Текст книги "Год длиною в жизнь"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Слушай, Степан, так Павлов что, в своем медвежьем углу сидит безвылазно? Приезжает хоть мамашу навестить или как? – допытывался Федор.

– Или как. Они с матерью будто кошка с собакой. Но иногда Павлов бывает все же в городе – примерно раз в два месяца. Он, видишь ли, писатель, ну и…

– Кто он? – не поверил ушам Федор.

– Писатель, – повторил Толоконцев. – Вернее, поэт. Ну, тот, кто стихи пишет.

– Да знаю я, кто такие поэты, чего ты разъясняешь? – перебил Федор. – Просто не могу поверить – наш зэка Пашка Павлов – и…

– Да вот представь себе – заделался поэтом! У него даже книжка вышла – тонюсенькая, я ее видел в магазине, купил для интереса. Ничего, все в рифму: про тайгу и пургу, про народ и огород, луну и страну, звезду и… – Толоконцев хмыкнул. – Все как у людей! Кроме того, у нас в Х. есть журнал литературно-художественный, называется «Дальний Восток», и Павлов там иногда мелькнет со стишком или очерком. Он же еще журналист, кроме того, что поэт.

– А мемуары он часом не пишет? – с осторожной интонацией поинтересовался Федор, и Степан с такой же осторожной интонацией ответил:

– Мемуары пишет его мамаша – о боевой революционной юности. А Пашка… Нет, ты что, ну какие могут быть в его годы мемуары?

Они понимали друг друга с полуслова. Сказать «в его годы» значило – «в наше время». Да… слишком радужными надеждами они возгорелись, когда Хрущев начал обличать сталинизм! Свобода слова, печати, другие иллюзии – все с недавних пор начало рассыпаться вдребезги. Оттепель основательно подмерзла, и теперь воспоминания бывших зэков, несправедливо репрессированных, очень сильно не поощрялись. Публикация «Одного дня Ивана Денисовича» в «Новом мире» рассматривалась как трагическая ошибка Твардовского.

«Вас же выпустили из лагерей, – говорили многочисленным «иванам денисовичам». – Ну и скажите спасибо! А прошлое – зачем его ворошить? Люди должны с надеждой смотреть в коммунистическое будущее, а не оглядываться на прошлое, в котором были свои перегибы. Главное – мы построили социализм и продолжаем строить коммунизм!»

– Охо-хо, – вздохнул Федор. – Суду все ясно, как говорится. Так что ты начал говорить, Степан? Я тебя перебил…

– Павлов приезжает в город, но нечасто – на писательские собрания, на заседания редколлегии или в издательство, или на какие-нибудь там Дни литературы…

– А вы не общаетесь, по старой-то памяти? – спросил Федор.

– Я ж тебе говорил, что ни с кем из наших не общаюсь. Не люблю вспоминать, а при встрече невольно вспоминаешь. Причем… – Степан подавил очередной приступ кашля, говорил теперь вовсе сипло: – Вот же народ у нас, а? Время идет, и все те годы начинают покрываться розовеньким таким туманом. Недавно пересекся тут с одним… Он в Магадане олово рыл, вернулся – ни волос, ни зубов, как еще жив – промысел Божий, не иначе. И он с таким пылом вспоминает про те годы! Вот, говорит, был истинно ударный труд на пользу Родины, а теперешние молодые работать не умеют. Кто-нибудь, говорит, когда-нибудь слышал про тунеядцев в прежнее время? Вообще, говорит, единственный способ заставить русского человека работать – за колючую проволоку его упечь и охранника с собакой поставить!

– Да, у нас тут тоже порой ностальгируют по временам железного Августа, – сказал Федор, от души надеясь, что те, кто слушает его разговор, не читали стихотворения Заболоцкого «Ночной сад». Заболоцкий – он ведь тоже был зэка…

– Ваше время истекло! Заканчивайте! – врезался в уши металлический голос телефонистки, и Федор подумал, что, возможно, то стихотворение все же кто-то, кроме него, читал.

– Ладно, Степа, спасибо тебе большое! – крикнул он в трубку, в которой вдруг зашумело. – Будь здоров!

Ответ Толоконцева донесся в виде каких-то неясных уханий, а потом раздались безапелляционные гудки.

