Текст книги "Клад вечных странников"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Боже мой, Феденька… – прошептала она, прижимая руки к сердцу.

Мальчик удивился. Он никакой не Феденька. Федором звали его дядьку, старшего брата отца. Дядька жил во Владивостоке. Как могла бабушка их перепутать?

И тут Антонина Васильевна столкнула его с порожка, а сама начала отрывать брусок от пола.

Он шатался и ходуном ходил, но все-таки держался еще крепко.

– Баба, ты что? – испуганно спросил мальчик, трогая ее за плечо.

Антонина Васильевна отвела со лба разлохматившуюся седую прядку и села прямо на пол.

– Слушай, пошарь в сараюшке, не оставили мы какую-нибудь железяку, которой можно поддеть порог?

Мальчик часто моргал, глядя на нее и ничего не понимая.

– Там было кое-что спрятано, под порогом, – объяснила бабушка, и мальчик увидел, что у нее дрожат губы. – Давно… еще до войны. А я совершенно забыла об этом! И давай скорее, а то смеркается.

Мальчик вылетел из дома как на крыльях. Клад! Под порогом спрятан, конечно, клад! Да он как минимум сто книжек прочитал о таких случаях!

Что же там? Сокровища? И кто их зарыл? Пираты, будто у Стивенсона? Хотя пираты в Нижнем Новгороде – это вряд ли… Тогда это может быть клад Стеньки Разина!

Он вбежал в сараюшку и сразу ринулся к кучке угольной пыли – все, что осталось от солидного запаса топлива. Одно хорошо в новой квартире – топить печку не надо, а значит, не надо в мороз разбивать смерзшиеся угольные комья тяжелой кочергой. Ее, эту кочергу, так все ненавидели, что не взяли с собой в новое жилье. Даже отец, который подобрал все старье и нашел ему место в гараже, не польстился на кочергу. И вот сейчас старушка пригодится.

Мальчик вырыл ее из-под старого, заплесневелого матраса и, размахивая, словно штандартом, ринулся обратно в дом.

Бабушка улыбнулась при виде него и молодо вскочила:

– Ну, приступай!

Мальчик неумело толкал кочергу в зазор между порогом и полом.

– Дай-ка я, – сказала Антонина Васильевна.

Они поочередно орудовали кочергой, и вот наконец-то порог со скрипом отвалился, а из пола вылезли два длинных, толстых гвоздя.

– Вот это да! – с уважением сказал мальчик. – Вот это гвоздищи! Это костыли, а не гвозди.

Бабушка засмеялась странным, всхлипывающим смехом.

– Ну, Федька… – сказала она непонятно. – Ах ты, милый мой, родненький…

И, склонившись над темным, пахнущим сыростью провалом, извлекла оттуда что-то заплесневелое, черное, бесформенное. Толстый дождевой червяк тяжело шлепнулся на пол и тотчас заюлил к обжитому местечку. Разбежалась парочка мокриц.

Мальчик брезгливо передернулся, но тотчас вспомнил о кладе и решительно приблизился к бабушке, которая орудовала кочергой, разворачивая заплесневелую обертку.

Это была старая-престарая клеенка, вся потрескавшаяся, узор ее обратился в крошево, но вот в складках мелькнуло что-то темное, и мальчик затаил дыхание.

Шкатулка с драгоценностями!

Казалось, в комнате стало еще темнее, когда Антонина Васильевна, наконец, развернула клеенку и достала черный ящичек, похожий на гроб.

Потом выхватила из кармана носовой платок и заботливо обтерла шкатулку.

– Как странно, – пробормотала изменившимся голосом. – Прошло столько лет, столько лет… а она даже не отсырела, не заплесневела. Что же это за дерево, интересно знать? Может, лиственница?

– А разве бывает черная лиственница? Это, наверное, сандал. Черный сандал, его же так и называли – черное дерево, – прошептал мальчик, осторожно, одним пальцем прикасаясь к заветному ларцу.

Конечно, размеры шкатулки его разочаровали. Ну сколько сокровищ можно упрятать в деревянном ящичке, который вполне умещается в кармане? Хотя, с другой стороны, горстка алмазов или изумрудов сюда как раз войдет.

– Открой, – попросил зачарованно, проводя пальцем по граням крышки.

– Попробуй сам, – сказала Антонина Васильевна, чуть улыбаясь.

