Текст книги "Царица без трона"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Август 1601 года, Польское королевство, Самбор, замок Мнишков
Гости вернулись за стол, и им начали подавать цукры – сиречь сладости. Верхние скатерти были уже сняты, теперь слуги уставляли стол сахарными изображениями городов, деревьев, животных, людей… Особенно много слуг сновало вокруг царевича, норовя услужить новому хозяйскому фавориту и попасться ему на глаза: а вдруг покличет в придворные? Как раз удобная минута выбраться из грязи в князи!
Какой-то рыжеватый хлопец так старался, что едва не облил гостя вином, после чего поспешно исчез и более в зале не появлялся – опасаясь, очевидно, заушин, коими его наградил бы за неуклюжесть рассерженный подстолий. Однако Димитрий вряд ли это заметил: он во все глаза смотрел на стол, где теперь возлежал огромный двуглавый орел, а на другом блюде возвышался московский сахарный кремль с позолоченными куполами церквей. Это было изваяно нарочно в честь царевича – так требовал обычай: представить среди сладостей некое изображение, имеющее отношение к почетному гостю. Димитрий смотрел на эти красоты с детским восторгом, ибо никогда в жизни не видел ничего подобного, а уж когда он узрел свое собственное подобие на троне и в Мономаховой шапке, то все могли заметить, что он с трудом удержался от слез.
Однако вскоре на его лице отобразилось другое чувство. Это было неприкрытое беспокойство. Иногда он охлопывал свои зарукавья или пазуху, стараясь делать сие незаметно, как-то раз даже снял магерку (надо ли уточнять, что Димитрий был одет не в московский, а в щеголеватый польский наряд, приводивший его, по-видимому, в восхищение) и заглянул внутрь.
Между тем гости, как ни были они увлечены цукрами и хмельным, забористым вином, кое подавалось к сладостям, заметили внезапную озабоченность царевича и тоже обеспокоились.
– Видимо, пан Димитрий заскучал, – начались разговоры. – Он слишком мало пьет и скромно ест. Мы все пьяны, а он почти трезв. А ведь это не дело! Гости должны быть пьяны вровень, чтобы никто не чувствовал себя дураком. Гей, пан воевода! Пан Мнишек! Не пора ли предложить москалю отведать corda fidelium?
– Corda fidelium! – громче всех завопил Вольдемар Корецкий, к тому времени воротившийся за стол и даже ухитрившийся перебраться поближе к хозяйским почетным местам. – Подать ему corda fidelium! Пусть докажет, так ли крепка его голова и тверда рука, как он хочет это изобразить!
– Пусть докажет! – взвизгнул было и пан Тадек, однако пан Казик дернул его за рукав, и загоновый шляхтич благоразумно умолк, когда увидел, что чело пана Мнишка явственно затуманилось.
На подстрекателя Корецкого сендомирский воевода взглянул с нескрываемой ненавистью. Однако теперь и другие гости, особенно те, кто чувствовал себя обиженным явным предпочтением, которое на сем пиру отдавалось приблудному москалю перед природными шляхтичами, подхватили клич Корецкого и принялись бить кубками в стол, выкрикивая в лад:
– Corda fidelium! Corda fidelium! Подать ему corda fidelium!
Кричали даже те, кого нельзя было заподозрить в недобрых чувствах к царевичу, даже князья Вишневецкие не остались в стороне от общего хора. Хмель шибко ударил им в головы и затуманил рассудок, высвободив ту тщательно скрываемую, но исконную неприязнь ляхов к москалям, которая взращивалась, взлелеивалась веками взаимной вражды и непременно составляет основу польского гонора.
Впрочем, и русского гонора тоже…
Теперь, после того, как corda fidelium начали требовать и его зять, и князь Адам, воеводе уж решительно некуда было деваться. Улыбаясь с принужденным видом, но меча из-под нависших бровей грозные, мстительные взоры, пан Мнишек подал знак, и маршалок собственноручно внес в залу огромный, не менее чем в полгарнца [33]33
Чуть больше полутора литров.
