Текст книги "Коронованная распутница"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Иоганн! Ты здесь? Ты еще здесь?
– Я здесь, Марта, – ответил из темноты ее бывший муж. Голос его дрожал. – Что это здесь вдруг содеялось?! Жил себе жил, горя не знал, как вдруг…
– Иоганн, – прохрипела Катерина, – выведи меня отсюда. Или спрячь так, чтобы меня не нашли. Хотя нет… тут все перевернут… Надо уходить. Есть здесь путь наружу?!
Иоганн молчал.
– Есть?! – горячечно шептала она. – Спаси меня. Иначе он меня убьет. И, увидев тебя, прикончит и тебя тоже.
Иоганн Крузе молчал. Наверное, он думал, что делать, соглашаться ли. Но как же долго, как невыносимо долго он думал! Секунды летели, словно камни, которыми в старину побивали изменниц, неверных, распутных жен… Они падали тяжелыми топорами на шеи казнимых преступниц…
– Спаси меня! – взвизгнула Катерина и тотчас зажала себе рот.
– Хорошо, – сказал Иоганн. – Только я хочу…
– Все, что пожелаешь! – простонала Катерина.
– Я хочу то письмо, которое получил твой любовник, – ответил Иоганн Крузе.
История Анны Монс
Спустя несколько дней после достопамятной пирушки у Лефорта приключилось в Иноземной слободе печальное событие. Умер виноторговец Иоганн Монс. Грудная жаба, давившая его уже который месяц, задавила-таки, и дом Монсов оделся в траур. Из уважения к доброму соседу и старинному приятелю Лефорт тоже прекратил на какое-то время свои веселые дебоши и не приглашал гостей. Но нельзя скучать и грустить беспрестанно, и вот уже снова осветился огнями дом на берегу Яузы, и заиграла музыка, и суровое мужское общество вновь оказалось разбавленным милыми дамскими личиками, среди которых мелькнуло одно, настолько чудное и свежее, что привлекло к себе великое множество скромных и нескромных взоров. Местных, кукуйцев, на сей раз в числе приглашенных не было, а потому некому оказалось возводить глаза к потолку и укоризненно качать головами в знак осуждения того, что дочка богобоязненного, приличного человека Иоганна Монса – каково ему оттуда, из райских высей, взирать на такое?! – вскоре после его смерти сидит среди пьяных русских, и пьет с ними, как того требует их обычай, и пляшет, когда начинает играть музыка, высоко подбирая пышные юбки темно-синего платья.
Темно-синий цвет – это была последняя дань скромности, как бы тень того траура, в котором надлежало ходить Анхен, однако отчего-то этот почти мрачный цвет делал ее глаза куда ярче, а лицо – свежее, чем самый ярко-розовый на свете колер. Ну и корсет, понятное дело, был достаточно тесен, чтобы наливные груди норовили как можно чаще из него выскользнуть. И поэтому неудивительно, что Лефорт поглядывал на гостью все чаще, а порою высоко поднимал брови, как бы дивясь, откуда здесь взялась девица Монс.
Он ее не приглашал. Кто-то ее привел тайно, зная, что Лефорт слишком галантен, ничего не станет выспрашивать и не будет возражать. Кто же это?
Между делом, не переставая смеяться, есть, пить, танцевать и веселить гостей, Лефорт порасспросил слуг и выяснил, что Анхен привел Александр Данилович Меншиков.
Алексашка.
Лефорт поднял брови в очередной раз. Если Алексашка привел Анхен, стало быть, они коротко знакомы. Однако как объяснить то, что Алексашка весь вечер держался робким воздыхателем и лишь только поигрывал с Анхен своими беспутными глазами? И вид у него был пасмурный, словно у отвергнутого кавалера, и пил-то он бесконечно, причем не один, а все чаще норовил чокнуться с хозяином?