Странно… Он видел линию, где крышка смыкалась с основанием шкатулки, он видел маленький замочек, но, как ни старался, не мог поднять крышку.

Замок с секретом! Классно!

– Ну скажи, как открыть? – наконец сдался внук.

Бабушка медленно покачала головой:

– Не знаю. И Федя тоже не знал… Так и не узнал никогда.

– Так это дядя Федя ее сюда спрятал? – спросил мальчик.

– Нет, – сказала Антонина Васильевна, и он увидел слезы, вскипевшие в ее глазах. – Это был мой старший брат Федор…

Мальчик сразу вспомнил блеклое фото из семейного альбома. Маленькое, примерно три на четыре, с уголком, словно на документ. Худое лицо, прямые брови, темные волосы зачесаны назад. В глазах застыли блики от вспышки, и кажется, будто юноша в вельветке и рубашке с отложным воротничком смотрит на солнце.

Когда-то давным-давно мальчик спросил Антонину Васильевну:

– Это кто?

– Мой брат, – ответила она неохотно. – Он давно умер. – И сразу закрыла альбом, ушла на кухню…

– А что в этой шкатулке? – нетерпеливо спросил мальчик. – Сокровища?

Антонина Васильевна прикусила губу, и мальчик испугался, что она сейчас рассмеется. Пиратский корабль отплывал на всех своих черных парусах. За ним резво махали веслами гребцы на челне Стеньки Разина.

– Не знаю и этого, – ответила бабушка, и мальчик понял, что она не смеется, а снова пытается сдержать слезы. – Никто не знает. Собственно, это спрятал даже не Федор, а один человек… Он тоже давно умер. Ведь с того дня прошло больше полувека, а он уже и тогда был немолод. Он спрятал, а Федя нашел. Я видела это… Подсматривала за ним. Такая страшная была ночь, я помню все, как сейчас. – Она зябко поежилась. – Федор никогда не говорил со мной об этой шкатулке, только однажды, в тот день, когда за ним пришли…

Антонина Васильевна взялась рукой за горло и горестно покачала головой.

– Ладно, пойдем отсюда, уже поздно.

– Мы возьмем это с собой? – спросил мальчик, который мало что понял из ее рассказа, поскольку думал только о том, как открыть шкатулку.

– Конечно. Ведь это все, что осталось от моего брата. Странно, как я могла забыть? Как я могла забыть?!

Сокрушенно бормоча, она вышла на крыльцо. Мальчик шагал следом, ничего не видя, кроме узкой черной шкатулки, которую держал в руках.

На крышке было что-то выпуклое, словно бы узор. Потер его пальцем, поскоблил ногтем, потом нашарил в кармане платок и, послюнив краешек, начал сильно тереть. Тускло блеснул серебряный восьмиконечный крест: одна полоска наискосок.

Мальчика словно ударило в сердце! Крепко держа левой рукой за основание шкатулки, правой взялся за крышку и сильно повернул.

Он сам не знал, что и почему делает; не представлял, что сейчас произойдет, однако ничуть не удивился, когда крышка неохотно подалась и пошла наискосок.

Задыхаясь, взглянул в образовавшуюся щелку.

Там еще одна крышка – плоская, тоже черная. А до нее как добраться?

– Что ты делаешь? – вскрикнула, обернувшись, Антонина Васильевна. – Не надо, сломаешь! – Потом громко ахнула: – Открыл?! – И тут же замолчала, словно онемела.

Зажмурившись от непонятного страха, мальчик дрожащими руками все резче и резче поворачивал верхнюю крышку. Она шла, послушно шла – и вдруг встала.

Он открыл глаза и увидел, что крышка и основание образовали правильный крест. В это самое мгновение раздался чуть слышный щелчок, и плоская нижняя крышка раздвинулась, открыв взору…

Нет, его не ослепило сверканье драгоценных каменьев. Впрочем, мальчик о них и не думал в эту минуту.

– Баба, смотри, что я нашел! – закричал он, срывая голос, и выхватил со дна шкатулки что-то шуршащее, похожее на полупрозрачную бумагу, в которую в магазине заворачивают масло.

Бабушка замотала головой, глядя со страхом:

– Убери! Положи на место!

Но он, зажав шкатулку под мышкой, осторожно развернул свиток.

