Текст книги "Любушка-голубушка"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Звенящая мелодия, послышавшаяся из прихожей, заставила Любу подскочить. Вещи Дениса чуть не выпали из задрожавших рук, и она поспешно положила их на стул.
Да это же телефон звенит, чего она так перепугалась, вот глупая? Незнакомая мелодия – наверное, это телефон Дениса, который тот оставил в куртке. Какое счастье, что он не зазвенел раньше. А может, и звенел, да им было не до телефона.
Люба вышла в прихожую, включила свет и подошла к куртке Дениса, которая висела на вешалке. Карман светился и дрожал: там наяривал телефон. Люба прислушалась: из ванны доносился плеск воды.
Люба решилась – сунула руку в карман и достала трубку. На дисплее лицо Эльки!
Люба чуть не уронила трубку: сейчас, говорят, появились даже видеофоны, а вдруг Элька ее видит?! И поймет, что произошло?!
Потом дошло, что это просто фотография, которая возникает на дисплее по сигналу определителя номера. У Любы в мобильный тоже были загружены фотографии детей. Раньше был еще снимок Виктора, а потом, после развода, она его стерла. Номер оставила – просто на всякий случай, мало ли что, все-таки у них общие дети! – а фото стерла.
Не зря Денис заспешил – сестричка беспокоится, это верно.
Люба подошла к ванной, крикнула из-за двери:
– Денис, у тебя в куртке телефон звонит! Принести?
– Ага, давай, – донеслось сквозь шум воды.
Люба немножко помедлила, чтобы создать впечатление, будто она возвращается в коридор, достает телефон, потом снова идет к ванной.
Заглянула, пожалела, что Дениса не видно за пластиковой шторкой, подала телефон в высунувшуюся мокрую руку, вздохнула, услышав:
– Элик, извини, алло, меня тут дела семейные зажали, через полчаса буду максимум!
Люба вышла.
Что это значило – дела семейные зажали? Сердце похолодело. А если… если Денис затеял все это лишь для того, чтобы примирить ее с присутствием Эльки? Что, если он захочет привести Эльку к Любе, воспользовавшись тем, что… что из Любы теперь можно веревки вить?
Боль от этой мысли отшвырнула ее в коридор.
Глупости. Думать так – подло!
Люба перевела дух, в глазах прояснилось.
Куртка Дениса валялась на полу, должно быть, Люба ее неаккуратно повесила. Подняла, но на пол выскользнула книжечка в серой обложке из «змеиной» кожи. А может, она и правда была змеиная, очень уж эффектно и дорого смотрелась. В обложке находился паспорт.
«Положи на место, это непорядочно!» – приказала себе Люба. И открыла паспорт.
Денису было 32 года, и он носил фамилию Денисов. Очень оригинально! Слава богу, что отчество Владимирович, а не Денисович. «Ну что, все узнала?» Не все… Презирая себя, она открыла страничку, где делаются отметки о браке. Никакой отметки там не стояло. В принципе для Любы это вообще не должно было иметь значения: замуж за Дениса она никак не собиралась, и, даже если бы у них возникли любовные отношения, это уж никак не могло сказаться на его семейной жизни, – а между тем это все же имело для нее значение…
На душе определенно стало легче. Люба уже хотел убрать паспорт на место, но вдруг заметила за обложкой фотографию. Да там Женька! Не один, конечно, а в компании: рядом с ним Денис, с другой стороны Женьки какая-то блондиночка, а около Дениса, приобняв его за плечо, стоит Элька. Снимок, наверное, весной сделан: рядом цветущая яблоня и стена деревянного дома, но не какого-нибудь обшарпанного, а красивого, как теремок. Наверное, это в Болдине. Может быть, в нем живут Элька и Денис. А может, это дом неизвестной девушки. Или того, кто их снимал.
Странное ощущение, будто Люба уже видела эту фотографию. Но где, когда? Нет, этого не могло быть, конечно!