От выпивки Франц Яковлевич никогда не отказывался, однако сообразил, что Алексашка пьет не просто так, а норовит его, Лефорта, напоить вусмерть! И ему это в конце концов удалось… Сия мысль была последним проблеском сознания, и более Лефорт уже ничего не помнил.
Он проснулся оттого, что по лицу ползал солнечный лучик. Полежал, унимая легкое головокружение. Благодарение Богу, он никогда не страдал от похмелья, не мучился оттого, что мутит и к горлу подкатывает отвращение к жизни. Сейчас головокружение минует и…
Но стоило ему чуть шевельнуться, как голова пошла кружиться пуще прежнего. И вовсе не от количества выпитого. Напротив: хмель мигом выветрился, стоило Лефорту увидеть лежащую рядом с ним в постели женщину. Это была Анхен Монс.
Она спала, и платье ее являло весьма живописное зрелище. Оно было смято, кое-где разорвано…
Франц Яковлевич осторожно сполз с постели и выглянул из спальни, больше всего на свете желая сейчас испить водицы и намереваясь позвать слугу. Верный Карл обыкновенно сидел по утрам на ступеньках лестницы, карауля пробуждение господина, однако сейчас вместо Карла на ступеньках обнаружился совсем другой человек – Алексашка Меншиков собственной персоной, в своем знаменитом рыжем парике.
Заслышав шорох, он поднял на Франца Яковлевича яркие синие глаза, которые незамедлительно, словно по некоей неслышной команде, наполнились слезами, и укоризненно сказал:
– Ах, Франц, майн либер камарад Франц! Что ж ты отбил у меня девку-то, а? Цветик полевой! Я ее и пальцем тронуть опасался, а ты сразу юбки ей задрал! Ах, Франц, Франц… Следовало бы тебе за сие морду набить, однако не могу! Не поднимается рука драться с таким хорошим человеком! И уж коли такова сильна у тебя любовь к Аннушке, то забирай ты ее себе. Так и быть!
С этими словами он утер слезы, уже готовые пролиться на его мятую-перемятую манишку, поднялся, бросил на Лефорта еще один, прощально-укоризненный, взгляд и, сбежав по лесенке, вышел в дверь, ведущую в сад.
Какое-то время Лефорт тупо смотрел ему вслед, потом воротился в опочивальню и принялся разглядывать лежащую в его постели женщину.
Ага. Вот так. Стало быть, это получается что? Он, дебошан и беспутник Лефорт, нынче ночью отбил у Алексашки возлюбленную девицу и лишил ее невинности (на подоле Анхен имелись темные пятна). Смятое и разорванное платье, спутанные волосы, наверное, тоже дело рук означенного дебошана Лефорта.
Франц Яковлевич покачал головой. Ай да Алексашка! Ну надо же! С его-то свиным русским рылом попытался протиснуться в калашный ряд записных европейских интриганов! Все Алексашкины хитрости шиты толстыми белыми нитками. Про себя Лефорт знал, что мог выпить очень много и сохранить ясную голову, но уж если пьянел, то сразу, чохом, и ни на что галантное, тем более – приносить жертвы на алтарь Венере! – был совершенно не способен. То есть он мог поклясться на распятии, что невинности Анхен не лишал.
Вопрос: зачем Алексашка подсунул ему в постель девицу Монс? Впрочем, вернее всего, девицей она перестала быть уже давно – и все с помощью того же Алексашки. Значит, фаворит царя Петра решил устроить судьбу своей собственной фаворитки? Похвально. Весьма похвально! Но при чем тут Лефорт? Отчего выбор пал именно на него? За что ему выпала такая честь? С дочерью виноторговца более пристало иметь дело денщику Карлу Шпунту, а не генералу Лефорту!