– Третья кабина, поговорили? – послышалось из громкоговорителя, и Федор вышел в зал.

– По-го-во-ри-ли… – пробормотал он задумчиво.

Ольга Аксакова вернулась домой и только хотела пройти к Александре Константиновне, чтобы рассказать о встрече с Лавровым, как распахнулась дверь комнаты Георгия и он сам встал на пороге. Зябко обхватил себя за плечи, хоть на дворе стояла жара. Вид у него был нездоровый: хмурое, небритое лицо побледнело, глаза окружены темными тенями, отчего казались еще больше. У Ольги дрогнуло сердце от воспоминаний, которыми она никогда и ни с кем не делилась и которые последние пятнадцать лет таила даже от себя самой. Она ведь была воспитана в строгости, а потому даже помыслить о другом мужчине казалось ей супружеской изменой. И все же… Что с того, что тот мужчина умер? Все равно в ее сердце живет и всегда будет жить лишь он один! Сын напоминал ей о нем каждый день. Они неправдоподобно похожи… он ведь тоже был неправдоподобно похож на своего отца…

– Мама, – хмуро проговорил Георгий. – Можно мне у тебя кое-что спросить?

В ту же минуту из своей комнаты появилась Александра Константиновна и тоже застыла на пороге, совершенно как внук, – даже руки точно так же на груди сложила. Глаза ее были прикованы к лицу Георгия, и Ольга только вздохнула, подумав, что и ее бедная, старая мать тоже живет не в настоящем и будущем, а в прошлом, оттого и смотрит на внука с таким тревожным обожанием. Ну что ж, все они одной русановской крови, обречены помнить и не забывать никогда… совершенно как в той книжке, которую когда-то читал дед и которая валяется теперь в его старом шкафу:

 
Ты вскрикнешь – и кинешься страстно
Туда, где былая стезя…
Но тени пройдут безучастно,
И с ними обняться – нельзя.
 

А впрочем, очень может быть, подумала Ольга, она что-то перепутала в этих старых строках. Да и не до стихов сейчас, не до воспоминаний: такой напряженный вид у сына, так встревожена мать…

Однако Ольга ошиблась: настал черед именно что воспоминаний!

– Мама, ты извини, но я все же тебя спрошу… Кто был мой отец? – бухнул Георгий, и у Ольги даже голова чуть качнулась назад, словно от удара.

Ну и вопрос… С чего это вдруг?

– По-моему, – сказала она устало, возвращаясь в прихожую и снимая новые туфли, в которых целый день чувствовала себя превосходно, а сейчас вдруг ноги заболели, – все уже не раз переговорено. Извини, я этого человека очень любила, и мне больно вспоминать, что однажды он исчез из моей жизни.

– Ты говорила, что его убили на фронте, – настойчиво сказал Георгий. – Но ведь он не был на фронте! Он был ранен здесь, в Энске, когда исполнял какое-то служебное поручение. А потом умер в госпитале… Он же был энкавэдэшник, так?

– Оля, – сухо проговорила мать, – Георгий мне сегодня покою не дает вопросами.

Плохо дело, подумала Ольга. Если мама, по своему обыкновению, не назвала внука нежно Игорьком, не перепутала имя, значит, настроена по-боевому. В такие минуты она бывает невыносима. И до чего жалко ее, кто бы знал! И себя жалко.

– А что ему ответить, я не знаю, – продолжала Александра Константиновна. – Ты мне тоже никогда ничего не говорила об этом человеке, да и Люба молчала, как воды в рот набрала. Ну, была любовь и была. Ну, погиб он и погиб, но если он и правда был энкавэдэшник, то…

– То что? – пожала плечами Ольга. – Надо Георгия, его сына, из дому прогнать, что ли? А со мной, предательницей, слова больше не сказать? Так, да?

Глаза у Александры Константиновны стали огромными от внезапно подступивших слез. «Вот же странно, – внезапно подумала Ольга, – у мамы глаза светлые, и у отца, по ее словам, тоже были светлые, а у меня каким образом карие получились? Тетя Люба говорила, это оттого, что мама беспрестанно думала о своем любимом, об Игоре Вознесенском. Но ведь я тоже беспрестанно думала о своем любимом, а у Веры глаза в точности как у Николая – зеленый крыжовник. Зато уж Георгий мой Георгиевич…»

– Вообще не понимаю, с чего вдруг разговор такой зашел?

