Текст книги "Юсуповы, или Роковая дама империи"

Автор книги: Елена Арсеньева

На Невском нас приняли за гулящих и начали к нам цепляться, но мы говорили по-французски: «Nous sommes occupйs!», мы, мол, заняты – и шли себе дальше. Я слышал в разговорах взрослых про роскошный ресторан «Медведь». А вот и он! Мы вошли в своих манто, сели за столик и заказали ужин с шампанским. Было ужасно жарко, да еще на нас смотрели со всех сторон. Какие-то офицеры прислали записочку – приглашали в кабинет, отужинать приватно. Мы ужасно веселились, особенно после того, как выпили шампанского. Ох, как нам ударило в голову! Я принялся размахивать бусами, забрасывал их на головы соседей, словно аркан. Нитка лопнула, жемчуг раскатился по полу. На нас таращились с превеликим изумлением. Пора было давать деру. Но тут подали счет… А у нас ни гроша! Пришлось отправиться в кабинет директора и назваться. Он оказался человеком благородным, всего лишь похохотал над нами и велел позвать для нас извозчика, которому сам же и заплатил.

Когда мы вернулись, дом был заперт: родители уже легли спать, не ведая о нашей проделке. Я встал под окном и принялся звать своего слугу Ивана. Тот едва не помер от удивления и со смеху, увидав нас! Мы тихонько вошли, надеясь, что все останется шито-крыто, но наутро отец получил счет от директора «Медведя» – и остатки жемчуга. Отец, в отличие от прочих, отнюдь не веселился. Меня и Володю заперли на десять дней по комнатам, потом я несколько лет его не видел.

Но так было положено начало переодеваниям. Поэтому я был вполне готов к маскараду в «Опера». Но сначала мы с братом зашли в театр на бульваре Капуцинок. Уж не помню, что там давали, только зал был полон парижского бомонда. Однако нам нашлись места в первом ряду партера. И вдруг я почувствовал чей-то взгляд. Покосился – какой-то немолодой субъект из литерной ложи не сводит с меня лорнет. Приглядевшись, я узнал… короля Эдуарда VII, который так и строил мне глазки… то есть не мне, а той красотке, которою я вырядился. Брат, который в антракте ходил курить, вернулся и со смехом рассказал, что какой-то «милорд» от имени короля осведомлялся, как зовут очаровательную спутницуНиколая. Вот это была победа так победа! Какая женщина может похвалиться, что с одного взгляда покорила короля Англии?!

После наших парижских приключений мы воротились в Россию, но угомониться не могли. Я имел звучное сопрано, я всегда прекрасно пел, и не только мои любимые «Кирпичики», которые пою и сейчас, когда мне худо или когда мне просто хочется порадовать друзей и вспомнить молодость… Ах, как я люблю эту песню! Не ту мещанскую пошлятину, какую из нее сделали большевизаны, а тот задушевный городской романс, каким «Кирпичики» были в самом начале ХХ века:

 
На окраине стольного города
Я в убогой семье родился,
Горе мыкая, лет пятнадцати
На кирпичный завод нанялся.
 
 
Было трудно мне время первое,
Но зато, проработавши год,
За веселый гул, за кирпичики
Полюбил я кирпичный завод.
 
 
На заводе том кралю встретил я,
Лишь, бывало, заслышу гудок,
Руки вымою и лечу я к ней
В мастерскую, в условный куток.
 
 
Каждую ноченьку мы встречалися,
Где кирпич образует проход…
Вот за кралю ту, за кирпичики
Полюбил я кирпичный завод.
 

Когда мы вновь приехали в Россию, Николай решил, что мой талант зарывать в землю – большой грех, а потому мне следует выйти на сцену «Аквариума» – самого шикарного петербургского кабаре. Николай был знаком с директором и предложил ему прослушать приехавшую из Парижа шансонетку с модными куплетами.

Надо полагать, и без объяснений понятно, что этой шансонеткой был я.

На другой день я явился к директору в сером жакете с юбкой, чернобурке и огромной шляпе, спел ему свой репертуар – и был немедленно ангажирован на две недели. Директор пришел в восторг от моего пения!