Он распалял собственное негодование, а сам все внимательней рассматривал спящую Анхен. Все-таки редкостная красавица уродилась в семье виноторговца Монса! Ни сам Иоганн, ни его супруга даже и в былые времена (ведь Франц Яковлевич знал их уже десяток лет) не отличались красотой. Матрона, старшая дочь, довольно унылая особа – белобрысая и долговязая. Таков же и ее брат Филимон. Правда, младший сын, Виллим, сейчас еще совсем мальчик, напоминает истинного Купидона. А уж Анхен… Да ведь она просто восхитительна! Отчего это Франц Яковлевич, великий жрец в храмах Бахуса и Венеры, никогда не смотрел на нее как на взрослую женщину, а видел в Анхен всего лишь милую девочку? Вот и проглядел ее превращение в истинную красавицу.
Да пусть она будет хоть трижды дочерью виноторговца – такая красота сделала бы честь герцогине. Если ее приодеть и украсить драгоценностями, она будет выглядеть вполне подходящей подругой генералу государевой армии. Франц Яковлевич давно подумывал о том, чтобы завести постоянную любовницу. И по блядям надоело таскаться, и срамную болезнь того и гляди подцепишь. Отчего бы не приглядеться повнимательней к Анхен, коли уж так вышло? Может статься, он еще и поблагодарит проныру Алексашку?
Лефорт усмехнулся и позвонил, вызвав заспавшегося Карла. Велел подать себе воды, напился, сразу ощутив прилив новых сил. Потом снова прилег на кровать и начал «приглядываться» к красавице как мог, в том числе и на ощупь.
Разумеется, он не знал и не мог знать, что был для Анхен всего лишь ступенькой на пути к более высокой и труднодостижимой цели.
* * *
– Письмо… Скажи на милость, да где же я тебе это письмо возьму? – изумленно спросила Катерина. – У меня его нету!
– Да вот оно, в рукаве, – ткнул пальцем Иоганн, и Катерина увидела, что и в самом деле – за кружевную, накрахмаленную оторочку ее рукава засунут свернутый трубкой измятый лист, который она за минуту до того видела в руках Виллима. Наверное, он хотел спрятать его за свой обшлаг, а ненароком засунул в рукав обнимавшей его Катерины.
– В самом деле… да зачем тебе это письмо? – спросила она удивленно.
– Коли жить хочешь, не спрашивай! – буркнул Иоганн.
В это мгновение Катерина услышала, как задрожала лестница под тяжелыми шагами. Боже мой, это спускается Петр!.. Она без раздумий достала письмо из-за обшлага и протянула Иоганну.
Тот выхватил лист, развернул, бросил быстрый взгляд, усмехнулся – и швырнул письмо в печурку. А потом – Катерина и ахнуть не успела – Иоганн схватил ее за руку и потащил куда-то так напористо, словно вознамерился пройти сквозь стену. Однако он всего-навсего отшвырнул в сторону какую-то дерюжку, а потом сдвинул доску – оказывается, здесь была не бревенчатая, а дощатая стена – и проворно шмыгнул в щель.
Обернулся, протянул руку Катерине.
– Живо лезь!
Она кое-как протиснулась, цепляясь юбками.
Иоганн оттолкнул ее, сунулся опять в щель, задвинул дерюжку, поставил доску на место, схватил Катерину за руку и потащил куда-то снова по темному ходу. Идти приходилось, согнувшись в три погибели. Издалека доносилось хрюканье и кудахтанье, Катерина поняла, что они попали в какой-то сарайчик – один из тех, которые понастроили себе жители Санкт-Петербурга, чтобы не помереть с голоду в этом заболоченном, сыром, неприютном краю. Окрестные крестьяне привозили в город недостаточно продуктов и за все драли громадную цену, оттого город обрастал огородами, садами, хозяйственными пристроями к домам, сараюшками да хлевами, и каждое утро со звоном церковных колоколов сливались лай собак, коровье мычание и петушиное пение. Это необычайно раздражало Петра, который боялся, что из-за всех этих домовитых хозяев его стольный град, задуманный как европейский и необыкновенный, превратится в некое подобие самого обыкновенного патриархального русского городка. Катерина тоже терпеть не могла эти бедняцкие пристройки, но сейчас она благословляла их и их хозяев.