В ванной стих шум воды, и Люба спохватилась: поспешно сунула паспорт в карман куртки и выключила свет в коридоре, а потом шмыгнула в комнату, кое-как застелила постель. Конечно, так аккуратней, а главное, ей просто не хотелось, чтобы из простыней и подушек выветрился этот запах – запах Дениса, запах их общего безумия. Не хотелось даже думать о том, что и самой придется идти в душ и смывать с себя его поцелуи, следы его наслаждения. Было чуточку обидно, что он поспешил это сделать, но Люба ведь одна, а ему идти к сестре. У беременных нюх обострен, учует – спросит, где, с кем… А интересно, что скажет Денис?
– Слушай, тут мои одежки где-то валяются, – раздался за спиной его голос, и Люба обернулась.
Денис был в купальном халате, и Люба разочарованно вздохнула: хотелось еще раз увидеть его голым. Он улыбнулся: влажные волосы уже оказались скручены в привычный, вернее, непривычный узелок.
– Я оденусь?
Намек был понят, Люба послушно направилась к выходу. Хотелось на него посмотреть, но…
– Не обижайся, – сказал он вслед, когда она уже прикрыла за собой дверь. – Если ты останешься здесь, мне захочется не одеваться, а раздеваться, а там Элька уже рвет и мечет, бедолага. С утра голодная, ты представляешь? Анализы сдавала. Есть было нельзя. Уж не знаю, сколько раз она там в туалет сбегала, у нее токсикоз никак не проходит.
Голос его стал глухим: наверное, надевал пуловер.
Люба почувствовала легонький укол в сердце. Как-то неловко с Элькой получается…
– Слушай, – фальшиво сказала она, – может, привезешь ее сюда? Уху-то мы с тобой так и не поели… ей тоже вполне хватит, я много наварила.
– Эх, – грустно отозвался Денис из комнаты, – теперь уж не до ухи, мне бежать нужно, а Элька вообще на рыбу смотреть не может, ее почти от всего тошнит, только яичницу и «биг-маки» есть может. У нас там «Макдоналдсов» нету, в Болдине-то, вот она сейчас оторвется на дорожку!
Он подошел к Любе сзади и обнял ее:
– Слушай… то, что случилось, что-то значит только для тебя и меня, Элька тут ни при чем. С твоим сыном пускай она сама разбирается, ты совершенно правильно поступила, что не стала ему звонить. Я сначала разъярился, а потом подумал… Нет, все правильно. Никто ни к чему его принуждать не будет, а раз так, нам совершенно ни к чему тебе в родню навязываться. И вообще, мне завтра с утра в командировку с Иваном, значит, нужно сегодня домой успеть вернуться. Сейчас накормлю Эльку «биг-маками» – и вперед.
– Во сколько же автобус ваш? В Болдино часа четыре ехать, верно?
– Около того. Но мы не на автобусе, нас один знакомый привез. В семь поедет назад, ну и прихватит нас, так что где-то к десяти дома будем, если в пробке на проспекте Гагарина не застрянем.
Денис отстранился от Любы, прошел в коридор, сунул ноги в мягкие мокасины, снял с вешалки куртку, надел. Похлопал себя по карманам, как бы проверяя, все ли на месте, и Люба с ужасом подумала, что могла положить паспорт не в тот карман, и он это заметит и решит, что она нарочно рылась. А она вовсе даже не нарочно!
Хотя могла, конечно, положить паспорт, и не заглядывая в него… Получается, что нарочно!
Но Денис ничего не заметил. Повернулся к Любе, обнял:
– Слушай… я иногда бываю в городе. Можно буду тебе звонить? Я теоретически дня через три привезу Эльку на новое обследование. Может, повторим? Ты как?
Люба растерянно моргнула. Хотелось что-то услышать еще… мол, она ему нравится, как никто, он вообще от нее без ума… но, наверное, если бы не нравилась, он не коснулся бы ее, а так, как было… это ж помешательство какое-то!
– Молчишь? Не хочешь, что ли? Не понравился?
Денис начал отстраняться, но Люба схватилась за него обеими руками:
– Ты что?! Понравился, конечно, еще как! Но я не понимаю… не понимаю, почему…
– Что почему? – спросил он глухо, целуя ее волосы.