В сенях было слишком темно, ничего не видно. Шагнул на крыльцо, всмотрелся…

Это пергамент, конечно же, это пергамент. А на нем… Буквы, что ли? «Н, рд, рiв, рк, рмд…» Буквы! По две, по три вместе, странные, кривенькие какие-то… Старинные буквы! Конечно, это шифр – путь к кладу. У Эдгара По в рассказе «Золотой жук» цифровое кодирование, у Конан-Дойля в «Пляшущих человечках» – знаковое, а здесь – буквенное. Лучше бы цифровое, конечно, тогда он бы запросто разгадал шифр, ведь учителя говорят, что у него острый, как бритва, математический ум. Но ничего, разгадает и буквы!

– Боже мой! – тихо сказала бабушка, осторожно беря у него пергамент и вглядываясь в переплетение значков. – Ничего невозможно понять!

Мальчик прижал к груди пустую шкатулку и снова зажмурился, не в силах вынести этого ощущения счастья, этой вспышки восторга, этого аромата тайны, который вдруг овеял его с головы до ног…

Он еще не знал, что будет дышать этим ароматом почти пятнадцать лет. Именно столько времени ему потребуется, чтобы прочесть шифрованное письмо.

* * *

– Что-то задерживаются ребята!

Ирина суматошно вскинула голову, с усилием разлепив глаза. Ой, да она, кажется, уснула! Только присела на обочине отрытой полосы передохнуть, потом откинулась на спину, чтобы распрямить ноющие плечи, нечаянно закрыла глаза – и уснула, будто умерла на месте. Конечно, вторые сутки практически без сна, это кому выдержать?

И сколько она так спала, интересно знать? Наверное, долго. Неподалеку, прямо на траве, полулежат Петр, Сергей, Маришка, бабки. Дед Никифор перебирает лестовки, задумчиво поглядывая в сторону леса. Тут же, на траве, раскинуто несколько белых скатертей, на них кринки, хлеб, стаканы и даже заткнутая газетной пробкой бутылка с темно-коричневой слюдянистой жидкостью: видимо, старухи выставили для поднятия боевого духа настойку, как наркомовские сто граммов. Правда, в стаканах белеет молоко, а не эта огненная вода. Тут же стоит большая кастрюля, из которой поднимается пахнущий картошкой парок. Шмат сала располосован на аккуратные ломтики, копченая колбаса, банки с тушенкой – провианта на целый полк! Но разве мыслимо притронуться к еде в минуты и часы такого напряжения, который переживает каждый из них?

Ирина с болью зажмурилась снова, только теперь совершенно осознав одну простую истину: взяв за себя ответственность за деревню, за всех этих старух с их коровами и козами, за этого странноватого и, чего греха таить, порою страшноватого столетнего деда, они обрекли себя на общую с ними со всеми судьбу. Уже нельзя устало свесить руки и простонать: все, мол, не могу больше, я хочу домой и пропади все оно тут пропадом! Нельзя и невозможно. Позади болото, впереди пожар. А там, дальше, за пожаром?.. У Ирины вдруг возникло чувство, будто вся земля, и родимый Нижний Новгород, и все, что за ним, Москва, Россия, вообще весь мир, странным образом съежились, словно шагреневая кожа, уменьшились до размеров этих несчастных Вышних Осьмаков, а в каждом из сидящих здесь невероятным образом воплощены сущности десятков и сотен миллионов людей. Они – словно персонажи какого-то фантастического рассказа, все, что осталось от землян, и именно им предстоит вновь освоить и заселить выжженную планету.

У Ирины с детства проявлялось иногда это опасное свойство: вдруг поддаться чарам воображения, полностью подчиниться минутному вымыслу и какой-то миг жить по законам мира, существующего только в ее мозгу. Вот и сейчас…

«Старухи и дед Никифор не в счет, – подумала она на полном серьезе – да, значит, нам с Маришкой придется отдуваться. Мы двое, а парней четверо. Она, конечно, вцепится в Сергея и, судя по всему, в Петра. А мне достанутся Павел с Виталей?»

И в то же мгновение все вскипело в душе, яростно взбунтовалось этой фантастической, но реально жуткой перспективе, этой роли праматери нового человечества от двух навязанных судьбою праотцев…

Нет, ну что за чушь лезет в голову, что за бредятина такая!