Они скоро прошли сарай, дверь которого была обращена в другую сторону – в другой двор, причем довольно далеко от жилища старухи, так что с каждым шагом Катерина чувствовала себя все в большей безопасности. Иоганн подергал дверь – она оказалась заперта снаружи на засов.
Катерина даже всхлипнула от отчаяния.
– Заперто, – простонала она. – Как же мы откроем дверь? Как нам выйти?!
– Невозможно открыть то, что заперто, – буркнул Иоганн. – Выйдем, как вошли.
У Катерины мелькнула смутная мысль… Эти слова – «Невозможно открыть то, что заперто», – ей что-то напомнили. Но тут же она забыла, о чем подумалось.
Он пошарил по стене, а вслед за этим сдвинул доску – так же, как в стене собственного жилища. Еще несколько мгновений – и беглецы оказались в огороде, вокруг которого лепились другие постройки, и Катерина догадалась, что Иоганн нарочно отодрал эти доски, проделал ход, чтобы лазить по чужим огородам и шарить в чужих сараях.
Ее первый муж, блестящий трубач и красавец, сделался жалким воришкой, и, конечно, это случилось с ним после того, как он из-за нее лишился всего, что имел… Наверное, его следовало пожалеть, наверное, Катерине следовало устыдиться, но она благодарила сейчас Бога за то, что все сложилось так, как сложилось, что бывший супруг оказался в этом ужасном месте и спас ее.
Они миновали огородик и через щель в заборе, которую умело и привычно расширил Иоганн, вылезли на узкую, довольно чистенькую улочку, с двух сторон которой тянулись заборы. Катерина не знала этих мест.
«Как же мне попасть домой?!» – подумала она с ужасом.
Нечего было и мечтать добраться до наемной кареты, которую Анна Крамер оставила в каком-то проулке. Катерина просто не знала, где этот проулок. Она не знала дороги назад!
– Ты проводишь меня во дворец? – жалобно спросила она.
Иоганн хмуро покосился на нее:
– Хорошо, но ты должна пообещать, что расплатишься со мной. Никаким графом стать я не хочу, но мне нужны деньги, много денег, чтобы я мог вернуться в Ригу, купить там дом, землю…
– Ты получишь все, что хочешь, только проводи меня домой, – горячо сказала Катерина. – Я незаметно войду – и тогда никто не будет знать, что я была у Татьянихи, никто не сможет это доказать!
– Да, – самодовольно произнес Иоганн Крузе, – кроме меня.
– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Катерина.
– Да то, что, если ты начнешь вилять и не дашь мне столько денег, сколько я хочу, я все расскажу о тебе и твоих похождениях. И мне поверят, потому что я подробно опишу тебя, расскажу, в каком платье ты была, в каких башмаках, в каком плаще.
– Я не собираюсь тебя обманывать, – с трудом заставила себя улыбнуться Катерина, – я хочу, чтобы ты получил ту награду, которую заслужил.
– Неужели я заслужил только деньги? – ухмыльнулся Крузе. – Мне хочется чего-нибудь еще.
– Но ты отказался от титула… – растерялась Катерина. – Чего же ты хочешь?
– Понимаешь, – сказал Иоганн задумчиво, – если разобраться, ты звалась моей женой без всяких на то оснований. Я ведь даже с тобой ни разу толком не спал. Я ни разу не довел дело до конца. Тогда, в кирхе, нас спугнул пастор, который немедленно потащил нас к венцу. Потом, во время нашей брачной ночи, только я приступил к тебе, как примчался посланец от командира полка. Получается, только я тебе суну – как должен вынимать. А мне охота сунуть – и вынуть не когда меня спугнут, а когда я сам пожелаю!