Поленька, возлюбленная Николая, смастерила мне хитон из голубого тюля, затканного серебряными нитями. На голову я надел плерезы из синих и голубых страусовых перьев. Туалет дополняли матушкины бриллианты.

Три звездочки, разжигая интерес публики, значились на афише вместо имени «парижской этуали». И вот я на сцене. Прожектора ударили по глазам, но еще сильнее слепил меня ужас. Голос пропал, да и вообще я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. А тем временем оркестр начал играть «Райские грезы», но мне чудилось, что музыка доносилась издалека. Из зала послышались несколько жалких хлопков. Похоже, кто-то хотел меня подбодрить. Кое-как раскрыв рот, я пропел романс. Встречен он был весьма прохладно. Но я запел снова, снова, я осмелел, разошелся… хлопали все громче, и наконец грянула овация. Я трижды выходил на бис!

На меня сыпались цветы и поздравления. Сбежав в мою уборную, мы с Николаем и Поленькой помирали со смеху, в то время как за дверью бесновались поклонники с букетами и конфетами. Среди этих кавалеров были офицеры, которых прекрасно знал Феликс Юсупов… но сейчас я был французской шансонеткой. Ужасно хотелось проверить, удастся ли заморочить им головы, однако брат запретил, а взамен повез к цыганам, где я пел под гитару то в образе певички, то в своем.

Шесть вечеров в «Аквариуме» пел я вполне благополучно. А на седьмой все кончилось. В ложе появились друзья наших родителей. Они сначала обратили внимание на матушкины бриллианты, а потом узнали меня.

Грянул скандал. Домашняя сцена разыгралась ужасная. Николай уверял, что это он меня искусил. Он пытался меня защитить, но досталось обоим. Друзья родителей были люди благородные и поклялись молчать. Вот так и погибла карьера француженки-шансонетки, не успев начаться!

Однако игр с переодеванием я не бросил. Больно весело было.

Вдобавок ко всему в Петербурге, в Париже, как прежде в Лондоне, модны стали маскарады. В нашей семье всегда любили рядиться, костюмов у меня велось множество! Помню, какой фурор произвел я на маскараде в парижской Опере, когда явился в одеянии кардинала де Ришелье, в точности повторив портрет кардинала кисти Филиппа де Шампеня, от мантии до изображенных вместе с кардиналом увешанных золотом негритят.

На одном из маскарадов изображал я Ночь. На мне было черное платье в блестках и диадема с бриллиантовой звездой. Надо сказать, что Николай всегда меня сопровождал, зная мою взбалмошность. В крайнем случае он посылал со мной двоих доверенных друзей, посвященных в нашу тайну.

Так вышло, что поехали мы с ним в тот вечер вдвоем, да Николай принялся любезничать с какой-то маской – и забыл обо мне. А в то время некий гвардеец, прославившийся своим волокитством, принялся за мной ухаживать и позвал ужинать в «Медведь». С ним были еще приятели. Со смехом припомнив детские шалости в этом ресторане, я согласился, не думая об опасности. Впрочем, меня всегда пьянила опасность!

В ресторане четверо моих кавалеров мигом потребовали кабинет, позвали цыган, хлынуло потоком шампанское… Через некоторое время господа ринулись ко мне, возжаждав провести ночь с Ночью. Я начал драться, изо всех сил стараясь не выходить из образа дамы. И тут кто-то из них сдернул с меня маску! Не дав им опомниться и узнать меня, я схватил шампанскую бутылку и швырнул в зеркало. Раздался звон разбитого стекла, и, воспользовавшись мгновенным замешательством офицеров, я ринулся к двери – и только меня и видели! К счастью, у подъезда всегда стояли извозчики. Я вскочил в одну повозку и крикнул адрес Поленьки. И только теперь почувствовал холод. Глянул – батюшки, да ведь я позабыл в кабинете соболью шубу!

Что было делать? Не возвращаться же!