Ирина резко села. Может, она просто спятила от переутомления?

– А, проснулась, – буркнула Маришка, вкусно жуя белую разварную картофелину и запивая молоком. – Присаживайся, поешь. А вы, дедушка Никифор Иваныч, почему ничего не кушаете? Давайте я вам картошечку облуплю.

– Спаси Бог, только не в обычае у нас Антиев хлеб, чертовы яблоки[7]7
  Так раскольники называют картофель. Антий – антихрист.


[Закрыть] есть, – выставил старик сухую, пергаментную ладонь. – Я уж лучше оржанухи, как прадеды. – Он взял со скатерти пышную скибку, густо посыпал солью и начал медленно жевать.

– Ну, тогда ты поешь, Ир. – Маришка протянула ей картофелину, налила в стакан молока. – Давай, ты же без завтрака бегаешь.

Голос ее, против обыкновения, звучал миролюбиво, даже сочувственно. Да и остальные поглядывали на Ирину как-то особенно – жалостливо, что ли? С чего бы это?

Она взялась за стакан, начала медленно, с невероятным, как бы никогда не испытанным ощущением наслаждения, пить молоко, – и вдруг до нее дошло.

Павел! Здесь нет Павла. И Витали нет. Они еще не вернулись. А поскольку они оба оказывали, мягко говоря, весьма недвусмысленные знаки внимания Ирине, все вокруг считают, что она должна сейчас ужасно переживать.

Ирина опустила голову, пытаясь понять, что чувствует.

Ничего. Только непреходящую усталость и страх, за последние дни настолько глубоко въевшийся в ее существо, что он стал как бы второй натурой. Именно поэтому она не так уж испугалась пожара. Это был просто довесок, не более.

Довесок к ее бурному, даже можно сказать, боевому прошлому!

– Сколько времени прошло? – спросила, исподлобья взглянув на Маришку.

– Ровно час с четвертью.

– Ну так это еще ничего, – взбодрилась Ирина. – Туда полчаса, да обратно, да там искать… Обратно, конечно, дольше, потому что с грузом.

– Да какой это груз – по пятнадцать лимонок на брата? – с досадой прервал Петр. – Они уже давно должны быть здесь, если только…

Он не договорил, да в том и надобности не было: и без слов понятно, что скит могло уже накрыть огнем.

– Вряд ли, – покачал головой Сергей. – Ветер совершенно утих. Уже почти полтора часа даже листочек не шелохнет. Может, в лесу заблудились?

– Ходить в лесу – видеть смерть на носу: либо деревом убьет, либо медведь задерет, – пробормотал вдруг дед Никифор, но эта жутковатая сентенция была отнесена всеми на счет старческого бреда, лишь Сергей, по долгу фольклориста, заинтересованно блеснул глазами.

– Да какие тут медведи! – махнула рукой Маришка. – Они все глубже в чаще, севернее.

– А почему ж? – спокойно возразил старик. – Снялись с мест, бегут от огня куда ни попадя. Еще странно, что мы ни одного до сей поры не видели.

– Э-э!.. – раздался вдруг всполошенный вскрик, и баба Ксеня вскочила, бестолково размахивая подхваченной с земли веткой: – Эй ты, буйло! Куда прешь?! А ну, повороти!

Буйло, а иначе говоря, огромный лось, вдруг вымахнувший из дыма и огромными скачками помчавшийся прямиком по картофельным посадкам, чудилось, услышал ее призыв. Заплелся голенастыми ногами, на миг оборотил назад удлиненную голову в короне ветвистых рогов, обиженно дернул замшевой верхней губой – и поворотил на тропиночку меж огородами. Тряской рысцой потрусил к улице, перемахнул ее в два прыжка – и скрылся из виду за противолежащим забором.

– Ласточка твоя заперта? – спросила баба Ольга, убирая под косынку свои непослушные седые кудряшки. – А то, не ровен час, принесет потом в подоле сохатого теленочка.

– Ну нет, сейчас им не до любострастия, – устало усмехнулась баба Ксеня. – Дело на жизнь и смерть стало, надо ноги поскорее уносить, а покохаться и потом успеется.

– Может, это тот самый лось, из-за которого погиб Змей? – испуганно спросила Ирина.

– Может быть, – кивнул Петр. – Или какой-нибудь из тех пяти, которые мимо нас маханули, пока ты спала.