– Ну, что находят молодые красавцы в по… э-э… во взрослых женщинах.
Она чуть не ляпнула – «в пожилых», но рада была, что поймала слово на самом кончике языка. На самом деле ужасно звучит: «пожилая женщина». Такое же оскорбительное слово, как «старая» или «престарелая». Пожилая – значит, ты уже пожила, хватит, свое от жизни взяла. И тебе пора на свалку. Но кто, какая женщина, даже самая изморщиненная, с этим согласится?!
Нет, ну вот разве что самая изморщиненной… лет этак в восемьдесят девять, наверное, уже может показаться, что как бы пора…
Или даже это еще рано?
– Я не красавец, – хмыкнул Денис и перебил Любины мысли. – Поэтому за них за всех говорить не могу. А мне женщины, которые старше меня, всегда нравились. Казалось, они знают что-то такое… они наполненные, понимаешь? Нет, в буквальном смысле слова полные или толстые тетки меня не привлекают, а вот такие стройненькие, как ты, с таким как бы чуточку растерянным взглядом, которые как будто уже слишком много знают о жизни, но не ведают, что с этим знанием делать…
Денис запнулся, взглянул на Любу, которая слушала его с зачарованным видом, и захохотал:
– А сейчас ты похожа на десятиклассницу, которая опоздала на полчаса на урок и стоит перед директором, не зная, что ответить! Слушай, мне пора бежать, я не хочу обнаружить Эльку валяющейся в обмороке!
И опять совесть цапнула Любу за сердце, но та снова не дала ей воли. Вообще было не до совести, ее интересовало нечто более важное:
– Ты вернешься?
Денис коснулся ее уха:
– Ты разве плохо слышишь? Я же сказал: через три дня. И еще позвоню накануне, ладно?
– Конечно. Я буду ждать.
– Я тоже. И я приеду. Только мобильный мне свой дай, а то вдруг я позвоню, когда ты на работе будешь.
Она сказала, он записал на свой телефон, потом они поцеловались еще раз, так же жадно, как незадолго до этого – на кухне, и Денис вышел, улыбнулся прощально, сам прикрыл за собой дверь. Люба некоторое время прислушивалась к его шагам, потом все же заперла дверь и побежала к балкону, надеясь увидеть Дениса, когда он будет выходить из двора. Но то ли опоздала, то ли он обошел дом с другой стороны, во всяком случае, она его не увидела.
Несколько мгновений стояла посреди комнаты, совершенно не понимая, что теперь делать и как жить дальше в этом состоянии ошеломления, в котором она находилось. Вчера, сегодня – всех этих понятий для нее словно бы не существовало, одно будущее только и открывалось, только одно слово имело значение – «завтра». Завтра, и еще два завтра, а потом он приедет. «Может, повторим?»
Прошла в комнату, сдвинула покрывало и упала на кровать лицом вниз. Весь мир, со всеми его ароматами, сосредоточился для нее сейчас в этих смятых простынях. Наверное, так чувствует себя девица, только что лишившаяся невинности. Лежала, перебирая каждую складку и воскрешая воспоминания о каждой минуте, проведенной с Денисом. Случайно взгляд ее упал на палец, окольцованный перстнем с «камнем счастья».
По-прежнему тусклый желтый камень. Не светится! Одно из двух: или камень «неправильный», или то, что испытывает сейчас Люба, еще не счастье.
Но что тогда счастье, что?!
Звонок мобильного телефона вырвал ее из оцепенения.
Денис, это Денис!
Слетела с постели, ринулась в коридор, где была оставлена сумка, схватила мобильный… и разочарованно замерла, глядя на дисплей с надписью: «Валя Зюзина звонит». Вспомнила, как стояла недавно с телефоном Дениса, уставившись на фото Эльки. Со вздохом нажала на кнопку приема:
– Алло, Валь, привет, что-то случилось?
– Да что у меня может случиться, скажи лучше, как ты?
– Отлично!
– Ну да? А я думала, тебе «Скорую» вызывать понадобится.
