчитывать только на эти грамоты, опасаясь, что Долгорукий придумает какой-то иной путь и минует преданные Димитрию города. Чтобы избежать неприятных случайностей, Димитрий приказал Рожинскому послать в погоню за Мнишками большой отряд под началом Станислава Валавского, носившего у воскресшего государя титул канцлера.
С ним поехал и отряд московских людей, возглавляемый князем Василием Мосальским-Рубцом, только недавно присягнувшим Димитрию и искавшим случая отличиться.
В пути Мосальский-Рубец держался от поляков наособицу, кичась своим положением и значимостью. Еще при Годунове, когда сын Грозного заявил о своих наследственных правах, Василий Михайлович очень быстро сообразил, как можно воспользоваться неразберихой, воцарившейся в стране. Будучи вторым воеводой в Путивле, Мосальский, вопреки желанию первого воеводы, сдал город самозванцу. За это захудалый князек получил боярский сан и стал дворецким и одним из довереннейших лиц нового царя. Из Тулы Мосальский вместе с князем Василием Голицыным был послан в Москву: приготовить столицу к принятию «царя Димитрия» и устранить Годуновых. Из Москвы князь Василий Михайлович в числе других бояр ездил за матерью царя – инокиней Марфой; затем ему было поручено встретить в Смоленске и проводить до Москвы Марину Мнишек и отца ее. Являлся дворецкий Димитрия и на свадьбе его и пирах, ее сопровождавших...
После событий 17 мая Мосальский долгое время никак не мог опомниться от перемены своего положения. Из любимца государя князь превратился в изгоя при Шуйском: воцарение Шубника забросило Мосальского в воеводство в приграничную Корелу. В 1608 году, наскучив безвестностью, князь Василий Михайлович перебрался в Тушино, где вошел в думу нового Димитрия.
Конечно, такой крепкой дружбы, какая связывала его с сыном Грозного, у Мосальского со вторым Димитрием не было и быть не могло. Оба преследовали свои намерения и цели: Мосальский с помощью новоявленного царя рассчитывал вернуть прежнее положение и почести, ну а Димитрию было весьма полезно, что его открыто признает видный вельможа и друг его предшественника.
Мосальский ехал и размышлял, что судьба ведет его отчего-то весьма проторенными дорожками. При расправе с семьей Годунова он захватил Ксению и держал ее в своем доме до тех пор, пока в столицу не вошел Димитрий и князь Василий Михайлович не отвез красавицу к нему во дворец. Затем он был направлен в Смоленск, чтобы встретить там обожаемую невесту государя. Ох, ох, он хорошо помнил негодующие взгляды надменной панны, которыми она награждала человека, приведшего на ложе к ее жениху другую... как-то раз до ушей Мосальского долетели несколько резких и ехидных словечек, которыми панна Марианна втихомолку, но вполне отчетливо честила его в разговоре со своей гофмейстериной Казановской. Он даже понятия не имел, что высокородная, чинная особа может изъясняться таким образом! Слово «сводник» было самым мягким в перечне его недостатков.
И вот опять назначено ему воротить Марину Димитрию... другому, конечно, но это уже не должно заботить князя Василия Михайловича. Его дело – исполнить приказ, и исполнить хорошо. Димитрий хочет заполучить Марину – и заполучит ее. Судьба небось усмехается в кулачок над этой высокомерной особой... Неужели развенчанная царица и вправду верит, что встретит прежнего Димитрия? То-то вытянется ее хорошенькое личико, когда увидит его, то-то весело будет полюбоваться на это «своднику»! А каково будет Марине узнать, что у «супруга» в Тушине есть полюбовница, которая не отходит от него ни днем ни ночью?!
Правда, сейчас Манюня отбыла куда-то вместе с атаманом Заруцким, их уже второй месяц не видно, однако же воротится зеленоглазая красавица когда-нибудь. На радость Марине Юрьевне...
Словом, князь Василий Михайлович, сохраняя вполне независимый, неприступный и важный вид, веселился просто-таки от души, предвкушая ужас и огорчение Марины! Он жизни не пожалел бы, чтобы выполнить приказ Димитрия как можно скорей, и был бы весьма изумлен, когда б узнал, что поляки, с виду так же рьяно погонявшие коней и горящие желанием добыть своему государю утраченную супругу, на самом деле полны нерешительности.