[Закрыть] вместимостью, серебряный кубок, украшенный печатными изображениями и надписью на латинском языке: «Corda fidelium». Это был знаменитый «кубок счастья» – непременная принадлежность всех роскошных шляхетских пиров. Предложение осушить его было знаком особого расположения хозяина к гостю, но одновременно и серьезным испытанием, выдержать кое мог далеко не всякий. Случалось, что дальнейшее пиршество продолжалось уже без почетного питуха, ибо, опустошив corda fidelium, он тут же падал без памяти и бывал вынесен вон из залы. Добро, если человек приходил в себя к утру, а то ведь попадались такие несчастные, у которых голова была некрепка, и они сутками валялись в беспамятстве.
Пан Тадек и пан Казик тревожно переглянулись. Беспокойство пана Мнишка нетрудно было понять: по его мнению, в сем зале не нашлось ни одного человека (за исключением, конечно, его самого!), который выхлебал бы corda fidelium до дна – и не рухнул бы при этом под стол. Приходилось смириться с тем, что такая же участь постигнет и Димитрия.
И все это произойдет на глазах дочери, в ужасе подумал Мнишек! А ведь он, пан отец, и его духовник, иезуит патер Савицкий, только-только склонили эту гордячку быть поласковее с ошалевшим от ее красоты претендентом! Марианна терпеть не может упившихся панков… Беда, беда! И никак не предупредить Димитрия… И нельзя отступить перед просьбами гостей! Ох, Матка Боска, патер ностер, остается уповать лишь на чудо, кое может сотворить милосердный Господь.
А ведь может и не сотворить…
Между тем Димитрий, побуждаемый громкими криками гостей, взялся за кубок. Чуть приподнял брови, удивившись его тяжести, и поднес к губам. По мере того как донышко кубка поднималось вверх (царевич пил не отрываясь), злорадный хохоток и крики затихали. Наконец Димитрий брякнул кубок на стол, отер губы салфеткой, подсунутой лично подстолием, улыбнулся соседям, воеводе и его дочерям, которые смотрели на него не без ужаса, – и снова принялся искать что-то в зарукавьях и карманах.
Все смотрели на него.
Шли минуты…
Димитрий сидел за столом ровно, даже не качаясь, со стула не падал, мордой в тарелку не зарывался, выпитое из себя не извергал. Вообще создавалось впечатление, что он даже и не заметил, сколько и чего выпил!
А между прочим, что он пил?
С ехидной ухмылкой Корецкий схватился за небрежно отставленный corda fidelium, сунул туда палец, а затем облизал его. Смуглое лицо его вытянулось: это была не вода, как он втихомолку надеялся, а вино – вдобавок крепкое вино!
– Пан шляхтич хочет знать, что пил пан царевич? – спросил маршалок, забирая у Корецкого кубок. – Что же еще, как не токайское?
Глотком осушить полгарнца токайского – и даже не покраснеть при этом?! Да, по мнению шляхты, это был истинный подвиг! Нет, право, на это способен только дикий москаль!
Между тем из соседней залы снова донеслась музыка. Там в круг вышел с лютней какой-то шляхтич, за ним еще несколько, и они принялись забавлять гостей, передразнивая на свой лад «горлицу» и «казака» [34]34
Южнорусские народные пляски.
[Закрыть]. Паны с усилием поднимались из-за стола и переходили к певунам. Димитрий же шел вполне легко, только все продолжал обшаривать свою одежду.
Корецкий наблюдал за ним с выражением бессильной ненависти на лице. Внезапно он схватил со стола чей-то недопитый кубок, осушил его одним глотком и ринулся вслед за царевичем.
– Пшепрашам бардзо… [35]35
Прошу прощения ( польск.).
[Закрыть] Пана москаля донимают блохи или вши? – выкрикнул он громким голосом, явно рассчитывая быть услышанным если не всеми, то как можно большим количеством людей. – Должно быть, пана забыли предупредить, что у нас здесь порядки иные и гость должен оставлять за порогом своих козявок, даже если они привезены им на память о родине!
Ничего более наглого и грубого стены самборского замка не слышали с тех пор, как их возвели более полувека назад. И пан Мнишек за свою полувековую жизнь тоже ничего подобного не слышал. Даже и представить не мог, что можно вести себя так неучтиво по отношению к гостю. Этот Корецкий, должно быть, вовсе с ума сошел, если решил, что можно безнаказанно…
Ан нет, не безнаказанно!