– Лисы бежали, – с торжеством сказала Маришка. – Видела б ты! Стая лисиц, представляешь? А потом зайцы – ну десяток, не меньше, правда, Сережа?

– Не меньше. Такое впечатление было, что здешний леший их в карты продул лешему заболотному и перегонял туда свой проигрыш.

Ирина покосилась на него. Или в самом деле фольклорист? Ну какой нормальный человек в наше время знает, что лешие иногда играют меж собой в карты и проигравший гонит выигравшему из своего леса всю живность?

– А может, их отрезало огнем? – внезапно посерьезнела Маришка. – Тогда не выйти.

– Нет, вряд ли, – покачал головой Петр. – Ветер-то стих, сами видите. Дымом все заволокло, это точно, а огонь… все-таки не торф горит, а сосняк. – Он покосился на Ирину, и та поняла, что Петр говорит именно для нее, только ее утешая. – Для сосняка ветер нужен.

– Вообще все это очень странно, – задумчиво произнес Сергей, и Ирина почувствовала на себе его взгляд.

Ее тут же бросило в жар: что, что кажется ему странным? Как она сидит, тщетно пытаясь выжать из себя хоть слезинку, – и не в силах сделать этого? Наверное, считает ее бесчувственной куклой? Но что он может знать о ней, что может понимать?!

– Странно, что еще вчера и даже ночью мы не ощущали никаких признаков пожара. Слегка запахло дымком только за полночь. И вдруг нанесло тако-ое… Я, конечно, по сравнению с тобой, Петр, в пожарах абсолютный нуль, однако прекрасно помню, что это такое, когда вокруг горят леса. Мне тоже приходилось бывать на Дальнем Востоке. Э-э… в фольклорной экспедиции. Как-то раз мы прочно застряли в одном селе, потому что начались лесные пожары. Был момент, даже думал, не выберемся! Тогда горело из-за суши, из-за молний…

– Из-за молний? – перебил Петр. – Это дикие пожары! Мы как-то в Забайкалье работали по молниям. Идет грозовой фронт, а следом мы летим на своем самолете. Только куда молния ударит – сразу пожар. Ну а мы тут как тут!

– Вроде бы никаких молний в непосредственной близости от нас вчера не ударяло, разве нет? – спросил Сергей.

– Ты что хочешь сказать? – насторожился Петр.

– Да ты и сам понимаешь, что я хочу сказать. Не мог, ну не мог пожар с севера так быстро к нам перелететь! Даже при самом сильном ветре.

– Думаешь, поджог?

– Вроде того.

– Гос-по-ди… – Маришка беспомощно оглянулась на старух. – Но кто?

– Грибники, туристы, да какая разница? – дернул Сергей плечом.

– Ну, если так!.. – возмущенно прошипел Петр. – Я бы очень хотел, чтобы нам попался тот, кто устроил всю эту катавасию!

– Это из области фантастики, – усмехнулся Сергей. – Он небось давно отсюда пятки смазал, сделав свое черное дело. И нам никогда не узнать, произошло это случайно или умышленно.

– Христос с тобой! – быстро перекрестилась баба Ксеня. – Это каким же нелюдем надо быть, чтобы умышленно… даже думать об этом не хочется!

– Не хлопочите вы о парнях, – пробормотал дед Никифор, доселе сидевший тихо, как тень, только исподлобья переводивший взгляд с лица на лицо. Когда его глаза встречались с глазами Ирины, у нее возникало странное ощущение: будто кто-то успокаивающе гладит по голове. – Выберутся – я это нюхом чую. Вот-вот появятся. Что один, что другой такие колья и мялья прошли… Оба выберутся!

– Пока я вижу только одного, – пробормотал Сергей, вдруг вскочив и метнувшись вперед, к тяжелому дымному занавесу, закрывавшему лес.

Петр, ахнув, ринулся следом, и только тогда Ирина разглядела высокую согбенную фигуру, неловким, заплетающимся шагом тащившуюся навстречу.

Маришка испуганно прихлопнула рот ладонью.

– Виталя… – выдавила сквозь растопыренные пальцы. – Один. А где же…

– Где Пашка? – спросил Петр, снимая с плеча Витали плоский, убористый деревянный ящичек. – Отстал, что ли?

– Ох, попить дайте! – прохрипел Виталя пересохшим горлом. – Все в горле прокоптилось.