– Мне дядя Мишка сегодня сказал, что я – вылитый отец, только он был высокий, ладный, в шинели с синими петлицами. А синие петлицы носили – кто? Энкавэдэшники!

– Я ничего о нем не знала, о его работе не знала ничего, – зло сказала Ольга, полная решимости не давать на поругание память Георгия Смольникова. – Знаю только, что лучше человека на свете не было. Лучше, честнее и благороднее. Энкавэдэшники, как ты изволишь выражаться, сыночек, были разные. Твой отец работал против диверсантов, которых к нам фашисты засылали. Он раскрыл группу таких диверсантов, они его ранили, а потом и убили – когда он уже в госпитале лежал. На моих глазах убили. Ясно? А я уже была беременна тобой.

Она мгновенно охрипла от крика. В глазах все поплыло.

– Мама, ну ладно, – испуганно сказал Георгий. – Ну прости, ну?

Александра Константиновна тихонько утирала слезы. При одной только мысли о том, что предстоит когда-нибудь расстаться с внуком, ее чуть ли не припадок начинал бить. А тут – Георгия из дому прогнать! Ох, дочь иной раз как скажет…

– Ну ладно, – повторила Ольга. – В самом деле, нашли о чем говорить. Ты, Георгий, вообще поменьше слушай старого болтуна дядю Мишку. Он еще и не такого наговорить может! Давайте лучше вот о чем побеседуем. К нам в гости набивается одна дама… иностранная дама…

– Да что ты? – так и ахнула Александра Константиновна. – Неужели снова возникла эта мадам Ле Буа? Она и тебя попыталась обработать?

– Посредством Федора Лаврова, нашего героя войны и Сопротивления. Он меня сегодня у госпиталя поджидал. Говорил, что Рита очень хочет с нами повидаться, какие-то подарки передать, то да се, фотографии парижских родственников показать. Ну, словом, все то, о чем она тебе, мама, говорила. Вдобавок там еще и твоя тетка Лидия Николаевна Шатилова, оказывается, в Париже-то. И Таня, ее дочь…

– Секундочку! – перебил Георгий с видом крайнего изумления. – Вы о чем говорите, а? Мама, баба Саша, вы о чем? Рита Ле Буа? Кто такая?

– Русская француженка, которая была с Лавровым в Сопротивлении и сейчас приехала в Энск.

– Рита? Но разве ее фамилия Ле Буа? Да нет же!

– Почему нет? – удивилась Александра Константиновна. – Она мне сама так сказала. А какая же у нее должна быть фамилия, а?

«Аксакова», – чуть не ляпнул Георгий, но вовремя прикусил язык. Да какая она Аксакова? Она тогда просто так сказала, чтобы ему подыграть!

– И вообще, ты откуда ее знаешь? – вмешалась Ольга.

Хлопнула дверь в прихожей. Пришли Николай Тихонович Монахин и Вера.

– Привет, дамы и товарищи, – сказал Монахин. – А что это вы какие-то такие… перебулгаченные?

Как всегда, при виде мужа Ольга почувствовала себя виноватой. Коварной изменницей почувствовала. И, сбиваясь с пятого на десятое, торопясь и ненатурально смеясь, она принялась рассказывать о какой-то русской француженке, эмигрантке, которая во что бы то ни стало хочет с ними, Аксаковыми-Монахиными встретиться (Николай нахмурился, Вера что-то изумленно пискнула), потому что она приемная дочь Алекса Ле Буа, сына Эвелины Ле Буа, матери Александры Константиновны (Николай прищурил глаза, Вера их вытаращила), передать какие-то фотографии и подарки (Николай еще пуще нахмурился, а Вера заверещала от восторга).

– Да… – неопределенно протянул Николай, но вид у него был определенно недовольный. – Не знаю, не знаю…

– Как здорово! – взвизгнула Вера. – Ну давайте ее пригласим, ну давайте! Подарки из Парижа… Наверное, французские духи!

Георгий вспомнил виденный флакон и наклонил голову, чтобы скрыть краску, бросившуюся в лицо.