– Что касается меня, то я всего лишь потерял некую важную бумагу и теперь пытаюсь отыскать ее, – спокойно проговорил царевич. – А что касается прочих живых существ… Пан, верно, по себе судит, – усмехнулся он, легоньким щелчком сшибая что-то с рукава зарвавшегося Корецкого. – Посторонись-ка, небось твои оголодалые насельницы не всякому по нраву придутся!
Ух, какой молодец! Видать, пальца в рот ему не клади!
Гости захохотали, даром что в поединке москаль шутя одерживал верх над шляхтичем.
А коли ты шляхтич, то и веди себя по-шляхетски: не холопствуй, но и не заносись сверх меры, не оскорбляй гостя, да еще в чужом доме, куда сам зван из милости!
Корецкому бы уняться, уйти с глаз долой, но нет: ему словно вожжа под хвост попала.
– Потерял важную бумагу? – выкрикнул он еще громче, чем прежде. – Не эту ли?
И, словно штукарь [36]36
Фокусник, искусник.
[Закрыть], который вынимает из шапки воробьиное яйцо, коего там доселе не было и быть не могло, Корецкий выхватил из-за рукава какую-то бумагу.
При виде ее панна Марианна вдруг резко повернулась и вышла из залы. За ней последовала обеспокоенная сестра.
Музыканты перестали играть и подошли поближе.
Между тем Корецкий с довольной ухмылкой развернул письмо и прочел:
– « Вы много страдаете: я не могу быть безответною к вашей благородной, искренней страсти. Победите врагов ваших и не сомневайтесь, что в свое время ваши надежды увенчаются и вы получите награду за ваши доблести». Охо-хо, москаль! Следует быть осторожным, разбрасываясь нежными посланиями прекрасных дам! Ведь так очень просто можно сгубить безупречную репутацию одной недотро…
Корецкий не договорил, а может, и договорил, но последних слов никто не слышал: их заглушила звонкая пощечина, которую отвесил ему Димитрий. Бил он от всей души и со всего плеча – молодой шляхтич не снес удара и рухнул на пол, вдобавок еще несколько отлетев к стене. В следующую минуту Димитрий проворно шагнул к нему, поставил ногу на грудь поверженного противника, не давая ему двинуться, потом выхватил из его руки письмо и, склонившись к лицу все еще не очухавшегося от удара Корецкого, проговорил – негромко, но отчетливо, так, что слышно было в самом дальнем уголке залы:
– Я вызываю тебя, сударь. Сабли или пистолеты – что угодно. Немедленно. Сейчас! Прямо здесь!
Вслед за этим он убрал ногу с груди Корецкого, схватил того за полы и рывком поднял с полу.
– Господа, угомонитесь! Пан Вольдемар, постыдился бы ты, ведь царевич – наш гость! – воскликнул было Мнишек, но Корецкий, красный, словно переваренный рак, завопил, уж вовсе не владея собой:
– Пусть этот ублюдок покажет свою доблесть! Его безумного папашу бил наш великий Баторий – ну а я побью сына!
Надобно сказать, к чести гостей, что никто из них в эту минуту не приосанился, вспомнив победы Стефана Батория над Иваном Грозным и расхожее мнение, что, если бы не безвременная смерть неистового поляка, границы Московии и Польши весьма изменились бы. Все были слишком обеспокоены развернувшейся непристойной сварой.
Пан Мнишек сокрушенно покачал головой. Пакость насчет насекомых – это погано, но переживаемо. Потерянное (а скорее украденное кем-то из слуг, подкупленных Корецким) и прочитанное вслух письмо Марианны – ужасно. Но куда хуже всего этого, вместе взятого, оскорбление, нанесенное памяти Ивана Грозного. Теперь Димитрий просто обязан сразиться с Корецким. И если Мнишек не хочет выставить своего гостя трусом и ублюдком, он не может остановить дуэль…
А между тем паны, опытные в подобных делах (ведь в те неистовые времена частенько случались дуэли по поводу и без повода, и каждый знал, как вести себя при внезапно вспыхнувшей смертельной ссоре), уже вывалились из залы на улицу и вывели противников. Было решено стреляться – гостям не терпелось узреть победителя, а рубка на саблях может затянуться.