История Анны Крамер
Постепенно Розмари перестала бояться своих хозяев и покровителей. Прежняя жизнь уходила в прошлое и забывалась. Девочка уже не просыпалась от ужаса при воспоминаниях о разрушенном родном доме и путешествии по России с русским сержантом. Розмари постепенно забыла о его угрюмой заботливости. Она свыклась с мыслью о том, что проживет жизнь без отца и матери, да и не нуждалась больше в родительской любви.
Фрау Монс была не слишком ласкова, но и не обижала Розмари. То же можно сказать и о Матроне Балк. Девочка при них держалась тише воды ниже травы, как и подобает благодарному приемышу. Никто и не догадывался о том холодном безразличии, которое она испытывала по отношению к ним.
Да и небрежная ласковость Анхен оставляла ее равнодушной, хотя об этом никто и никогда не догадался бы: казалось, милая, нежная девочка обожает свою хозяйку, видит в ней и подругу, и мать, и старшую сестру одновременно. На самом деле в этом доме был лишь один человек, которого она любила – с первого мгновения, как увидела.
Это был Виллим, младший сын Монсов.
Ему было пятнадцать. Когда Розмари впервые взглянула на Анхен, ей показалось, что обычная женщина не может быть столь прекрасна, что перед ней какая-то небожительница. То же самое, только гораздо сильней, острей, значительней, она почувствовала при виде Виллима. Он возник пред ней как воплощение неземной юношеской красоты, как ангел, сошедший с небес на землю. Волшебными чарами были наделены его черные глаза, снисходительно смотревшие на маленькую нищую девчонку, которую зачем-то приютила и обласкала его сестра. Он едва замечал Розмари и не считал нужным тратить на нее даже наималейшей доли своего очарования. Она была слишком незначительна для этого. Но даже и невнимание Виллима было для девочки небесным даром. Она была еще слишком мала и незрела, чтобы чего-то хотеть, и просто наслаждалась каждым мгновением, проведенным рядом с ним. Так цветок не просит солнце светить, но выпрямляется и расправляет свои лепестки под его лучом, случайно выглянувшим из-за облаков.
Она ничего не просила – она была просто счастлива рядом с Виллимом.
Она любила его безотчетно… Она была дитя, которое любит не любовью сестры, а любовью женщины – еще не смешанной со страстью и ревностью, еще чисто и восторженно, но все же пылко и самоотверженно.
Об этом никто не знал. Розмари была слишком незначительным существом, чтобы другие обращали внимание на ее тайные мысли и чувства, тем паче что она никогда не выставляла их напоказ. По сути дела, для Анхен и других членов семьи она была чем-то вроде кошечки или собачки – вся разница в том, что это маленькое домашнее животное умело говорить, работать по дому, а еще отлично обращалось с вязальным крючком.
Ее никто не учил – крючок словно бы сам собой крутился в ее тоненьких пальчиках, создавая паутину затейливого кружева. Розмари не понимала, почему люди так удивляются и поражаются, глядя на ее изделия. Ей-то казалось, что в этом нет никакого искусства: она просто давала волю своим мыслям, совершенно не думая о том, что делает пальцами. Нитки были подобны мечтам, крючок – орудию ее фантазий, в которых она уносилась далеко от обыденной жизни, и сплетение мечтаний воплощалось в причудливых кружевных узорах.
Сначала ей в руки попадали только грубая колючая пряжа и деревянный кургузый крючок. Но Матрона Балк, старшая замужняя сестра кукуйской царицы, как-то разглядела необычайное мастерство, с которым было сплетено мягкое сиденье на табурет. Ни одна кружевница Кукуя не могла изготовить ничего подобного! Именно Матрона обратила внимание сестры на необычайный талант Розмари, подарила той тонкий костяной крючок, принесла несколько мотков ниток потоньше и попросила сплести узорчатые коврики для украшения своего дома и воротнички на ее платья. Матрона их крахмалила и украшала ими декольте. Хоть Теодор Балк и слыл государевым любимцем, все же он отнюдь не был чрезмерно богат. Да и Матрона уродилась прижимистой, но при этом любила наряжаться. Голь на выдумки хитра, говорят русские, – такой же была и Матрона.