– Наверное, мы обязательно должны ее пригласить, – сказал, старательно роясь в карманах, якобы ища носовой платок, которого там заведомо не было. Потом подошел к комоду, достал чистый платок и сунул в него нос. Пробурчал как бы безразлично: – Иначе она подумает, что мы тут дикари русские, медведи у нас по улицам ходят, и все такое.

– У тебя насморк? – спросила баба Саша, следившая, как обычно, за Игорьком… ну да, за Георгием, конечно, за Георгием… обожающим взглядом.

И немедленно все прочие на него тоже уставились.

Отвлек, называется, от себя внимание! Взял да и вызвал, дурак, огонь на себя.

– Нет у меня никакого насморка, – буркнул Георгий, пряча платок.

– Есть, – заявила Вера. – У тебя нос красный. И вообще ты красный. Ой, у тебя температура!

У Александры Константиновны мигом сделались испуганные глаза. Ну как же, идол ее сердца, солнышко ясное, заболел!

– Отвяжись, Верка, – злобно прошипел Георгий. – Никакой температуры у меня нет. Просто жарко.

– И правда, жарко, – согласился Николай Тихонович. – А говорили, холодное лето, холодное… Где ж холодное? Какая-то Экваториальная Африка…

Николай Тихонович Монахин обладал редкостным умением заговаривать зубы своей чрезмерно возбудимой семье.

– Вообще-то, – уже спокойней сказала Ольга, – Лавров предлагал даже устроить встречу у него дома или вообще где-нибудь в ресторане.

– Ой, давайте, давайте в ресторане! – заверещала Вера. – В «Москве» или лучше в «России»!

У Георгия сердце дало сбой. В «России»…

– Конечно, конечно! – продолжала в том же духе Вера. – В воскресенье устроим там обед! А потом погуляем вместе по набережной, чтобы все видели, что у нас в гостях настоящая француженка!

– Ты ей что, на грудь вывеску повесишь: «La Française vèritable»? – с невинным видом спросила баба Саша, которая гимназического французского не забыла, это раз, а во-вторых, относилась к внучке хоть и с любовью, но все ж смешанной с немалой долей иронии. – Чтобы все читали и восхищались? Да?

– О Господи, – вздохнул Николай Тихонович, которому порой приходилось собирать в кулак все силы, чтобы сохранять мирное сосуществование с этой «белой костью, голубой кровью». – Переведите нам, темным, а?

– La Française vèritable – истинная француженка, – выпалил Георгий, совершенно счастливый от того, что идет речь о Рите.

– Мерси, – буркнул отчим. – Теперь меня послушайте, дамы и товарищи. Конечно, в ресторан мы не пойдем и Федору Федоровичу навязываться не будем. Пригласим эту русскую француженку… или кто она там… в гости. Не дикари же мы, в самом деле! Тем более что она, как я понял, хочет пообщаться в домашней обстановке. В частном порядке.

– À titre privé, – пробормотала Александра Константиновна.

– Как скажете, – покладисто согласился Николай Тихонович.

И немедленно разговор перешел на вещи животрепещущие: когда именно устроить обед. Потом решили, что лучше все-таки позвать гостью на чай – а то подашь, к примеру, борщ и селедку под шубой, а потом окажется, что французы такого не едят, и будет конфуз, а пирожные из 1-й булочной на Свердловке не стыдно и президенту Франции подать, не то что какой-то там Рите Ле Буа! Далее обсуждалось, что купить в подарок любезным французским родственникам – хохломскую роспись, конечно, и черную икру, что ж еще из России везти за границу, и павловских платков дамам, это ведь такой шик – павловские платки, ну а мужчинам следует дарить павловские же ножи… красота, сталь сверхпрочная, о каком вообще Золингене может идти речь, когда есть на свете павловские ножи… Ольга пошла звонить Федору Федоровичу и сообщать о решении семейного совета… Георгий шмыгнул в свою комнату и кинулся ничком на кровать, обнимая и целуя, как распоследний влюбленный идиот, свою подушку. Он и был распоследний влюбленный идиот, ему даже не суть важно было, что подушка не пахнет волшебными французскими духами, зато в нее очень удобно было бормотать задыхающимся шепотом: «Рита, Рита, Рита… я тебя люблю…» Вера тоже понеслась в свою комнатку (бывшую Данину боковушку, ныне превращенную в премилую девичью светелку) и принялась выбрасывать из шкафа свои немногочисленные наряды, чтобы потом доказать маме, что ей нечего, совершенно нечего надеть в честь визита французской гостьи. И что та подумает о наших советских девушках, увидев эти юбки и эти кофточки? Александра Константиновна прокралась на кухню и украдкой накапала на сахарок нитроглицерину. А Николай Тихонович, безадресно заявив: «Схожу-ка за папиросами!» – вышел из дому. Но, вместо того чтобы свернуть к табачному ларьку на остановке на площади Минина, двинулся в противоположном направлении, до угла Фигнер – Пискунова, зашел в будку телефона-автомата и набрал номер, который отыскал в маленькой записной книжке.