Всю ночь накануне поездки шляхтичи провели в спорах. Перенять Марину в пути и привести в лагерь было, с одной стороны, очень полезно для дел Димитрия, с другой же стороны – весьма опасно. К этому времени все поляки расстались с прежними заблуждениями и твердо знали: первый Димитрий, сын Грозного, умер, погиб безвозвратно. Его именем назвался другой человек, весьма далекий от царского достоинства и не имеющий никаких законных прав на русский престол. Впрочем, законность мало волновала панов шляхтичей. Сейчас они больше заботились о своей выгоде, только из этих соображений и исходили. Однако кое-какие понятия о рыцарской чести еще брезжили в их алчных душах, особенно когда речь шла о соотечественнице, и не о простой соотечественнице, а о благородной даме, и не просто о благородной даме, но о коронованной русской государыне, царской вдове... Конечно, признай Марина в самозванце мужа, согласись исполнять при нем роль жены, это было бы весьма полезно: сила нового Димитрия и его сподвижников возросла бы многократно. Ну а как не признает? Как не согласится? Что ж, принуждать ее? Не силком же тащить в ставку Димитрия?
Как ни хотелось полякам заполучить Марину, возможность насилия над ней угнетала их гордые шляхетские сердца. Связавшись сами с разбойником, они совершенно не желали предоставлять знатную даму на его произвол. И они меж собой рассудили, что главное – не в самом деле воротить Марину, главное – чтобы все, в особенности недоверчивые к Димитрию русские, узнали: царь хотел воротить жену, даже погоню за ней посылал. Ну – не получилось, вот такое несчастье, ее увезли из России. Но рассудите, люди добрые, Фомы неверующие: разве пытался бы он перенять Марину в пути, ежели не был уверен в ее любви, ежели не был бы ее мужем? Главное, рассуждал Валавский, чтобы слух такой прошел... Поэтому поляки положили всячески мешать ретивому князю Мосальскому и продвигаться нарочито медленно. Поскольку предводителем отряда был все же не Мосальский, а Валавский, князю Василию Михайловичу волей-неволей приходилось подчиняться и ехать с предписанной скоростью, вернее, еле плестись.
Между тем князь Владимир Тимофеевич Долгорукий ожидал любой пакости от «тушинского вора» [36]36
Слово «вор» в описываемое время имело более широкое значение, чем теперь, и значило не только грабитель, но и мошенник, бездельник, обманщик, разбойник.
[Закрыть] (новоявленный царь уже успел удостоиться такого титула); более того, он прослышал о разосланной тем грамоте и всячески пытался избежать встречи с людьми нового Димитрия. Долгорукий метался с дороги на дорогу, всячески путая след и усложняя, удлиняя путь. Поляки начали ворчать и жаловаться. Особенно усердствовали Мнишек и Олесницкий, которые непрестанно жаловались на тяготы дорожные. Да Бог бы с ними, с поляками! Многие из бывших в составе охранения детей боярских – вязмичи, смоляне, дорогобужане – с дороги самовольно разбежались, разъехались по своим поместьям.
Таким образом, в огромном пространстве России между Москвой и Смоленском блуждали две группы людей: первые пытались укрыться от вторых, вторые не имели ни малейшего намерения догнать первых. Пожалуй, Долгорукому все же удалось бы вывести пленников из России, даже против их воли, когда б не помешал случай.
Остановились в сельце Верховье – убогом, маленьком. Стражники в большинстве своем ночевали в палатках, разбитых в поле, поляков разместили по избам, темным, тесным, убогим, даже по сараям. Как ни старались, не могли сыскать для Марины отдельной горницы, даже каморки; невозможно было даже поселить их вместе с Барбарой Казановской, отделив от мужчин. Конечно, князь Долгорукий мог применить волю и власть и повыгонять несколько крестьянских семей из принадлежащего им жилья, очистив помещения для своих подопечных, однако просто побоялся. Народишко последнее время крайне обнаглел – чуть что не по нему, сразу начинал грозиться именем воскресшего Димитрия, стращать, вот уйдут-де всем селом к Димитрию, вот свяжут-де ночью московских людей, поведут в Тушино на сворке... Тем паче – речь шла об удобствах поляков, которых русские по обычаю ненавидели. Словом, пан Мнишек сам посоветовал Долгорукому не собачиться с быдлом, а перетерпеть. Ведь стали в Верховье только на одну ночь, ничего страшного, если он с дочерью, пани Казановской и паном Олесницким проведут эту ночь совместно, в общей горнице. Не беда, право!
Князь Долгорукий, донельзя измученный своим поручением, за которое черта с два получишь награду и почести, а неприятностей огребешь на свою голову – это как пить дать, раздраженно согласился с разумными доводами воеводы сендомирского, еще и порадовался, что стражи в таком случае можно выставить ровно в четыре раза меньше: ведь четверо охраняемых персон проведут ночь в одном помещении!
Избу выбрали для пленных нарочно в середине порядка [37]37
Улицы.