– Гони! – крикнул я. Извозчик пустил лошадку рысью, косясь на полуодетую красотку, которая то зубами стучала, то хохотала взахлеб… вспоминая, что она, то есть он, то есть я – мужчина и сын уважаемых родителей. От осознания, что нарушаю я все мыслимые запреты, было мне и весело, и жарко.

Зеркало в «Медведе» я расколотил напрасно – меня успели узнать. Болтать во всеуслышание господа офицеры не стали, опасаясь, как бы их не заподозрили в неприличных пристрастиях к мужчинам, однако слушок о моих переодеваниях все же пополз. И дополз до отца, которому мое поведение и так поперек горла стояло. И вот однажды поговорил он со мной «по-отечески», назвал меня позором семьи, будущим каторжником – и это еще самый мягкий из отпущенных мне «комплиментов». Когда он выгнал меня вон, то вслед за мной так хлопнул дверью, что картина упала со стены!»

Читаю обо всем этом и диву даюсь, что меня это от Феликса никак не отвращало. Вот уж воистину выходило – не за чтополюбила я его, а вопреки!

Разве удивительно, что мои родители засомневались в последнюю минуту, надо ли меня ему отдавать? Разве удивительно, что колебалась бабушка? Отнюдь не красота, деньги или еще какие-то достоинства Феликса заставили ее уступить. Во-первых, Дмитрий спохватился и взял назад почти все свои обвинения. Да, у него хватило благородства сделать это, благодаря его поступку он остался нашим другом на всю жизнь. Но все же неприятный осадок от его наговоров не мог не сохраниться. И тем не менее моя бабушка согласилась на наш с Феликсом союз. Слишком с большим скандалом были бы связаны отказ и расторжение помолвки накануне всеми ожидаемой свадьбы. А поскольку это произошло бы в императорской семье, скандал был бы во много раз больше, чем случись такое в семье обыкновенной. Это не могло не отразиться на моей репутации. Кроме того, бабушка знала мой характер и понимала, что я не скоро приду в себя после такого афронта. Я еще больше замкнусь в себе, найти мне жениха будет весьма трудно. Она считала, что мне, с моими нервностями, с неровностями натуры, нужно поскорей выйти замуж, отдалиться от матери и отца, беспорядочная жизнь которых не могла не оказывать на меня влияния. Что и говорить, мне, да и всем нам, вряд ли шло на пользу то, что maman имела привычку разбрасывать свои дневники и письма в самых неожиданных местах, так что все, кому не лень, могли сунуть туда нос. Помню, у моего брата Федора (а он был тремя годами младше меня, и я была с ним более дружна, чем с другими моими братьями) началась ужасная истерика, когда он однажды наткнулся на дневник maman и прочитал:

« 15 июня 1908 года, Биарриц.

Ездили с F. в Фонтенбло. Вернулись по другой дороге и остановились выпить чаю в каком-то маленьком кабачке в лесу – я даже названия не помню – очень там было чистенько, приятно и просто. Очень много и очень хорошо говорили мы по душам – как это все было трогательно, и разговор, и он. Кошмар, как мне жаль его – ведь он так меня любит, и ему в самом деле невыносимо тяжко расставаться со мной… И мне больно, больно, что все это произошло, и неловко за него, и досадно, и жаль его… Он постоянно твердил: «You are the love of my life!» [6]6
  Вы любовь моей жизни! (англ.)


[Закрыть] , и я знала, чувствовала, что так оно и есть…

16 июня 1908 года, Гатчина.

Мы так много хотели сказать друг другу, но никак не могли – и грустно было, грустно! Наш поезд отправлялся в 1.50, и мы приехали буквально за пять минут. Я ехала вместе с F., Сандро был с ней – мы с ними так и простились в автомоторе, ни F., ни она не вышли нас провожать, все согласились, что так лучше, – ужас, кошмар, до чего было печально, никакими словами не выразить, мы еле-еле сдерживали слезы.

Однако в вагоне we gave went to our feekings [7]7
  Дали волю своим чувствам (англ.).