– Что ж ты не напился, когда через речку шел? – спросил Петр, в то время как проворная баба Ксеня уже летела со стаканом и кринкой.

– Сдурел? – поглядел на него красными, воспаленными глазами Виталя. – Сырая вода, течет невесть откуда. Откуда я знаю, кто какие отходы промышленности в эту речку спустил?

– Да милый ты мой, ну какие тут отходы, какая промышленность? – ласково покачала головой баба Ксеня. – Тут у нас зайцы белкам лапти плетут, а медведь медовуху варит – вот и вся промышленность. Ничего, попей вот молочка холодненького, враз полегчает.

– А молоко кипяченое? – заботливо спросил Виталя, дрожащей рукою принимая стакан. – Потому что сырого я не пью, у меня кореш от сальмонеллеза чуть не помер, сырого напившись.

– Сдурел, внучоночек? – поинтересовалась баба Ксеня. – Кому сейчас время есть тебе молока кипятить? Да и не в обычае у нас. В погреб спустили – из погреба достали. Не хочешь – не пей. – И она потянула стакан из его руки.

– Впрочем, ладно. – Виталя припал к стакану. – Ох, холодненькое, как бы ангины не было… – пробормотал между жадными, громкими глотками. – И с чего оно такое ледяное, как из морозилки? По крайней мере, лягушек туда не напускали? А то на Украине, я знаю…

– Окстись, – брезгливо передернулась баба Ксеня. – Еще налить?

– Давайте! – кивнул Виталя, осушив стакан.

– Еще?

– Ага…

Все молча стояли вокруг и смотрели, как он пьет да пьет. Когда из кринки потекла последняя тоненькая струйка, а Виталя оглянулся в поисках добавки, Сергей положил ему руку на плечо:

– Хватит, а то пузо вспучит. Или вовсе лопнешь. Где Павел?

Виталя исподлобья повел глазами. У него были набрякшие веки, а белки покраснели и вспухли.

– Не знаю, – буркнул неохотно.

– Что, в дыму заблудился?

– Может быть. Не знаю.

– Ну ты, отморозок, – угрожающе прищурился Сергей и шагнул на Виталю, который отшатнулся и едва не упал, наступив на брошенную лопату. – Где бросил парня?

– Да он сам меня бросил! – Виталя испуганно выставил вперед ладони. – Сукой буду!

– Придержи язык, – осуждающе буркнул дед Никифор. – Тут бабы кругом. Лучше уж забожись, только зряхово не крой по матери.

– Чего? – непонимающе оглянулся Виталя.

– Скажи: развались утроба, лопни мои глаза, ежели вру, – подсказал старик. – Или: провалиться мне на этом самом месте.

– Ну, это, как его… провалиться мне на этом месте, если вру, – неуклюже выдавил Виталя и на миг испуганно покосился под ноги: не разверзлась ли земля? Нет, все оставалось по-прежнему, и голос его зазвучал чуточку увереннее. – Я тут ни при чем! Вот слушайте. Когда мы в подполье спустились, еще в первое, Пашка ногу подвернул. Да так сильно! Скатился с лестницы – помнишь, какие там скользкие ступеньки, да, Иринка?

Ирина кивнула, нервно тиская пальцы.

– Порвал рубаху, ногу перетянул, чтоб не пухла, но все равно – от боли шагу шагнуть не мог. В результате я сам в подпол слазил, сам гранаты вытягал. Потом вроде как двинулись. Ну, вы видите – ящичек не так чтобы очень маленький, да ведь я еще и Пашку тащил. Потом уже совсем из сил выбился, выломал ему костыль, он сам пошел, да это только слово одно, что пошел. До полёгу тащились! Он чеки сперва в карманы положил, потом говорит мне: слушай, возьми их себе, потому что карманы дырявые, боюсь, потеряю, тогда ведь эти гранаты все равно что камушки.

Виталя беспомощно шоркнул рукою по лицу, пытаясь отереть пот, но на красном, распаренном лбу снова выступили крупные капли.