Голос Вали звучит недоверчиво, и это понятно. Она же не знает, что «Скорую» Люба не вызывала – «Скорая» к ней сама прибыла, и это была самая лучшая в мире «Скорая»!
– Да нет, все обошлось. Адвокат помог, меня там надоумил один знакомый к адвокату пойти.
– Знакомый? – В голосе Вали прозвенел жадный интерес. Ого, ей только попадись на зубок! Если бы она только узнала!..
– Ну да, – стараясь говорить как можно более равнодушно, произнесла Люба. – Знакомый моего сына.
Разве это не правда? Денис – знакомый Женьки. Они даже фотографировались вместе…
Стоп! Вспомнила, где видела такую же фотографию!
Кое-как отвязавшись от Вали, которая была почему-то убеждена, что Люба в страшном стрессе, она пошла в Женькину комнату, где ничего не трогала, не меняла с момента отъезда сына, только пыль смахивала. Включила компьютер.
Пока он загружался, вспомнила тот вечер перед отъездом сына: Женька сбрасывал на флешки музыку, фотографии, электронные книжки, которые хотел взять с собой. Среди множества папок с фотографиями была одна, которая называлась «Spring». Что это значит, даже Люба знала – «весна» по-английски. Женька торопливо просматривал фотографии, и Люба, которая сидела тут же, чтобы продлить то недолгое время, которое оставалось до отъезда сына, спрашивала, кто изображен на том или ином снимке. И сейчас она отчетливо вспомнила, как Женька показал ей то самое фото, которое она видела в паспорте Дениса, и сказал ласково:
– Это одна чудесная девчонка, ну и всякие люди.
– Там две девчонки, – помнится, усмехнулась Люба, и сын рассеянно ответил:
– А вторая так себе. Не столь чудесная.
И принялся перебирать другие снимки.
Чудесная девчонка, значит… Что ж так получилось у тебя с этой девчонкой странно и нелепо, а, Женечка? Выходит, ты ее бросил, да? Разве не мог решить все дела по-людски? Или и впрямь не подозревал, что Элька беременна? Или боялся матери сказать – так, мол, и так, у меня была девушка и всякое может случиться? Конечно, Люба ужасно переживала бы, но если б сын решил жениться, загнала бы поглубже свои эмоции. Конечно, Америка, конечно, карьера, конечно, все их планы – это важно, но ведь если любовь? Любовь кажется человеку самым важным на свете!
Люба нашла фотографию, рассмотрела ее и выключила компьютер.
Это ей сейчас кажется, будто любовь – самое важное на свете. После того, как Денис ее трахнул или… если называть вещи своими именами, вы…
О господи ты боже мой!!! Она что, влюбилась в него, что ли?!
Люба покачала головой и, выключив свет во всей квартире, вернулась в свою комнату. За окном уже спустились сумерки. Сбросила халат и забралась в постель, потому что хотела продлить ощущение прикосновений Дениса. Закрыла глаза, но мешал свет из окна: внизу во дворе горел фонарь. Слезла с кровати, задернула шторы. Чего-то еще не хватало. Ах да… Ощупью, босиком пробежала на кухню, нашла бутылку мартини, влила в рот из горлышка, но не проглотила. Вот такого же вкуса был его поцелуй, когда все это началось на кухне. Люба погладила рукой клеенку на столе, а потом снова побежала в постель. Упала в ледяные простыни, которые нагрелись отнюдь не так быстро, как тогда, с Денисом, подтянула коленки к подбородку, зажмурилась, медленно втягивая в горло мартини, облизывая губы, вспоминая, вспоминая, вспоминая и тихо плача от небывалого, сотрясающего всю душу счастья.
Счастья… сейчас, наверное, «камень счастья» точно светится… но «неправильный камень» по-прежнему оставался тусклым. Впрочем, Люба не успела этому огорчиться – она заснула, мечтая увидеть во сне Дениса, однако он ей не приснился, а приснился ей домик – деревянный, красивый, словно пряничный теремок, домик, стоявший в глубине яблоневого сада в бело-розовом цвету. Люба очень хотела туда войти, но никак не могла найти калитку в заборе. Так и ходила туда-сюда, а яблони качали ветвями, словно манили к себе, и пахли мартини.