[Закрыть] и оба плакали! Мы с мужем во всем признались друг другу – мне он все простил, мой милый друг жизни, но и сам признался в чувствах к ней …»

А между тем все это случилось в Биаррице, я уже писала, все разворачивалось на наших глазах, но мы были слишком малы и глупы, чтобы осознавать происходящее. А потом вот так прочитать… Это производило очень сильное впечатление! Или еще вот это, уже запись сделана в Ай-Тодоре, и снова все происходило у нас на глазах:

« 13 ноября 1911 года, Ай-Тодор.

Тоска невыносимая, и я очень annoed [8]8
  Огорчена (англ.).


[Закрыть] . F. говорит, что ему пора ехать, he hates it here [9]9
  Все ему здесь ненавистно (англ.).


[Закрыть] – все окружающее и вообще все его раздражает невыносимо. Я понимаю, но уговариваю подождать, ведь мы все едем через неделю, и я уговариваю его ехать с нами. О нас с ним уже начали сплетничать – F. это чувствует, хотя я ему не жаловалась. Как грустно, что он приехал в такое время, когда все тут собрались! Конечно, это неосторожно с нашей стороны, но все же разве это справедливо, что мы не можем иметь кого хотим?»

Понятно, кого maman называла F. – мистера Фэна…

Мы не могли жалеть родителей в невозможности исполнения их желания «иметь кого они хотят»– мы жалели себя, мы озлоблялись против них, а главное, заражались их нигилизмом по отношению к семейной жизни! И от этого мои братья – особенно Андрей и Федор – были ну прямо дикие, озлобленные, с ними сладу не было… только Федору Андреевичу Виноградову, за которого потом вышла моя Котя, Екатерина Леонидовна, с великим трудом удалось с ними поладить.

Причины их дикости, озлобленности, причины моей угрюмости моя дорогая бабушка понимала и очень опасалась, что я больше не захочу выходить замуж, если это сватовство разладится!

Итак, ее заступничество за Феликса сыграло свою роль, и мой отец больше не спорил – он даже припомнил, что, когда увидел маленького Феликса, пожалел, что тот не его сын, настолько мальчик был пригож. Ну вот теперь он стал-таки его сыном! Припомнилась, конечно, отцу и юношеская его любовь к Зинаиде Николаевне. Так или иначе, недоразумение было улажено, настал день нашей свадьбы.

А сейчас я приведу еще одну цитату, но уже не из записок Феликса. Мой муж, я уже говорила, был великим забавником и любил пошутить. Однажды он выкрал у камер-фурьера Аничкова дворца его журнал, где, в свойственной документам такого рода лапидарности, был изображен прием по случаю нашей свадьбы, и списал для меня эту страницу, после чего вернул журнал камер-фурьеру, прекрасно понимая, что того может ожидать наказание за утерю сего документа. Как-то так вышло, что, даже после наших многочисленных переездов и потерь, когда терялись очень важные вещи и документы, сия незначительная страничка сохранилась среди личных бумаг Феликса, и я наткнулась на нее, когда разбирала их после его смерти.

Сейчас эти сухие строки кажутся мне прекрасней самых красочных описаний нашего венчания:

«Февраль 1914 года, Аничков дворец, Петербург.

Дамы были приглашены в длинных, с полувырезом платьях, без шляп; кавалеры: военные в парадной, гражданские в праздничной форме. На эту церемонию по разосланным от обер-гофмаршала пригласительным билетам согласно спискам, представленным конторою Двора Великого князя Александра Михайловича и князем Юсуповым графом Сумароковым-Эльстоном Старшим, гости приезжали к 14.30 в Аничков дворец (количеством до 600 персон). Особы императорской фамилии приезжали к 14 часам 50 минутам к собственному подъезду и проходили в Красную гостиную. В 14.30 дня в Аничков дворец из Царского Села приехали Государь император и Государыня-императрица Александра Феодоровна с Великими княжнами: Ольгою, Татьяною, Марией и Анастасией.