– Дежурный Дерягин слушает! – послышалось в трубке.

– Говорит Герой Советского Союза Монахин, – отчеканил Николай Тихонович. – Могу я побеседовать с Кириллом Сергеевичем?

На том конце провода что-то удивленно переспросили. Там не привыкли к именам-отчествам. Монахин и сам это знал. Конечно, следовало бы назвать фамилию, а еще лучше воинское звание Кирилла Сергеевича, но мимо то и дело шли люди, и он не хотел, чтобы кто-то случайно услышал, кому он звонит.

– Вы имели в виду товарища… – Прозвучала фамилия.

– Так точно, – сказал Монахин.

– Подождите, – попросили его.

Он ждал недолго.

– Слушаю вас, Николай Тихонович, – ответил человек, с которым он виделся всего один раз в жизни, прежде чем сделал предложение Ольге Аксаковой.

– Здравствуйте, Кирилл Сергеевич.

Монахин заговорил.

– Я в курсе дела, – тут же перебил Кирилл Сергеевич, и Монахин усмехнулся: этого следовало ожидать. – Но это не телефонный разговор. Вы вот что… Вы зайдите завтра с утречка, часиков в десять, в наше ведомство, к капитану Скворцову, он вас познакомит со всеми документами, которые у нас есть по этому поводу. Договорились? Ну и отлично. До свиданья, Николай Тихонович.

Монахин попрощался, повесил трубку, вышел из будки и отправился наконец за папиросами.

1941 год

– А кто будет твоей подружкой? – спросил Максим.

– Какой подружкой? – Рита повернула голову и уткнулась в его подмышку. Вдохнула горьковатый, полынный запах, такой родной, любимый, волнующий… Осторожно пошарила губами по его боку, и шелковистая кожа Максима мгновенно покрылась ознобными пупырышками.

– Эй, подожди, дай дух перевести, – засмеялся он. – Подожди, ну пожалуйста, а то я передумаю на тебе жениться!

– Это еще почему?

– Да охота пожить еще. Ты ж меня уморишь в постели!

Рита быстро повернулась на спину и даже ладони под себя спрятала:

– Да очень нужно! Больше я к тебе не прикоснусь!

И с нарочитой обидой надула губы, прекрасно зная, как обольстительно выглядят они сейчас. Максим повернулся к ней, приподнялся на локте – и тотчас с обреченным вздохом принялся ее целовать.

Спустя какое-то время – недолгоe зимнее солнце, освещавшее мансарду старого дома на рю Ришелье, неподалеку от дворца знаменитого герцога, сместилось с одной стены на другую, готовясь покинуть тайный приют влюбленных, – он наконец простерся рядом с Ритой, но тотчас накрыл ее смятой, влажной простыней:

– Изыди с глаз моих! Не совращай! Нет, честное слово, если ты хочешь, чтобы я дожил до завтрашнего венчания, не трогай меня больше. Я не могу перед тобой устоять. И сил нет, а все равно хочу, хочу тебя снова и снова.

– Ты меня о чем-то спрашивал… – промурлыкала совершенно довольная Рита: довольная и любовью, и словами.

– Клянусь, не помню. Ах да. О подружке. Кто у тебя будет подружкой на венчании?

– Какая может быть подружка? – удивилась она. – Мы же венчаемся тайно!

– Все равно должны быть подружка невесты и шафер жениха. Иначе венчание считается недействительным, без свидетелей-то.