Мнишек и глазом моргнуть не успел, а уж две карабели были воткнуты в землю, означая барьеры, и секунданты разошлись к противникам. Единственное, что радовало в эту минуту воеводу сендомирского, – что рядом с Димитрием стоял Константин Вишневецкий. Уж этот по крайности удостоверится, что пистоль Димитрия будет заряжена как надо. А ведь еще неизвестно, умеет ли москаль вообще стрелять!
И пан Мнишек мысленно схватился за голову, внешне сохраняя невозмутимость и неподвижность.
Адам Вишневецкий был распорядителем дуэли. С веселой улыбкой, словно собравшимся предстояло увидеть не смертоубийство, а некое представление скоморохов или бродячих лицедеев, он развел противников к барьерам и приказал:
– Сходиться после счета «три», стрелять при слове «десять»! Господа противники готовы?
«Господа противники» отсалютовали пистолями. Корецкий тяжело дышал и пытался улыбнуться, Димитрий был наружно спокоен, только раз или два вскинул глаза к небу. Впрочем, человек внимательный мог бы заметить, что он взирал вовсе не на Господние пределы, а на верхние окна замка, словно пытался рассмотреть, наблюдает ли кто-то из домочадцев пана воеводы за поединком.
– Клянусь слезами Христа… – пробормотал пан Тадек, хватаясь за рукав пана Казика, чтобы не упасть. – Ну какая тут возможна дуэль?! Я и то едва стою на ногах, а ведь он только что опрокинул corda fidelium! Пропал москаль, як пана Бога кохам, пропал…
– Не тревожься, – тихонько фыркнул пан Казик, поддерживая приятеля. – Лучше посмотри, на каком их поставили расстоянии. Никак не меньше полусотни шагов. Князь Адам необычайно хитер. Он вовсе не желает, чтобы двор воеводы обагрился кровью.
– Но ведь они начнут сходиться…
– Начнут сходиться на счет «три», а стрелять уже на счет «десять». То есть между ними всяко останется не менее тридцати шагов. Учитывая, что оба пьяны…
– Увага! [37]37
Внимание!
[Закрыть] – по-польски выкрикнул князь Адам, поднимая руку с зажатой в ней шапкой, а потом продолжил по-латыни: – Прима… секунда… терция…
При слове «терция», что означало «три», претендент двинулся вперед. Ни он, ни пан Адам как бы не заметили, что Корецкий-то кинулся к противнику еще на счет «прима»!
Шляхтичи возмущенно вскричали: «Стой! Куда!» – однако князь Адам и бровью не повел, и ропот возмущения замер. Надо думать, князь Вишневецкий знает, что делает.
– Кварта… – продолжал распорядитель. – Квинта… Секста… Септима…
Грянул выстрел! Это Корецкий не дождался окончания счета. Пуля укоротила перо на магерке москаля, однако тот отмерил под счет пана Адама еще три размеренных шага, медленно поднимая руку, и спустил курок не прежде, чем Вишневецкий выкрикнул, взмахнув своей шапкой:
– Децима! Десять! Пли!
Грянул выстрел.
Корецкого отшвырнуло назад, пистолю вышибло из его руки наземь. Пан Вольдемар со стонами тряс рукой, с ужасом глядя на противника.
– Оба промахнулись, – вынес приговор пан Тадек. – Тоже мне стрелки…
– Промахнулся только Корецкий, – уточнил пан Казик. – А этот москаль его просто пожа…
Он не договорил. Корецкий вскочил и кинулся на противника, занося кинжал, выдернутый из-за голенища.
Какой-то миг царевич стоял перед ним полностью безоружный, но тут секундант его, Константин Вишневецкий, выдернул из-за своего пояса заряженную пистолю и швырнул ему с криком:
– Держи!
Как показалось зрителям, Димитрий непостижимым образом нажал на курок, едва коснувшись оружия, еще пока оно пребывало в воздухе, и только потом, после выстрела, поймал пистолю.
Так или иначе, но пуля попала в клинок и вышибла его из руки Корецкого, а сила выстрела вновь повергла ошалелого шляхтича наземь.