В 14.45 дня в парадной карете, запряженной цугом четверкою лошадей с форейтором, приехала в Аничков дворец невеста, княжна Ирина Александровна, с родителями – Великим князем Александром Михайловичем и Великой княгиней Ксенией Александровной и братом, князем Василием Александровичем. С собственного подъезда княжна Ирина Александровна с родителями проследовала в Красную гостиную, где Государь император и вдовствующая Императрица Мария Феодоровна благословили невесту к венцу. Жених, князь Феликс Феликсович Юсупов, прибыл на собственный подъезд Дворца, откуда проведен был в церковь. В церкви собрались по особому списку (особы, приглашенные на бракосочетание и не указанные в этом списке, во время венчания оставались в залах Дворца). В 15 часов гости шествовали из Желтой гостиной, через танцевальный зал и приемные комнаты в церковь Дворца. Венчание совершили настоятели церквей Аничкова дворца отец Вениаминов и Николо-Морского собора – отец Беляев».

Осталась всего одна порванная страничка, что-то там было о бале и об ужине, да затерялись эти записи.

Что помню о своей свадьбе я? О, многое… Но сейчас охота мне рассказать вот что. Моя мать дала мне фату самой Марии-Антуанетты. Это было великолепное, изысканно пожелтевшее от времени кружево. В ней венчалась сама maman. Сейчас, оглядываясь на происшедшее, вижу в этом подарке очень печальный смысл… Впрочем, уже и тогда он поразил меня самым неприятным образом, ибо участь несчастной королевы всем известна. Кроме того, необходимость венчаться в этой фате уязвила мое самолюбие и лишний раз напомнила о том, что я – всего лишь княжна императорской крови, а не великая княжна. Они-то венчались все в фате и драгоценностях русской императорской короны, а я – точно бедная родственница – в обносках чужестранной казненной королевы!

В то время я даже не думала, что, раз моя мать в этой фате венчалась, она ей обносками не казалась. Но ведь она венчалась как великая княжна!

Феликс и мой свекор, князь Юсупов-старший, отлично все поняли и решили меня утешить. Свадебным подарком от жениха стала тиара из платины, горного хрусталя и алмазов. Это было изделие ювелирного дома Cartier – красоты необыкновенной! Чудилось, тиара сделана изо льда, она чудесно мерцала благодаря сочетанию подвесок из горного хрусталя и линии бриллиантов, к которым подвески крепились, а венчал тиару алмаз более чем в три с половиной карата величиной.

Изысканность изделия поразила меня. Феликс рассказал, что мотивом рисунка при огранке послужило оформление печатных книг эпохи Возрождения.

К несчастью, при бегстве из России спасти эту тиару, как и множество, множество других украшений, нам не удалось, сколько ни старался Феликс, который даже ездил ради этого из Крыма в Петроград в 18-м. В 1925 году большевики нашли в доме князей Юсуповых на Мойке тайник с этими сокровищами и присвоили их.

Но вернусь к моему венчанию. Конечно, вид этой тиары был способен утешить самое тщеславное сердце, а мое вовсе не было таковым. К тому же в это время в Россию вернулась Машуня, Мари, Мария Павловна, бывшая принцесса Шведская, которая уже развелась со своим нелюбимым мужем. Она присутствовала при моем одевании и утешила меня, необычайно смешно рассказав о том, как венчалась сама. С удовольствием запишу здесь эту историю, которая излечила меня от мелочной зависти к обряду венчаний великих княжон.

Мари говорила, что для великой княжны день ее вступления в брак – это прежде всего церемония, а уж потом – торжество. И это была самая нудная на свете церемония, которую пришлось выдержать в своей жизни Мари! День свадьбы начался завтраком с императором и императрицей – ведь Николай Александрович был кузеном Мари, правда, гораздо старше ее, так что она росла вместе с его детьми, своими племянницами. Потом невеста отправилась одеваться. Серебряная парча ее подвенечного платья была такой толстой, что казалась негнущейся. После того как отец и тетушка благословили Мари, она отправилась в Большой дворец: именно там, согласно этикету, следовало завершить церемониальный туалет.