Черно-белое кино воспоминаний
Следующий день – воскресенье – был так же бесконечен, как и предыдущий. И с чисткой курятника Ермолаев разделался, и дрова для бани нарубил, потом взялся вулканизировать запаску, зачистил дыру в камере, но оказалось, что аккумулятор сел. Он обрадовался, это же долгое дело: клеммы снимать, вытаскивать аккумулятор из машины, нести его в кухню на зарядку…
Вечер настал, и лунный свет заблестел на гладких Снегуркиных плечах. Виктор, проходя мимо, украдкой, торопливо погладил ее по ледяной головке.
По воскресеньям топили баню и мылись. Потом долго пили чай. Раньше Виктор с Любой сами над собой пошучивали: мол, в настоящих деревенских жителей превратились, и в бане моемся, и чай с блюдечка пьем, но нынче молчали, словно вдруг ощутили оба – одинаково остро! – как насильственны и бессмысленны эти их потуги оптимизма.
Виктор лениво жевал зеленую смородину, засыпанную сахаром: это было единственное «варенье», которое он любил, – как вдруг Женька, лениво перебиравший кнопки пульта, заорал:
– Смотрите! Мы совсем забыли!
Ермолаев взглянул на экран. Бежал по серой дороге «МАЗ», и в окошке виднелось его собственное лицо – почему-то очень строгое, – и звучал женский голос, который рассказывал о нем, Викторе Ермолаеве, о том, как жизнь заставила его стать водителем, и он пытается пережить это тяжелое время с достоинством, а иногда даже думает, что нет худа без добра, может быть, и к лучшему, что судьба так повернулась…
– Пап, ты что?! – с ужасом воскликнула Таня. – Ты что, хочешь, чтобы мы всю жизнь здесь прожили? Ты говорил, это временно…
Виктор сконфуженно глянул на дочь. Он вроде бы не говорил Ирине ничего такого… А может, говорил? Он ведь ничего не соображал, когда она была рядом.
– Ну знаешь, может, папа и не говорил этого, а журналистка все придумала. Они же со-врут – недорого возьмут, – успокаивающе произнесла Люба, и Таня сразу перестала копить слезы и улыбнулась отцу, а Виктор с трудом подавил приступ ненависти к жене.
Что она знает, что понимает в людях?!
Тем временем на экране появилась Ирина. В ушах у Ермолаева зашумело, голова закружилась. Он ничего не понимал, о чем она говорит, но с новым волнением смотрел на милое лицо.
– Ой, какая хорошенькая! – с нотками зависти воскликнула Таня.
– Да, ничего так!.. – оценил Женька. – Интересно, какие у нее глаза, тут не разберешь. Какие, а, пап?
– Лиловые, – ляпнул Ермолаев, но тут же спохватился: – А может, и нет, я не присматривался.
– Лиловые, точно! – Таня приблизила лицо к экрану. – Правда же, мама?
– Вроде бы, – ровным голосом отозвалась Люба. – Не сиди так близко, зрение испортишь.
И тут Виктор услышал свой голос с экрана:
– В гараже у меня диковинный автомобиль стоит – «Опель Адам».
И не с экрана прозвучали – в сердце Виктора отозвались слова Ирины:
«Вот бы покататься…»
И вроде легче стало. Потому что теперь Ермолаев решился.
Передача закончилась, началась реклама. Ермолаев отвернулся от экрана и вдруг встретил задумчивый взгляд Любы. Она не произнесла ни слова, но смотрела так странно, словно выискивала в муже что-то новое…
«Догадалась! – суматошно мелькнуло в голове. – Но о чем? О чем догадываться? Не о чем. Все равно поеду! Отгул возьму! Положен мне отгул!»
Люба между тем опустила глаза, а когда подняла, лицо ее было спокойно.
– Чай остыл, – сказала она.