– О Боже, но мне просто некого пригласить! – не на шутку испугалась Рита. – Правда-правда! Ни одну из своих знакомых девчонок не хочу, они все болтушки! Я бы позвала бабулю Ле Буа, – она хихикнула, – но она скорей годится в посаженые матери…

– Вот уж правда, – расхохотался Максим, – не могу ее представить стоящей рядом с Антоном позади нас у алтаря!

– А кто такой Антон и почему он будет стоять позади нас у алтаря?

– Это мой друг. Самый близкий. Он будет моим дружкой на венчании. И не спорь! – поднял руку Максим, уловив, что Рита беспокойно шевельнулась. – Дело даже не в нашей дружбе, а в клятве, которую когда-то дали друг другу наши отцы. Понимаешь, они дружили, кажется, еще с тех пор, как носили платьица.

– Что-о? – так и зашлась смехом Рита. – Отцы? Носили платьица?!

– Честное слово, – засмеялся и Максим. – Моему отцу под шестьдесят, он родился в восьмидесятых годах прошлого века. Отец Антона – примерно тогда же. В те времена на совсем маленьких мальчиков напяливали какие-то нелепые одежки, что-то вроде девчачьих платьиц. Неужели у твоего отца не сохранилось фотографических карточек?

– Откуда, каким образом? – вздохнула Рита. – Мой отец говорил, что, когда он спасался из Одессы, у него из всего имущества был только револьвер его убитого друга.

– Да, извини, я забыл, – с раскаяньем сказал Максим. – Моя мама смогла сохранить только венчальный снимок своих родителей – на крыльце церкви в их бывшем имении. Но отец Антона переехал во Францию еще перед войной 14-го года, когда его родители получили тут наследство (ведь мать моего друга наполовину француженка), поэтому им удалось спасти все фамильные реликвии, от фотографий до бриллиантов. Они богаты и, честно говоря, здорово поддерживали моего нищего отца, когда он добрался до Парижа: так же, как твой, на одном из последних пароходов, только из Новороссийска, а не из Одессы. Они сосватали моему отцу мою матушку, и обе семьи начали ожидать прибавления. Тут они вспомнили старую клятву: поженить своих детей.

– Погоди, я что-то не поняла… – нахмурилась Рита. – Ты с кем собираешься венчаться?

– Да с тобой, с тобой, успокойся! – захохотал Максим. – Мы ведь с Антоном существа однополые. Он годится мне только в шаферы. Вот если бы вместо него у Валуевых родилась девочка, тогда дело было бы посложнее. Родители настаивали бы, чтобы я женился на ней. И как мы вышли бы из этой ситуации, даже не знаю.

– Ну, наверное, мне пришлось бы ее убить, – задумчиво пробормотала Рита.

Ее слова почему-то привели Максима в неистовый восторг.

– Правда убила бы? – спросил он, приподнявшись на локте.

– Конечно, – она смотрела ему в глаза спокойно, не мигая. – Ведь я могу любить только тебя.

– Я тоже, – прошептал он, внезапно охрипнув, и они немедленно начали доказывать друг другу, что любят, любят, любят: она – только его, а он – только ее, и так будет всегда, во веки веков, аминь…

Ну, Максим не лгал. Ему и впрямь было суждено любить весь свой век только эту женщину. А вот Рита… Рита изменит ему. Впрочем, очень может быть, она осталась бы верной своему первому избраннику, если бы… если бы не случилось то, что случилось на другой день. Но, конечно, они даже заподозрить не могли, что ждет их, когда – уже почти в полных сумерках! – разомкнули наконец объятия и начали торопливо омываться под краном, из которого лилась только ледяная вода, да и та – тоненькой-тоненькой струйкой.

– Так ты все же подумай насчет подр-р-ружки, – простучал зубами Максим. – А впр-р-рочем… я узнаю, вдруг у невесты тоже может быть шафер, а не подружка, и тогда сойдет кто-то из тех р-ребят, которые пр-р-ридут со мной.

– К-какие еще р-ребята пр-ридут с тоб-бой-й-й? – простучала зубами в ответ и Рита.

– Ну, мои друзья из лицея. Ты понимаешь, они сказали, что должны меня охранять. Вдруг выследит полиция или вообще что-то пойдет не так…

– Где пойдет не так?

– Ну, на нашем венчании.