Если идти по полу в своем парадном платье невеста еще как-то могла, то по лестнице ей помогли подняться слуги – парча не давала согнуть колени! Мари ввели в одну из парадных гостиных. В центре находился туалетный столик, украшенный кружевами и лентами. И этот столик, и золотые безделушки на нем некогда принадлежали императрице Елизавете Петровне. На столике лежали драгоценности императорской казны, которые великие княжны надевали в день свадьбы. Была здесь и диадема самой великой Екатерины с баснословным розовым бриллиантом посередине. Была маленькая темно-красная бархатная корона, усыпанная бриллиантами. Все это предстояло надеть Мари, а еще – бриллиантовое ожерелье, браслеты и серьги. Украшения были массивные, тяжелые – особенно серьги в виде вишен, которые тотчас же начали немилосердно оттягивать уши Мари. И еще предстояло надеть фату, и прикрепить шлейф, и накинуть на плечи горностаевую мантию! Когда Мари прежде случалось видеть бракосочетание которой-нибудь из великих княжон, ее смешило, что невесту ведут под руки фрейлины, словно она была не юная девушка, а немощная старушка. Только теперь она поняла, что любая немощная старушка уже давно рухнула бы под тяжестью навьюченных на нее нарядов и ценностей! Юная девушка еще была в силах удержать их на себе, не согнувшись вдвое, но сделать хоть шаг самостоятельно – о, это было нелегко! Даже при том, что мантию и шлейф несли гофмейстер и два пажа. Когда император вел Марию к алтарю, она втихомолку радовалась, что он такой сильный, хоть и невысок ростом. Потом ее опускали на колени и снова поднимали на ноги пажи и шаферы. Она так побледнела во время венчания, что ей дали нюхательную соль. В это мгновение она не думала ни о прошлом, ни о будущем, да и слова священника пролетали мимо ушей… Прежде всего потому, что Мари чудилось: мочки ее ушей оттянуты этими кошмарными серьгами чуть ли не до плеч, и все это видят!

Наконец церковная церемония была окончена. Миновала и полуторачасовая обязательная мука – прием поздравлений. И наконец-то можно было снять тяжелую мантию!

Все уселись за праздничный стол. Мари настолько устала, что, не обращая внимания на императора, который сидел слева от нее, вынула из ушей эти пыточные устройства – серьги – и повесила их на край бокала с водой. Император тихонько хихикнул, но Мари было уже не до этикета. Сразу стало так легко! Правда, салфетка беспрестанно соскальзывала с ее парчового платья на пол, так что пажу приходилось то и дело нырять за ней под стол. Император забавлялся от души!

А затем начался церемониальный полонез, который не менялся с екатерининских времен. Эта традиция соблюдалась настолько тщательно, что в углу бального зала стоял карточный столик с заж-женными свечами: ведь Екатерина Великая во время скучноватых церемоний любила перекинуться в картишки с самыми именитыми гостями.

Мари танцевала сначала с императором, потом с эрцгерцогом Гессенским, отцом императрицы, затем с наследным принцем Румынии. Каждая пара делала три тура по залу и при каждом новом круге менялась партнерами, причем кавалеры кланялись, а дамы приседали. Реверанс перед императором следовало делать особенно глубоко. Вот это было испытание… Мари казалось, что ее качает из стороны в сторону под тяжестью парчи, и она втихомолку надеялась, что зрители примут эти невольные движения за какие-нибудь новые па полонеза. И серьги снова оттягивали уши до плеч!

Когда официальная часть свадьбы закончилась и Мари с помощью камеристки переодевалась в новый жемчужно-серый костюм и маленькую шапочку, у нее отчаянно болела голова, а на плечах остались две глубокие красные вмятины от швов парадного платья…

Вот что рассказала мне Мари. Ну а свадьбу моей матери я уже описывала со слов отца. Невеста тогда тоже изнемогала под тяжестью традиционных украшений: диадемы с большим розовым алмазом, короны из крупных бриллиантов и мантии. Как уверял мой дядя, великий князь Константин Константинович, в церемониальном наряде она казалась еще меньше ростом, хотя и так была маленькая!