Однако Анхен, несмотря на то что не знала счету деньгам и могла купить себе какое пожелает златотканое кружево, тоже пришла в восторг от рукоделия Розмари и запретила ей работать для кого-то, кроме нее. Розмари этим ремеслом могла бы жить припеваючи всю жизнь, однако Анхен считала, что в благодарность за приют девочка должна посвятить и жизнь, и ремесло, и умение именно ей, и только ей.
Скоро занавеси на окнах дома Монсов были окаймлены изысканным кружевом, им же украсились и скатерти, и покрывала, и наволочки, и простыни – чуть ли не каждая вещь была оплетена ручками Розмари. Иногда Анхен давала ей для вплетения в кружева золотые и серебряные нити. Они стоили баснословных денег, и бережливая Анхен требовала, чтобы Розмари отдавала ей все неиспользованные мотки, как бы мало нити в них ни оставалось. Но Розмари ухитрялась собирать даже дюймовые остатки нитей и сплетала их в одну.
Целый год она утаивала нитки от придирчивого взгляда Анхен и прятала их в тайнике, который устроила под перекладиной своей деревянной кровати. А когда их собралось достаточно много, Розмари начала плести кружевную отделку для мужской сорочки – ворота и манжет. Плела она тайком, ночами, почти вслепую, при лунном свете, который блестел на золотых и серебряных нитях, свитых с самым мягким белым шелком. Впрочем, ярче самого яркого огня светили ей любимые глаза, о которых она думала неотступно и которые всегда видела в своих мечтах. Лишь иногда днем она улучала мгновение взглянуть на свое рукоделие – чтобы убедиться: оно прекрасно, Виллим будет доволен.
Она любовалась кружевом, думая о том, как он удивится, как улыбнется ей… А может быть, наклонится к ней и коснется губами ее щеки. Она мечтала об этом и боялась этого. Ей казалось, что вот оно – то, ради чего она родилась на свет. Если бы ей предложили выбор: войти живой в Царствие Небесное или принять поцелуй Виллима Монса, а потом низвергнуться в ад, она бы выбрала второе.
Розмари не привыкла размышлять о себе, своих делах. Она была слишком мала и не умела этого делать, она стремилась к Виллиму так же просто и естественно, как к воде для питья, хлебу для еды, воздуху для дыхания. Сами мысли о нем были для нее водой, едой, дыханием… Ну что же, такова природа любви, которая пришла к ней впервые и будет идти с ней рядом всю жизнь, властвуя над ней, подчиняя себе все ее мысли, поступки, самое биение ее сердца…
И вот как-то раз она, глядя на свое рукоделие и воображая, как это мерцающее кружево обовьет белую, стройную шею Виллима – о, если бы она могла, она увенчала бы его голову царским венцом, увенчала бы его чело ангельским нимбом! – Розмари забылась настолько, что не услышала, как в комнату вошла Анхен.
Спустя мгновение кружево было в руках кукуйской царицы, а Розмари лежала на полу, сбитая оплеухой: лилейные ручки Анхен были тяжеленькими.
– Очень красиво… – пробормотала она. – И для кого ты это плетешь? И откуда взяла нитки?
Розмари молчала, уткнувшись в пол. Кулачок Анхен попал ей в глаз, и она с ужасом думала, какой ужасный кровоподтек изуродует ее лицо. Виллим… Он отвернется с брезгливостью!
Анхен встала на колени и пошарила под кроватью. Потом распростерлась на полу и заглянула под ее перекладину. Спустя минуты она легко поднялась, держа в руках холщовый мешочек, в котором лежали несколько мотков золотистых, серебристых и белых шелковых нитей. Развернула их – и засмеялась, когда на пол посыпались небольшие обрывки.