* * *
– Алк, а где твои ногти? Ногти свои куда дела?!
Общий хохот.
В мясном павильоне пусто – в том смысле, что нет покупателей, поэтому продавщицы болтают о том о сем. Если бы сейчас появился хоть один, воцарилась бы тишина, перемежаемая сладкими окликами:
– Свининки свеженькой, парной…
– Говядинка на котлетки. Язычки – какие нежненькие!
– Телятинка парная, посмотрите, какая телятинка!
– А вот баранинка, совсем молоденькая!
И даже:
– А у меня крольчишечки, знаете, крольчишечки в сметане можно приготовить… Крольчишечек не надо?
Все с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Ну а как же… зато душевно! И все или почти все «парное». Этот эпитет рассчитан на полных лохов, потому что парное мясо на самом деле выглядит непрезентабельно, и это очень мягко сказано. Парное – на самом деле вовсе не суперсвежее, а именно исходящее живым паром убоины, еще не устоявшееся, как бы жидкое, переваливающееся из стороны в сторону, будто студень. К такому покупатель редко руку протянет! Оно должно хотя бы сутки вылежаться на холоде, оформиться, прежде чем приобретает пресловутый товарный вид. Неостывшее мясо на воздухе сразу некрасиво темнеет. Да и вообще парное в полном смысле слова мясо вовсе не столь уж вкусное, как можно думать. Именно поэтому, когда скотину на селе забивают и собирают по этому поводу стол, жарят по большей части кровь и ливер: свежие и то и другое особенно вкусные, ну очень, а мясо – оно должно в себя прийти, так сказать, выдохнуть. В продажу парное мясо пускают только тогда, когда уже совсем ничего другого у продавца нет. Такое тоже случается. С другой стороны, парное мясо продавать выгодней, оно ведь тяжелее. А в холодильнике примерно килограмма два с полтуши теряется. Кому-то покажется – ерунда, ведь говяжьи полтуши килограммов семьдесят весит, а вот такая ерунда каждый день очень даже чувствуется!
Насчет телятинки тоже вранья много. Это сколько ж телят должно быть забито, чтобы чуть не на каждом прилавке оказалась телятина! Да еще каждый день! Изведут все будущее поголовье, не успеет подрасти. В лучшем случае то, что продается, – это всего лишь коровка молоденькая. Молодое говядо. Это слово Люба в какой-то книжке вычитала, которую вела, когда в типографии работала, и оно ей еще тогда очень понравилось необычностью своей, но откуда ей было знать, что оно так впору придется и пригодится в будущей работе? Говядо все же чуточку благородней звучит, чем говядина, верно?
– Ой, и правда, – раздался рядом звучный голос Вали. – А я и не заметила, что Алка ногти свои сняла. Все, больше не будешь наращивать?
Месяц назад Алла – она тоже продает в основном баранину – сделала себе гелевые ногти.
Ой, какие ж они были красивые! Розовенькие, с цветочками! Сначала Алла жаловалась, правда, что никак привыкнуть не может, так и хочется их вырвать с корнем. И неудобств масса возникла в жизни: невозможно ни застегивать цепочки, ни собирать сдачу-мелочь, ни хватать нашкодившую кошку за шкирку. И все же ее ногти очень даже производили впечатление! А теперь их нет. И у Аллы ногти, как у всех, коротко стриженные и подпиленные.
– Ой, да я б нарастила, – грустно опустив голову с большим горбатым носом (казалось, он тянет ее вниз), призналась Алла. – Но при нашей работе…
Все понимающе кивают. Работа… да!