К добру или к худу, моя одежда была гораздо проще одеяний великих княжон: платье из satin blanc с серебряной вышивкой и длинным шлейфом. Я, конечно, хотела надеть шифон, который как раз тогда сделался моден, но мой любимый летящий силуэт, который я предложила в качестве фасона, сочли недостаточно торжественным, а Надежда Ломанова, шившая мой туалет (она не признавала выкроек и делала свои прелестные платья, обернув даму лоскутом ткани, прямо на ней, точно подгоняя по фигуре), безапелляционно заявила, что эти «обвисшие, бесформенные» силуэты никогда не смогут entrer en vogue. Много лет спустя мне удалось доказать, что это не так: именно этот силуэт произвел истинный фурор на премьерном показе нашего дома моды «Ирфе» в Париже и стал истинной ligne а la mode, то есть модным силуэтом!

…Грустно было мне в 25-м году побывать на показе мод в Париже, на котором были представлены изделия советской кутюрье Ломановой… Не могу сказать, отчего осталась она в России, отчего не уехала, – наверное, надеялась на лучшее. «Лучшее» состояло в том, что она не единожды бывала арестована большевиками, а когда ее коллекцию привезли в Париж, саму Надежду Ломанову сопровождать модели не пустили. Большевики опасались, видимо, что она сбежит. Я бы, например, на ее месте так и поступила бы, тем паче что Ломанова еще до революции была хорошо знакома со знаменитым французским кутюрье Полем Пуаре и на его поддержку могла бы рассчитывать. Да и мы с Феликсом помогли бы ей, хотя, сказать правду, оба не могли сдержать сардонических улыбок, видя на выставке безумную коллекцию ее украшений из хлебного мякиша и газетной бумаги да платьев из мешковины. К слову сказать, силуэтов настолько бесформенных, что дальше некуда. Французы, при всей своей консервативности и буржуазности, теряют головы от малейших признаков оригинальности, поэтому большевики получили первый приз! Оскорбительный нонсенс, хотя, возможно, это был дар Пуаре (он входил в состав жюри) его бывшей подруге. С другой стороны, возможно, жюри этак тонко подчеркнуло, что лучшего, чем носить дерюгу, советские люди недостойны? Соглашусь с ними… Тех, кто допустил революцию, тех, кто принял эту власть и сжился с нею, мне невозможно понять и простить!

Не к месту, конечно… Но вдруг вспомнилось, как еще в 1905 году отец вдруг явился страшно взволнованный и сообщил, что для него Россия умерла. Это было во время первой русской революции, когда его же собственные моряки с крейсера «Алмаз», которым он командовал, пожелали взять его в заложники, иначе грозили открыть огонь по Петербургу. Император не мог, конечно, члена фамилии выдать безумной черни, но и противиться открыто опасался. Он предложил отцу выйти в отставку, однако тот этого не вынес бы и дипломатично уехал с нами, с семьей, за границу, в Биарриц, благо мы с Андреем были тогда ужасно больны скарлатиной. Эта поездка стала почти роковой для отношений моих родителей, между прочим. Там отец встретился с Марией Ивановной и maman со своим Фэном!

Впрочем, вернусь к торжественному дню моего венчания.

Феликс купил мне в Париже бриллиантовую цепочку с розовой жемчужиной – чудо красоты! Бабушка подарила чудную брошь с жемчугом и бриллиантами. Родители – сапфировое колье и мамин собственный изумрудный кулон, потом еще брошку с рубинами и бриллиантами и тремя жемчужными кисточками и небольшое бриллиантовое колье. Мой дядя Никки и тетушка, которой пришлось сменить гнев на милость, склонившись перед мнением вдовствующей императрицы, подарили два ряда чудесного жемчуга, который мне всегда очень нравился. Я была в восторге, тем паче что мои родственники, ссориться с которыми я бы ни за что не хотела и которые были мне очень дороги, ничего плохого не говорили, а наоборот, вспомнили, как меня в детстве называли Бэби Рина и как они меня всегда любили. А дядя Никки рассказал, что всегда сравнивал меня и Олю и радовался, что «наша толще». Вообще все в тот день, когда мы ездили к ним в Царское за благословением, очень расчувствовались.