– И еще говорит: время уходит. Ты двигай вперед, не жди меня, я уж как-нибудь вслед потащусь. Я ему: нет, Пашка, это не дело, упадешь – а я и не увижу. Пошли рядом. Но я все равно невольно вырывался вперед, потому что он волокся в час по чайной ложке. И вот вдруг как-то раз оглядываюсь – а его нет. Я заблажил: Пашка, Пашка! Тихо. Я туда, сюда – никого. Главное, вот только что, вот сейчас рядом был – и исчез. Фантастика какая-то! Я заметался в разные стороны, кричал, аж горло сорвал, дыму нахлебался допьяна, а его нету. Потом смотрю – солнца уже не видно, а главное, я тропу потерял. Чуть не сдох от страха, пока снова на нее вышел. Как раз у речки. Ну что, думаю, делать? Возвращаться? Так ведь это сколько времени пропадет? А тут вы ждете. А я все равно не знаю, где его искать… Ну вот, пошел. Вот, принес гранаты.

Он умолк, беспомощно озираясь по сторонам.

Ирина смотрела на него, часто моргая. Вот сейчас, только сейчас до нее наконец-то дошло, что Павел может никогда не вернуться. Павел… такой добрый к ней, такой ласковый, с такими теплыми, надежными руками, которые так и норовили обвиться вокруг Ирины, прижать ее к себе, защитить. Он чувствовал, что ей нужна защита! А теперь его нет. Неужели его нет и никогда не будет? И какая страшная, какая безысходная смерть… Она прикусила губу.

– Вы к той поре, как он пропал, далеко от заимки отошли? – спросил дед Никифор.

– Да черт его разберет, в дыму, – пробормотал Виталя, нервно елозя ладонью по мокрому от пота лбу.

– Врага рода человеческого поминать всуе… – начал было дед Никифор, но Виталя не дал ему договорить, а поправился с поспешностью прилежного ученика:

– Да там же ни фига не видно, время дымом растекается. А на часы я не смотрел. Но вроде минут десять шли, может, пятнадцать.

– Ага, – кивнул задумчиво дед. – Это еще ничего. Тогда он вполне мог бы воротиться в скит и схорониться там. Догадается спуститься в нижнее подполье – жив останется. Темно там, конечно, страшно, иной раз летучий пес[8]8
  На Нижегородчине так иногда называют летучих мышей.


[Закрыть] пролетит либо крот прошуршит в своей норе, но ни дым, ни огонь его не затронут. Кому за тыном коченеть, того до поры и обухом не перешибешь!

– Если он догадается вернуться в скит… – пробормотала Маришка. – А нам что делать теперь?

– Да уж не слезы лить, – развел руками дед Никифор. – Выживать всем миром надо!

– Вот что, – хмуро сказал Петр. – Женщинам объявляю перерыв. Отдыхайте, вы уже с ног валитесь. Наверное, коров доить пора, то да се. Вы свое дело сделали, полосу отрыли, какую надо. Теперь наша с Сергеем и Виталей забота положить те деревья. А это, самое малое, на час работы. Потом поглядим, какой ветер будет, – и либо ночь переждем, либо начнем отжиг. Тогда опять все понадобитесь. Идите.

Никто не двинулся с места.

– Да идите! Ну хоть вы им скажите, дедушка! – беспомощно воскликнул Петр.

– Слушайте командира, – усмехнулся старик в усы. – К тому ж никому знать не дано: может, Пашка еще выйдет в деревню. Может, он просто отстал, а тут вдруг как появится…

Это были те самые слова, которые и требовались, чтобы вернуть к жизни помертвевшую «пожарную гвардию». Еле передвигая ноги, потянулись к домам смертельно уставшие старухи, прихватив свои кринки да горшки. Осунувшаяся Маришка собирала остатки немудреной «сервировки», стряхивала крошки со скатертей.

Ирина пыталась помочь, но все валилось из рук.

– Я сама, – несердито буркнула Маришка. – Какой с тебя сейчас прок? Иди, постой в летнем душе. Видела будочку за сараем? Вода там теплая. Полотенце у бабки спроси.

Ирина молча кивнула и побрела в деревню, думая только об одном: заметил ли кто-нибудь, кроме нее, как содрогнулся Виталя, когда дед Никифор предположил, что Павел все-таки сумеет выйти в деревню?..