– А откуда они вообще про него узнали? – никак не могла взять в толк Рита. – Ты проболтался, что ли?

– Да не я, – с досадой буркнул Максим. – Антон. Я сказал ему как шаферу, а он зачем-то разболтал остальным в нашей пятерке.

– В вашей пятерке? То есть, кроме тебя и Антона, там будет еще трое? – испугалась Рита. – Трое лишних свидетелей? Ничего себе – тайное венчание!

– Не трое, а четверо, – пристыженно буркнул Максим, опуская голову.

– Что?

– Кроме нас с Антоном, будет еще четверо наших лицеистов. Это и есть наша пятерка. А Антон придет просто как друг. В смысле, как шафер.

– Слушай, – почти с ужасом сказала Рита. – Мы с тобой в Résistance, твои друзья – тоже. Мы связаны одним делом, от которого зависит жизнь нашей страны. Вернее, двух наших стран: и России, и Франции. И вдруг ты доверяешь судьбу этого дела какому-то случайному человеку! Ладно, я еще готова встретиться с твоими парнями из группы, но Антон-то тут при чем? Или выбери другого шафера, или…

– Я ж говорю, что не могу выбрать другого шафера, – Максим рывками натягивал брюки, и по голосу его чувствовалось, что он начинает сердиться. – И с чего ты взяла, кстати, что Антон – случайный человек? Он ведь тоже в Résistance, в девятой группе.

– Как в девятой? – изумилась Рита. – В той же, где и я?

– О, я и забыл! – воскликнул Максим. – Ну да, вы с Антоном, так сказать, однополчане.

Рита покачала головой.

– Максимка, – сказала она, – я, может, и плохой конспиратор, как без конца твердит наш Гийом, но ты – вообще что-то несусветное. Нельзя быть таким беспечным! Мы раньше даже свои военные псевдонимы не открывали друг другу, а сейчас ты что-то разболтался окончательно. Своим приятелям выдал наше венчание, мне – Антона… Правда, надеюсь, ты ошибся. У нас в группе нет никакого Антона.

– Так ведь у него псевдоним, – подсказал Максим.

– Ах да, я и забыла… Кто же это может быть? Ему сколько лет?

– Восемнадцать, как мне.

– Слушай, у нас все мужчины очень взрослые, им лет по двадцать пять или даже тридцать. Только один парень… – Рита запнулась и взглянула на Максима исподлобья: – Огюст? Антон – это Огюст?

– Точно! – хохотнул Максим.

Рита смотрела в стену и задумчиво наматывала на палец прядь волос. Надо же такому случиться… Шафером Максима станет парень, который влюблен в нее – и не скрывает этого. Немножко жалко его. Конечно, венчание его отрезвит, он поймет, что девушка его мечты принадлежит другому, но все-таки – жалко!

– Ты что стоишь? – спросил Максим, натягивая свитер. – Одевайся, замерзнешь! И чего приуныла?

Рита пожала плечами.

– Тебе что, не нравится Огюст, в смысле, Антон? – бурчал Максим, голова которого застряла в узкой горловине. – Ты не хочешь, чтобы он был нашим шафером?

– Да нет, он нормальный парень. – Она снова пожала плечами. – Отличный парень, очень умный! Недавно благодаря ему ребята из нашей группы очень лихо, а главное, совершенно без всяких осложнений уничтожили целый склад германских ВМФ, представляешь? Он сымитировал короткое замыкание, от которого возник пожар. Огонь занялся, немцы вызвали пожарных, но бригада-то приехала французская! Наверняка среди них были резистанты, наверняка, потому что они так «старались», когда тушили второй этаж, что залили водой весь склад и вдребезги разбили своими баграми и ломами то, что осталось в огне цело. В общем, постарались! Жаль, что не взорвался гараж. Зато сгорели сотни тюков капока, много тонн готового обмундирования и обуви. А главное, что хоть фашисты долго осматривали электропроводку, все-таки решили, что произошло короткое замыкание. И все благодаря Огюсту… то есть Антону. Я была так восхищена, когда он рассказывал, что потом не удержалась и расцеловала его в обе щеки. Правда, немцы потом уволили всех электриков, но никаких других репрессий не последовало.

– Что? – странным голосом спросил Максим, внезапно высовывая застрявшую в горловине голову – словно на свободу вырвался. – Что ты говоришь?