– Ты, сударь, ведешь себя недостойно, – укорил поверженного забияку пан Адам. – Твое счастье, что наш гость – человек благородный. Его мастерство стрелка еще в Гоще стало притчей во языцех, так что он уже дважды мог бы проделать в твоем лбу здоровенную дырку. Однако ты жив, надо надеяться, останешься таким еще долго… Езус Христус, да что это с тобой, пан Вольдемар?! – в тревоге воскликнул он, глядя на Корецкого, у которого вдруг выступила пена на губах, закатились глаза, а все тело начали сводить судороги. Растерянно оглянулся на подоспевшего Димитрия. – Неужели ты все-таки попал в него?!
Царевич ошеломленно покачал головой:
– Попал в клинок. Мне кажется, он… Он умирает от яда! Неужели кто-то подсыпал ему в вино яд? Но зачем? Почему?
– Нет… – прохрипел Корецкий, извиваясь на земле всем телом. – Это клинок… я порезался о клинок… он был отравлен!
– Зачем? Почему? Кто отравил его? – на разные голоса вскричали столпившиеся вокруг несчастного умирающего люди. – Ведь ты достал его из собственного сапога!
– Мне дал его… – Голос Корецкого упал, и, чтобы расслышать дальнейшее, Адам Вишневецкий упал рядом на колени, приложил ухо к его губам, однако половины слов так и не разобрал.
– Священника! – крикнул Вишневецкий, но было уже поздно.
По телу умирающего прошла судорога, другая, он тотчас вытянулся и затих. Пан Адам закрыл пальцами его страшные выпученные глаза, перекрестился и встал с колен:
– Прими, Господь, его душу грешную… Страшно, что делает с человеком зависть. А ведь пан Вольдемар был добрый шляхтич. Но ненависть и ревность ослепили его. Он сказал только, что какой-то неизвестный слуга посулил ему выкрасть у нашего гостя известное вам письмо, – пан Адам многозначительно кашлянул, – а потом дал отравленный кинжал, чтобы непременно покончить с паном Димитрием. Корецкий еще бормотал что-то о царевых подсылах… Видимо, Годунов прослышал о царевиче и забеспокоился. Надо проверить слуг, надо искать… – Он осекся и повернулся к Димитрию, который стоял чрезвычайно бледен и покачивался. – Ради всего святого! Что с тобой, пан Димитрий?!
– Ваше высочество! – крикнул страшно обеспокоенный Мнишек, бросаясь к нему, однако было поздно: царевич без памяти грянулся оземь.
Ох и суматоха поднялась! Кто-то кричал, что надо бежать искать отравителей, кто-то звал доктора, кто-то выкликал священника. Пан Мнишек громогласно взывал к Божьему милосердию, а братья Вишневецкие собственноручно волокли дорогого гостя в дом.
Среди всей этой суматохи спокойным оставался только пан Казик. Он придержал за рукав своего приятеля, пана Тадека, который тоже порывался куда-то бежать, кого-то искать, и успокаивающе сказал:
– Не спеши. Все равно никого не найдут. Уверяю тебя, что все подсылы давно скрылись из Самбора. Или сбежали, как только поняли, что Корецкий потерпел поражение. Поэтому стой спокойно.
– Как я могу стоять спокойно?! – всплеснул руками пан Тадек. – Ведь пани Удача вновь повернулась к нам спиной! Претендент вот-вот испустит дух вслед за злосчастным паном Вольдемаром, и нам ни за что не попасть в Московию.
– Ничего, авось попадем, – чуть ли не зевая, похлопал его по плечу пан Казик. – Никто больше не умрет, клянусь. От этой болезни еще никто не умирал.
– От какой болезни? – захлопал глазами пан Тадек. – Разве этот москаль болен? Но как же называется его болезнь?
– Она называется corda fidelium, – с ухмылкой отвечал пан Казик.
Сентябрь 1600 года, Москва, Чудов монастырь
– Кто таков? – Окошко в дверце монастыря распахнулось, блеснули настороженные глаза привратника.
– К отцу-настоятелю письмо издалека.
– Письмо? – Привратник поспешил отворить низкую калитку, прорезанную в воротах. – С письмом велено допустить немедля. Изволь, добрый человек.