[Закрыть] , чтобы не было возможности воровским лазутчикам, буде они случатся, подступить неприметно. Сельский староста, мужик здоровенный, сущий богатырь Илья Муромец (хотя нет, чуток пожиже статью будет, на Илью не тянет, а на красавца Добрыню Никитича в самый раз!), встречавший государевых людей хлебом-солью, сам посоветовал Долгорукому выбрать для пленных именно эту избу. Долгорукого же пригласил на постой к себе в дом. Здесь старостиха, баба редкостной красоты, вполне под пару своему мужику, такая же зеленоглазая и русоволосая, статная, высокая, разбилась в лепешку, потчуя воеводу травниками, наливочками, настойками да пивом домашним, которое оказалось весьма забористо. Пока старостиха вертела подолом около стола, внушая оголодавшему по бабьему телу воеводе мысли скоромные, сам староста вышел – проведать лошадей, как он пояснил.
Ежели бы князь Владимир Тимофеевич не предавался похотливым мечтаниям и не следил, как трясутся при каждом движении груди да бока сдобной старостихи, а дал себе труд проследить за гостеприимным хозяином, он мог бы увидать кое-что очень любопытное.
Для начала староста вышел за свои ворота и прошелся до избы, в которой поместили Мнишков. Удостоверившись, что охранники расположились во дворе и на крыльце, он воротился на свое подворье и направился, как и собирался сначала, в конюшенный сарай.
Лишь войдя туда, староста покрепче заложил ворота изнутри и нашарил в углу какой-то страшно заношенный азям, в котором справный хозяин погнушался бы делать даже самую грязную работу, а на голову нахлобучил столь же отталкивающий своей древностью треух. Потом староста расшвырял наваленную в углу горку сена и, взяв вилы, поддел ими какую-то прогнившую доску, чудилось, давным-давно вросшую в землю. Противу ожидания под доской не обнажилась заплесневелая земля, оттуда не брызнули в разные стороны мокрицы и дождевые черви, а дохнуло холодом, как из глубокого провала. Тут же сделался виден и сам провал, в который староста, присев на край, сперва опустил ноги, а потом безбоязненно нырнул, скрывшись с головой. Затем из ямины высунулась рука, которая подволокла доску на ее прежнее место, елико возможно скрывая подпол.
После этого вокруг старосты воцарилась кромешная тьма. Он постоял некоторое время, привыкая к темноте, а потом, сделав несколько неверных шагов, пошел вполне бодро, выставив вперед руки и слегка согнувшись. Нет, он не обладал редкостным свойством видеть в кромешной тьме, которое премудрые латиняне, всему на свете давшие название, поименовали никталопией, – просто-напросто в сем пролазе даже при желании никому не удалось бы заплутаться, ибо там некуда было свернуть, идти можно было только вперед да вперед, знай лишь голову береги: проход был невысок, не по росту старосты, ну что ж, он готов был терпеть эту наспех отрытую ямину.
Итак, староста двигался в кромешной тьме, отсчитывая про себя шаги. Для верности он загибал пальцы на обеих руках. Когда сочлось в его уме двадцать десятков, он остановился и сам себе удовлетворенно кивнул: его вытянутые руки уперлись в стену. Так и следовало по расчету! Староста принялся шарить перед собой. Вскоре он обнаружил отверстие в аршине [38]38
Мера длины около 70 сантиметров.
[Закрыть] над землей и протиснулся в него, задевая широченными плечами края лаза.
Осторожно распрямился – теперь он мог стоять во весь рост – и ощутил, насколько изменился вокруг запах. Теперь пахло не сырой, недавно разрытой землей, а деревом. Он принялся шарить над головой и нащупал бревна, потом – что-то плоское меж ними. Доска! Надавил на нее – и тихо ахнул от неожиданности, когда та внезапно пошла вверх и пропустила в подземелье свет, на мгновение показавшийся ослепительным. Именно сейчас мог войти стражник! Но делать было нечего – приходилось понадеяться на Бога, положиться на русский авось или зарижиковачь [39]39
Рискнуть.
[Закрыть] , как сказали бы поляки.
Староста высунулся из отверстия, приложив палец к губам, однако этого предупреждающего движения не понадобилось: человек, сидевший прямо перед ним на лавке и вяло почесывающий брюхо, от неожиданности лишился дара речи.
Староста окинул мгновенным взглядом внутренности избы и обнаружил, что человек этот – единственный не спящий. На лавке в углу рисовались очертания тела: кто-то давал храпака под поношенным кунтушом [40]40
Кунту ш – национальная польская одежда, род кафтана.
[Закрыть] . За занавеской вырисовывались очертания двух других лавок. Оттуда слышались тихие женские голоса, мигом, впрочем, умолкшие при звуке незнакомого голоса.
– Пан Мнишек? – шепотом спросил староста, однако тотчас понял свою ошибку: это был не воевода сендомирский. – Где он?
Сидевший с трудом заставил свою голову отрицательно качнуться, а руку – протянуться в сторону спящего.
Староста уперся руками в пол и легко выбросил тело из подвала, явившись в избу, словно нечистый из преисподней. И то сказать, он был изрядно грязен и перемазан в земле, поэтому женщина, выглянувшая в это мгновение из-за занавески хоть и не вскрикнула, но все же воздела руку для крестного знамения.