– О, мне нравится такая бережливость! – засмеялась Анхен. – Ты умница, моя девочка. Ты вязала это кружево мне в подарок, верно?
Розмари подняла голову и взглянула на нее одним глазом: второй безнадежно опух.
Она молчала.
– Вот и хорошо, – продолжала Анхен ласково, так ласково, что Розмари стало не по себе. – Потому что ты принадлежишь мне. Ты должна помнить, что мне ты обязана жизнью. А значит, вся твоя работа принадлежит мне. Не моей матери. Не Матроне. Не Филимону. И даже не… – Она хохотнула: – И даже не Виллиму. Ты это поняла?
Розмари молча смотрела на нее, но не видела: единственный зрячий глаз заплыл слезами.
– Если ты сейчас ответишь «нет», – с нежной улыбкой проговорила Анхен, – я расскажу всем в этом доме, что ты воровка, что ты крала мои нитки, плела кружево для продажи. А первому я расскажу об этом Виллиму. Он ненавидит неблагодарных воришек так же, как и я. Мы выгоним тебя вон, и ты больше никогда его не увидишь. Ты умрешь с голоду. Ты будешь скитаться бездомной до тех пор, пока не замерзнешь под каким-нибудь забором.
Розмари не слышала последних слов. Она слышала только: «Ты никогда его не увидишь».
Она кивнула, почти лишившись чувств от ужаса.
Анхен удовлетворенно усмехнулась и вышла из комнаты.
Розмари легла ничком. Холодное прикосновение досок пола успокоило пылающую голову, но не могло успокоить то странное чувство, которого она прежде не знала и не ведала, как оно называется.
Но она понимала, что теперь будет испытывать его к Анхен всю жизнь.
Пройдет несколько лет, прежде чем Розмари узнает название этому чувству – ненависть.
Она будет ненавидеть Анхен всю жизнь.
* * *
Катерине показалось, что она ослышалась:
– Ты хочешь переспать со мной?!
– Или ты оглохла, Марта? – ухмыльнулся Иоганн, распахивая свой заношенный, покрытый заплатами кафтанишко и берясь за пояс.
– Здесь… – не могла она поверить ушам. – Ты хочешь, чтобы я легла с тобой в эту грязь?
– Да уж, где тебя только не валяли, если верить слухам, которые ходили, пока ты была подстилкой у солдат! – захохотал Иоганн. – А если не хочешь ложиться, прислонись к заборчику да стань раком.
Катерина с отвращением передернулась, отпрянула, и это заставило Иоганна с ненавистью уставиться на нее:
– Ты брезгуешь мной? Смотри, будь пообходительней… А то ведь я могу донести императору о том, где была его жена нынче вечером.
Катерину пробрала дрожь, но она нашла в себе силы пренебрежительно усмехнуться:
– Ты что, сошел с ума? Тогда выйдут наружу твои дела.
– Какие еще дела? – нахмурился Иоганн.
– Да такие, что ты помог мне сбежать!
– А, это… – пренебрежительно повел плечом Иоганн.
Катерина всматривалась в его лицо, ничего не понимая. Сначала он насторожился. Потом вдруг расслабился. Он не испугался, что откроется его соучастие в побеге Катерины. Ничуть. Почему? Что все это значит?
И вдруг она поняла – что.
С каждой минутой вокруг сгущались сумерки, но Катерине казалось, что в голове ее вспыхнул некий свет, которым внезапно стали освещаться многие события нынешнего вечера. Несколько минут назад Иоганн сказал: «Нельзя открыть то, что заперто»… В самом деле! Катерине вспомнилось, как она пыталась открыть дверь старухиной каморки, а та ходила ходуном, потому что была заперта с другой стороны. Заперта на засов!