Феликс, разумеется, не мог не начудить. Император спрашивал его, что подарить на свадьбу. Государь хотел предложить ему должность при дворе. Но Феликс ответил, что для него лучшим свадебным подарком будет привилегия сидеть в театре в императорской ложе. Когда передали дяде Никки этот ответ, он рассмеялся и согласился.

Церемония в Аничковом дворце очень отличалась от общепринятой – прежде всего той свободой, которую ощущали все приглашенные благодаря изысканному гостеприимству моей дорогой бабушки. Когда старенький лифт, в котором Феликс, одетый в черный редингот с шитыми золотом воротником и отворотами, отдельно поднимался в часовню, застрял на полпути, вызволять его отправились не только служители, но и императорская семья, и чуть не половина гостей. Говорят, все очень веселились (кроме Александры Федоровны, которая держалась в стороне). Мне, к сожалению, пойти туда не было дозволено – более того, меня не известили о случившемся, и я никак не могла понять, отчего Феликс опаздывает. Думаю, все невесты, которым приходится пережить опоздание женихов на свадьбы, испытывают схожие чувства… Гоголь оказал им дурную услугу, потому что тайный призрак Подколесина, выпрыгнувшего в окошко накануне венчания, тревожит их непрестанно! Котя (конечно, она была на моей свадьбе, несмотря на то, что уже не служила у нас, а жила на положении замужней дамы) изо всех сил меня успокаивала, а когда Феликс появился, сказала: «Ну совсем как у Толстого!» Но я ее тогда не поняла.

К стыду своему, я прочла «Анну Каренину» довольно поздно, лет в тридцать пять, и, когда читала о том, как парадная рубашка Левина оказалась уложена в багаж, как долго ее оттуда доставали, и как «ни жива ни мертва» была Кити, пока жених не прибыл, наконец, в церковь, и как сказала Левину, мол, думала, что он сбежал, я очень веселилась и умилялась, вспоминая свою свадьбу и слова моей Коти.

Я так переволновалась из-за опоздания Феликса, что ноги у меня заплетались, когда mon oncle император Николай Александрович повел меня к алтарю, и, хоть я очень хотела первой ступить на тот розовый шелковый ковер, который расстелил священник, чтобы, по обычаю, по нему прошли жених с невестой (считается, что в доме будет главенствовать тот, кто первым ступит на этот ковер), но запуталась в шлейфе, и Феликс оказался проворней. Впрочем, думаю, в нашей жизни ничего не изменилось бы, ступи на ковер первой я, ибо мне все равно не удалось бы опережать моего мужа ни в поступках, ни в фантазиях, ни в грехах, ни в добродетелях.

В тот день я очень устала – прежде всего, конечно, от волнения. Отчего-то я непрестанно думала о предстоящей ночи… Страшилась ее до дрожи зубовной! Но вот церемония закончилась, мы переоделись и отправились на вокзал. Брачная ночь должна была пройти в поезде, который повезет нас в Париж и дальше, по маршруту нашего свадебного путешествия.

На вокзале была огромная толпа родных и друзей, но когда поезд тронулся и миновал перрон, мы с Феликсом, все еще смотревшие в окно, увидели одинокую фигуру, стоявшую вдали от всех, на самом краю перрона. Поезд промчался, фигура исчезла. Мы все еще смотрели в окно, боясь взглянуть друг на друга, потому что сразу узнали Дмитрия.

Наконец Феликс обнял меня и прошептал:

– А все же я достался вам, Ирина.

В это самое мгновение я подумала:

«А все же я досталась вам, Феликс!»

Впрочем, неважно. Оба – он и я – мы не достались Дмитрию, это главное.

Потом дружба моего мужа и Дмитрия Павловича возобновилась, они были связаны одним ужасным историческим обвинением. В ту пору меня это мало волновало, куда больше меня волновало бы, если бы они вновь оказались связаны любовными отношениями, но ничего не знаю на сей счет наверное, хотя слухи ходили всякие…