«Добрый человек», с трудом протиснувшийся в калитку и принужденно пригнувший голову, был в монашеском облачении, даже в куколе, изобличавшем в нем схимника, однако с увесистым дорожным мешком за плечами. Это несколько удивило привратника: братия обычно путешествовала налегке, не обременяла себя мирскими благами, предпочитая кусочничать Христа ради; этот же либо шел и в самом деле издалека, либо путь ему еще предстоял дальний. Меряя мощеный двор широкими шагами, гость зашагал к зданию монастыря, причем шаги его гулко отдавались по бревнам. Привратник вторично озадачился: путник был одет не в калиги-поршни [38]38
Старинная обувь странников: кусок шкуры мехом наружу, затянутый ремнем вокруг щиколотки.
[Закрыть] либо лапотки, а в сапоги с каблуками, подбитыми железными набоечками, как подбивали свою обувь только самые богатые господа, а уж никак не схимники-постники-скромники. Да мыслимое ли дело – в таких сапогах, да в дальнюю дорогу?! Хотя идет гость споро, словно и не устал от многодневного пешего пути… А кто сказал, что путь его был пеш? Вполне возможно, что он прибыл сюда верхом и где-нибудь в ближнем к Кремлю закоулке его ждет-поджидает притомленная коняшка. Все в этом монахе изобличало не просто верного слугу Господа, а именно господина, человека, привыкшего повелевать, а не подчиняться. Так и чудится, что, войдя в покойчик, отведенный отцом Пафнутием для приема посетителей, неизвестный не падет к ногам настоятеля, лобызая его руку, а без приглашения сядет в самое удобное кресло и повелительным голосом задаст какой-нибудь вопрос.
Привратник прогнал глупые мысли, зевнул, перекрестил рот, чтоб туда не плюнул лукавый, и с грохотом задвинул в скобу тугой засов.
Если бы сей привратник был наделен не только прихотливостью воображения, но и умением видеть сквозь стены, он бы убедился, что почти не ошибся, представляя себе встречу отца Пафнутия и сего неизвестного человека. Правда, гость все же приложился к руке игумена, но к ногам не падал и в кресло плюхнулся без всякого позволения – что да, то да. А величавый отец-настоятель, спешно выгнав служек, сам хлопотал вокруг него, подталкивая под бок малую подушечку, да подсовывал под ноги резную скамеечку, да суетливо спрашивал, чего налить с устатку дорожного: травничку ли, монастырской наливочки, зелена вина либо фряжского, а то и романеи.
– Травничку, – приказал гость, откидывая куколь и открывая широколобую голову, обремененную пышными седоватыми волосами. А вот борода у него была жидковата, клочковата и удивительным образом не шла к его крепкому, щекастому, большегубому лицу, придавала ему нелепое выражение. Впрочем, стоило поглядеть в его властные глаза, и первое впечатление сразу исчезало, и неосторожная улыбка вряд ли могла возникнуть на устах собеседника, столько в лице этого человека было грозной силы, а главное – тонкого, проницательного ума.
– Изволь, Богдан Яковлевич, друг мой дорогой, – радушно молвил отец Пафнутий, – вот травничек, вот груздочки соленые, вот брусника в меду – все как ты любишь.
– Помнишь еще? – удивился гость, махом опрокидывая стопку и крепко, с хрустом жуя ломкий черный груздь, составлявший особую гордость Чудова монастыря, ибо нигде на Руси вот этак умопомрачительно не солили груздей – с гвоздикой, лавровым листом и черным душистым перцем, – как здесь. Кроме того, добавлялись еще какие-то травы, может быть, даже тархун или чабрец, но это составляло особую, заветную тайну монастырского владыки. Грибы подавались с ржаным хлебом, также замешенным на травах с прибавлением большого количества тмина, а к этому всему полагался небольшой кусочек свежайшего коровьего масла – для смягчения остроты вкуса.
Опрокинув жадно, не отрываясь, три стопки подряд и отправив в свой широкий рот аж три полновесных груздя с тремя ломтями хлеба с маслом, гость ахнул четвертую стопку, но ее уж не закусывал ничем, кроме полной ложки медовой брусники. Облизнул толстые, чуть вывернутые губы, утерся рукавом и виновато поглядел на отца Пафнутия:
– Прости. Оголодал, устал. Спешил!
– И не зря спешил, – ответил тот. – Поверь, сердечный ты мой друг Богдан Яковлевич, не стал бы я тебя призывать, кабы не было к тому крайней необходимости, кабы не угрожала делу твоему большая опасность!