– Я говорю, уволили всех электриков. Но Огюст нашел другую работу.

– Да нет, я не о том! – воскликнул Максим. – Ты расцеловала Огюста?

– Слушай, ты что? – засмеялась Рита. – Я просто поцеловала его в обе щеки. Мы были восхищены, вот и все. Тут не к чему цепляться. Не стоит так ревновать!

– Не в том дело! – со страдальческим выражением лица махнул рукой Максим. – Ты его расцеловала? Так значит… значит, ты – Лора?

– Ну да, – кивнула Рита. – А откуда ты знаешь мой псевдоним?

– Разумеется, от Антона. Он сказал, что безумно влюблен в девушку из своей группы, что зовут ее Лора и он чуть не умер от счастья, когда она его расцеловала, благодаря за диверсию, при которой никто не пострадал. Понимаешь? – Максим уставился на Риту потемневшими от потрясения глазами. – Он любит тебя! Мечтает сделать тебе предложение! И что… скажи, что же нам теперь делать?

Рита сидела на узеньком топчане, заменявшем юным любовникам кровать, в одном чулке, а другой держала в руках, забыв о нем и не замечая, как озябла босая нога. Впрочем, ей ничуть не было холодно, потому что от слов Максима ее бросило в жар.

– Ужас какой, – пробормотала она наконец. – Надо с ним поговорить.

– Как ты это себе представляешь? – фыркнул Максим. – Нет, я не могу. Он мой друг. Он такой чувствительный, я бы сказал – сентиментальный. Услышать такое от меня… я разобью ему сердце! И наша дружба пойдет к черту! Думаю, ты должна сказать ему…

– Я? – Рита прижала к груди чулок. – И что именно я должна сказать, интересно? Он же никогда не говорил мне о своих чувствах. И хороша же я буду, если вдруг начну его охлаждать – ни с того ни с сего.

– Но как же… – пробормотал Максим.

Рита молчала, вспомнив наконец про чулок и сосредоточенно натягивая его. Максим тоже молчал. Вид у него был самый несчастный.

Рита несколько раз исподлобья взглянула на него. Вообще-то, с ее точки зрения, выход из ситуации был только один, и она диву давалась, почему Максим его не видит. Ну что ж, придется взять дело в свои руки.

– Послушай, – осторожно сказала она, отыскивая под сорочкой резинку пояса и пристегивая ее к чулку, – никому ничего не нужно говорить.

– Да ты что? – взорвался Максим. – Ты представляешь, что будет, если я промолчу? Я его приглашу на венчание, он придет и увидит тебя рядом со мной. Я не поручусь за него! Несмотря на свою внешнюю замкнутость, Антон очень страстный человек. Он умеет держать себя в руках, но иногда превращается в такой вулкан…

– О Господи… – пробормотала Рита. – Вот только извержения вулканов нам не хватало! Ты меня просто пугаешь. Если он такой Отелло… Но тогда тем более ничего не нужно ему говорить!

– Да я не могу… – снова начал было Максим, но Рита категоричным жестом выставила ладонь:

– Я знаю, что ты мне сейчас скажешь! Клятва ваших родителей, то да се… Но ведь не ты давал эту клятву, верно? Значит, ты не обязан ее исполнять.

– Ты не понимаешь, – уныло сказал Максим. – Женщинам такие вещи никогда не понять. Мужская честь, благородство, слово…

– Ну да, конечно, – буркнула Рита, уязвленная до глубины души. – Где уж нам уж выйти замуж, мы уж так уж как-нибудь!

– Что? – Максим страдальчески свел брови, совершенно ничего не поняв.

– Поговорка такая. Ты меня дослушаешь или нет?

– Ну, говори, – вздохнул Максим. – Я ведь на тебе женюсь и теперь всю жизнь буду обречен слушать твою болтовню, хочу или нет.

И он страдальчески завел глаза. Рита не выдержала и расхохоталась.

– Максимка, – с нежностью сказала она, бросаясь к жениху и обнимая его, – я люблю тебя! А если я люблю тебя, значит, понимаю и принимаю все, что касается тебя. Я вижу, как ты мучаешься, но послушай, что я предлагаю. У нас тайное венчание, так?