И вот вошел Иоганн. Это он отпер дверь с противоположной стороны. Ну что ж, отпер так отпер… Но почему он делал вид, что пришел к хозяйке отдать ей деньги? Почему окликнул ее? Не мог же он ожидать, что Татьяниха сидит за дверью, запертой снаружи?
Значит, он окликнул хозяйку, чтобы услышала Катерина. Услышала – и обманулась. Так и вышло. Она до того была перепугана, а потом обрадована, что даже не заметила этого множества несообразностей. Эта история с дверью… а потом темнота, почти непроглядная темнота, которая царила в старухиной каморке! В этой темноте невозможно было что-то разглядеть издали, а между тем Иоганн сразу назвал Катерину, забившуюся в темный угол, по имени. Назвал Мартой. И она была так изумлена встречей с ним, что не заметила в этом оклике ничего странного. Обрадовалась, что Иоганн не тот, кто должен ее убить… А почему, в самом деле, это был не Иоганн?
Если он должен был убить ее, тогда почему не сделал это сразу?
И тут Катерину осенило. Иоганн не убил ее, потому что ждал Виллима. Он хотел забрать у того подметное письмо.
То письмо, которое он потом сжег… Почему? Какая опасность была для него в том письме?
Да такая, что он слышал, как Виллим упомянул, что хочет отыскать того аккуратиста, который выманил его в этот дом своим письмом…
А ведь своим почерком Иоганн был славен еще в былые годы! Вот почему он поспешил сжечь письмо. Чтобы к нему никто не нашел дороги. Чтобы его никто не заподозрил.
Но неужели… неужели сам Иоганн задумал эту ужасную интригу? Нет, он был слишком недалек… Он не мог быть так хитер! Он всегда, всю жизнь, сколько его знала Катерина, был либо игрушкой в чужих руках, либо действовал по первому побуждению. Вот и нынче вечером. Сначала, повинуясь чужой, недоброй воле, он отправил Виллиму письмо и пришел было убить Катерину. Потом, повинуясь жажде денег и страху перед Петром, помог ей скрыться. А теперь вдруг, побуждаемый похотью, забыл обо всем на свете: и об интриге, и о спасении.
– Иоганн, одумайся, – горячо начала Катерина. – Не дури. Спаси меня! Пойдем, выведи меня отсюда!
Но он уже ничего не соображал. Точно таким же – с побелевшими, безумными глазами – Катерина видела его давным-давно в кирхе… А потом появился разгневанный пастор Глюк. И еще раз, когда она жила в палатке Меншикова и Иоганн явился требовать денег, тогда его пришлось прогнать сквозь строй, чтобы остановить.
Катерина понимала, что больше не сможет ничего добиться от него словами. Он просто не слышал их! Кинулся к ней, набросился, пытаясь повалить…
Но это было не так просто. Маленькая, но крепкая, Катерина удержалась на ногах и с силой толкнула Иоганна:
– Пошел вон, дурак!
Повернулась – и кинулась по улочке, повыше подбирая юбки.
Иоганн чуть не упал навзничь, но все же устоял и кинулся за Катериной вновь. Она не могла бежать так быстро, как он, ноги вязли в грязи. И вот Иоганн опять налетел, облапил, пытаясь повалить…
Катерина не давалась. Тогда Иоганн с силой начал гнуть ей голову, пытаясь заставить ее наклониться, потащил к забору. Она поддалась было, сделала вид, что покоряется, но лишь только хватка его ослабела, как она разогнулась, развернулась и оттолкнула Иоганна с такой силой, что он покачнулся.
И тут ноги его скользнули, он начал заваливаться на спину, протягивая руки вперед и снова собираясь схватиться за Катерину. С криком она толкнула его сильней – и Иоганн упал спиной на торчащий из плетня кол.
Раздался хрип, треск – и Катерина увидела этот кол торчащим из его груди. Иоганн несколько раз дернулся и затих.