– Откуда же исходит она? – спросил Богдан Яковлевич, мрачно сверкнув темными глазами. – От Бориски-выползня, сучьего выкормыша? Ты ведь ничего толком не написал…
– Мыслимо ли доверить такое бумаге? – покачал головой Пафнутий. – Не мог я написать в подробностях. Да и человека при мне такого нет, чтобы я ему доверил сию тайну. Нынче время сам знаешь какое. Государь поощряет всякое доносительство, хоть бы муж на жену писал, хоть бы раб на господина…
При этих словах глаза его значительно сверкнули, и Богдан Яковлевич ответил игумену понимающим взглядом.
– Значит, догадываешься, кто мог быть тот проклятый иуда, который Романовых под корень свел? – спросил угрюмо. – До меня слухи дошли, мол, какой-то слуга, человек самого подлого звания, оговорил Александра Никитича, а вместе с ним и прочих подмели. Бориска небось только и ждал предлога, чтобы старинных соперников со света белого сжить. Эх, Иван Васильевич, душа-государь, великий ты был человек, величавых замыслов, а все ж допустил ошибку, из-за которой вся Россия теперь кровью умывается: вытащил из грязи этого татарчонка, возвысил до себя, а он шапку Мономахову нахлобучил – и рад, сволота, словно вошь, которая на макушку царя воссела и себя царицею мнит!
Отец Пафнутий только головой покачал, слушая сии цветистые обличения. Иван Васильевич Грозный был, конечно, виновен в том, что безмерно приблизил к себе в свое время «татарчонка» Годунова, и в самом деле исчисляющего свою родословную от татарского мурзы Чета, который некогда выехал из Орды к великому князю московскому Ивану Калите и даже построил костромской Ипатьевский монастырь. А между тем Грозный всего лишь исполнил просьбу двух близких друзей и сотоварищей своих – Малюты Скуратова, на дочери которого был женат Бориска, званный в народе «зять палач и сам палач душою», и Богдана Бельского, бывшего родственником Годунова. Другое дело, что самому Бельскому это выдвижение не принесло ни удачи, ни счастья. Назначенный опекуном царевича Димитрия, Богдан Яковлевич тотчас после смерти Грозного был выдворен из Москвы – якобы для спасения его собственной жизни от разъяренного народа, который вдруг увидел в нем убийцу государя. Нашли в ком убийцу видеть! В самом преданном друге! Нет сомнения, что вездесущий Бориска, который крепко держал в руках наследника престола – Федора Ивановича, тут подсуетился и направил слепой народный гнев в нужное русло, чтобы вытолкать Нагих в Углич, а своего родственника – в низовые дали [39]39
То есть находящиеся вниз по течению Волги.
[Закрыть].
Вот этот самый родственник царя Бориса Федоровича Годунова, Богдан Яковлевич Бельский, прежде всесильный временщик, а нынче опальный ссыльный, тайно прибывший в Москву из своего нижегородского заточения, и сидел перед игуменом Пафнутием!
– Не нам царей судить, – покачал головой отец настоятель. – Иван Васильевич порою не ведал, что творил, да и Борис Федорович, хоть и давно зубы против Романовых точил, просто-напросто воспользовался тем, что ему само в руки шло. Чернила, сам знаешь, Богдан Яковлевич, суть вещество зело кровавое…
– Повторяю: есть хоть малый намек на доносителя? – снова спросил Бельский.
– А ты что на сей счет думаешь? – вместо ответа осторожно поинтересовался Пафнутий. – Получал ли ты летом от Александра Никитича хоть какие-то вести о… о том, что приключилось в доме его?
– Как же, сведом, что у него на одного холопа меньше, а в Чудовом монастыре на одного брата больше стало. Как его нынче зовут, этого новенького? Братом Григорием?..
Пафнутий кивнул, исподлобья поглядывая на до крайности разъяренного гостя.
– Подозреваешь, он и содеял сие? – впрямую спросил Бельский, которого ни жизнь при дворе Ивана Грозного, полном каверз и лисьих хитростей, ни последующие годы годуновской опалы не отучили рубить сплеча.