* * *

Прошлое

Их всех тогда показали по телевизору. Вот было событие! Приехала бригада со студии, наполнив просторную, всегда такую тихую квартиру шумом, беспорядочным топаньем, грохотом устанавливаемых штативов, неестественным, ослепительным светом, лившимся из двух «юпитеров», слишком громкими голосами перекликавшихся между собой телеоператора, звукооператора, их ассистентов и осветителей… Молодая журналистка, которая договаривалась о съемках, стояла в уголке и напряженно зубрила по бумажке вопросы, которые будет задавать героям будущей телепередачи.

Они сидели напряженные, встревоженные, не знающие, куда девать руки. Отец, мать и дочка: тощенькая, долговязая, на редкость некрасивая девчонка.

Журналистка встала в кадр, стиснула микрофон в потном кулачке и, сияя улыбкой, начала:

– Дорогие телезрители! Сегодня мы ведем свой репортаж из квартиры Старостиных. Недавно в этой семье произошло знаменательное событие. Красные следопыты доставили сюда письмо от Василия Дворецкого, отправленное из военного госпиталя еще в 1942 году, но только сейчас нашедшее своего адресата. К сожалению, Василий Дмитриевич погиб через месяц после того, как написал свое письмо, и оно стало последней весточкой, которой так и не дождалась его жена, Ася Николаевна Дворецкая. Она скончалась год тому назад, до последней минуты не веря в гибель мужа и продолжая ожидать его возвращения. Не так ли, Мария Васильевна?

Хозяйка квартиры смущенно кивнула:

– Да… мама не верила, что моего отца больше нет в живых. От него пришло еще одно письмо, уже с фронта, в котором он обещал, что обязательно вернется домой, и спрашивал, исполнила ли мама его просьбу. А она ничего не могла понять, поскольку предыдущего письма не получила. До самой смерти переживала, что отец ее о чем-то просил, а она не сделала. И только теперь стало понятно, что имелось в виду. Отец хотел, чтобы она пошла…

Мария Васильевна осеклась и испуганно уставилась на ведущую. Было нарочно оговорено, чтобы она не касалась содержания знаменитого письма, потому что это самое содержание очень огорчило журналистку. Вместо того чтобы описывать героические военные будни и грозить смертью немецким оккупантам, Василий Дворецкий повествовал о своей встрече со старым соседом, очевидно, репрессированным, искупавшим вину в штрафбате и умершим в госпитале. Вообще в этом письме было море всякой чепухи, совершенно неинтересной рядовому телезрителю. Но сам факт, конечно, замечательный: письмо из военного прошлого!.. Вот на этом и следует акцентировать внимание.

– Продолжайте, Мария Васильевна, – ласковым тоном промолвила журналистка, сделав страшные глаза.

Мария Васильевна нервно сглотнула, стиснула в кулаке спицы и снова заговорила, не тотчас поймав разбежавшиеся мысли:

– Я, к сожалению, ни разу не видела отца, я родилась в сорок втором году, через девять месяцев после того, как он ушел на фронт…

Она резко покраснела, сообразив, что открыла зрителям, сколько ей лет. Уже почти пятьдесят, а дочка еще маленькая, ей всего одиннадцать, значит, родила поздно, значит, в девках долго сидела, значит, никому не была нужна! На самом-то деле она вышла замуж в восемнадцать лет, едва окончив школу, другое дело, что все эти годы не могла родить и долго лечилась от бесплодия, пока совершенно не потеряла надежду. И вдруг – раз! – забеременела. Но не будешь же объяснять это всем и каждому, особенно в телекамеру!

Мария Васильевна невероятным усилием воли отогнала растерянность и снова заговорила:

– Ну вот, я, значит, отца не видела, и мой брат Владимир, который живет в Петербурге, тоже его почти не помнил, он ведь всего на два года старше меня, но мама очень любила папу, всю жизнь его ждала и бережно хранила все его письма, беспрестанно их перечитывая. Однако после инсульта у нее резко испортилось зрение. Она почти перестала видеть. Тогда мама зашила все папины письма в подушку, вот в такую думочку…

Мария Васильевна взяла с дивана и показала подушечку. Она была маленькая, примерно двадцать на двадцать, в полотняной наволочке, расшитой полевыми цветами.

– Мама ее сама вышила, – сказала Мария Васильевна, с нежностью поглаживая вышивку. – Она была великая рукодельница и всему научила свою внучку.

Некрасивая девочка застеснялась и сгорбилась, потому что жутко волновалась, когда на нее обращали внимание. Однако, к счастью, никто не оглянулся.