– Рад бы думать, что ошибаюсь, да как вспомню ту свару в романовском доме… как вспомню ненависть в глазах юноши и дерзопакостные словеса его… – Отец Пафнутий тяжело вздохнул. – Почти убежден, что опала Романовых – его мстительных рук дело. Есть у меня сведения, будто извет составлен человеком не просто грамотным, но извитию словес обученным. С большим мастерством писано, читать, дескать, одно удовольствие. Кто еще из холопов романовских был грамоте обучен? Никто! Ни один из них! Причем по всему видно, что доносчик отменно знаком с домом Романова, с его чадами и домочадцами. Подробно описана также жизнь Михаила Никитича, Федора Никитича, Ивана Никитича тож, а Юшка, сиречь брат Григорий, у них у всех бывал-живал.
Конечно, посадил я этого проклятущего брата Григория на хлеб и воду под замок, да ведь не стану там век держать!
Бельский ответил таким же вздохом, потом, после некоторого молчания, спросил:
– Что же делать теперь? Вскормили мы на груди своей такую змею… Эх, Афоня, Афоня, какого же он тогда маху дал, зачем увез мальчишку?.. Надо было его так и оставить в Угличе. Пусть бы… – Бельский сердито чиркнул себя по горлу. – А теперь вон что деется.
– Нечего человека благими намерениями корить, – молвил Пафнутий. – Он поступил, как душа велела. Помни: Афанасий Нагой провел с этим ребенком в Угличе чуть не семь годков. Привык к нему, как к родному племяннику, жалел. Разве мог он знать, что случится?
– Вот-вот, то-то и оно, что благими намерениями дорога в ад вымощена! – сердито закивал Бельский.
– Кабы знать, где упадешь, так соломки б подстелил, – поддакнул игумен.
Приятели уныло переглянулись, но тотчас на губах и того и другого проглянула улыбка.
– Что это мы с тобой, словно две старые бабы, раскудахтались да разохались? – хохотнул Бельский. – Давай лучше про что доброе поговорим.
– Давай, давай, – согласился Пафнутий.
– Скажи, святой отче, как поживает… прочая братия? – спросил Бельский, посылая игумену значительный, намекающий взгляд. – Все ли здоровы? Не было ли какой убыли в твоем монастыре от мора либо заразы? А то, может статься, в убег кто ушел?
– Что касаемо мора или заразы, то тут нас Господь, по счастью, миловал, – отозвался Пафнутий, лукаво глядя на старинного товарища. – Но сам знаешь, в стаде не без паршивой овцы. Бегут порою юнцы от клобука! Вот и у нас не столь давно приключилась такая же история. Вскоре после того, как я забрал от Романовых сего нечестивца, Юшку Богданова, сиречь брата Григория, подался в бега некий молодой послушник. По странному совпадению приняли мы его на послушание тоже под именем Григория – только аж пять годков назад. Ходили слухи, воспитывался он у каких-то добрых людей, что сироту пригрели, однако они умерли, вновь осиротив приемыша, и он к нам поступил. Вельми добросердечен был отрок, совестлив, умом крепок и обширен, к знаниям тяготение имел великое, латынь знал великолепно, изучил языки французский и немецкий, книг прочел множество, однако часто впадал в мирскую ересь и Светониевы «Жизнеописания двенадцати цезарей» на латыни читывал с гораздо большим прилежанием, нежели Четьи минеи. Впрочем, я его за сие не особо корил, понимая, что благочестие – дело наживное. А уж каково объезжал лошадей! Я к нему благоволил, давал волю во всем, и в телесных игрищах, вспоминая крестоносцев, кои веру Христову защищали не одним только перстным сложением, но и мечом. Жаль мне было расставаться с ним. Ушел – и пропал бесследно!
– Бесследно? – почему-то огорчился Бельский. – Да как же это так? Молодой еще, как бы не сгинул где без помощи…
– Ничего, не сгинет, – хладнокровно отозвался Пафнутий. – Разве я не сказал? Он ведь не один ушел, а с товарищем. Товарищ сей – брат Варлаам Яцкий, почтенный человек, хоть и с немалой придурью. Приспичило ему отправиться в паломничество в Иерусалим непременно через Киев. Просился, просился у меня, а потом взял да и ушел. И молодой брат Григорий с ним…