В каждой работе есть своя форма кокетства. Стоять среди окровавленных кусков мяса в окровавленном халате – от этого любая женщина взвоет. Поэтому ищут, чем похвалиться. А форменные пилотки не любят в рынке, потому что они мешают продемонстрировать прическу или парик. Платье красивое завистливому взору товарок не предъявишь, ну, так в духах изощряются, духами пытаются забить этот запах неотвязный, прилипчивый, особенный, специфицкий, так сказать, – запах мяса, запах рынка. Драгоценностей в ушах и на шее навешано – ни в сказке сказать, ни пером описать. Перстни-кольца… Ногти, разукрашенные немыслимым лаком или, как были у Алки, нарощенные. Но на большинстве продавщических ручек все же перчатки. Или латексные, тонкие, которых не напасешься, потому что рвутся, или хлопчатые, которых тоже не напасешься, потому что кровавятся быстро, грязнятся, засаливаются и выглядят неопрятно. А мясо – товар чистый, это же еда, так что все должно быть чин чинарем. Но… между нами говоря, точно так же можно о мясе сказать, что это очень грязный товар. Гнилой! Именно гнилой, будь оно самое тебе парное-перепарное, самое свежее-пересвежее! И бизнес этот – гнилой. У тех, кто им занимается, ногти гниют. Называется эта болезнь кандидоз. А еще развивается дистрофия ногтей. А еще ножами острыми часто режешься. С рубщиками бывает – рубятся они… Опасная, короче, работа.
Вчера, когда Люба ходила маникюр делать, ей все казалось, что маникюрша на ее ногти подозрительно косится, хотя у нее руки пока в порядке. Но вот на что она точно посматривала без всякого удовольствия, это на Любины распаренные ноги. Зато теперь ножки у нее – закачаешься! Не страшно общаться с фетишистами.
«Стыдобища! О чем ты?!» – упрекнула себя Люба и незаметно глянула на часы.
Одиннадцать. Наверное, Денису звонить еще рано. Но как долго тянется время! Хоть бы для разнообразия покупатель какой появился. Но никого. Или уже пост какой-нибудь наступил и все завязали с мясом? На самом деле, в Великий пост очень даже меньше покупателей становится.
– А я вообще ничего не хочу наращивать, – донесся до нее голос говяжьей Светки. – Это ведь так приятно, когда все свое, родное, естественное, и ни грамма приклеенной фальшивки… Между прочим, тут иногда одна дама появляется, так я точно знаю, что у нее уже несколько лет волосы нарощенные. Мне знакомая из парикмахерской говорила. Даже не представляю, как так жить?!
– А как девушки с силиконовыми имплантатами живут, и ничего? – хмыкнула Валя. – Зато бюст – во!
Она показала руками.
– Валь, у тебя и так все – во, – мимоходом скользнул рукой по ее внушительным округлостям Степа. – Ты не увеличивай больше, ладно? А то ведь силикон – дело такое: пощупать нельзя – того гляди отвалится…
– Ты что, хочешь сказать, у меня силикон?! – возмутилась Валя, аж покраснела от обиды. – Да ты что?! Да как у тебя язык повернулся?! Отвалится, говоришь?! А ну потрогай!
– Да неловко, – сказал Степа с непостижимой интонацией.
– Нет уж! – разъярилась та. – А то начнешь языком трепать, не дай бог поверит кто! Трогай, ну!
Степа, которому только этого и надо, с силой лапнул Валю.
– Вот-вот! – азартно кричала она. – Тяни! Не оторвутся!
– Хороший из тебя дояр бы вышел, Степка! – ревниво проворчала Света.
– Дояр? Ты на что намекаешь? – зловеще нахмурилась Валя, наконец-то отрывая от себя загребущие Степкины руки.
– Да что ты, Валя, сегодня мнительная такая? – миролюбиво проговорил Степа. – Никто ничего такого не имел в виду. Хотя, конечно, не зря говорится: что имею, то и введу…
– Имел бы – ввел бы! – огрызнулась Валя. – И уже давно!
– Ты на что намекаешь? – обиделся теперь уж Степа. – А чем же я детей сделал? Четверых? А? Чем?!
– Ну, не знаю, мож, раньше было чем. А потом уже стерлось от злоупотребления, – ехидно хохотнула Валя, и все вокруг, прекрасно знающие, сколько попыток предпринимала Валя, чтобы «подружиться», как она это называла, со Степой, хранившим нерушимую верность жене, понимающе переглянулись.
– Да ничего вы, девушки, в грудях не понимаете, – ввязался в разговор известный бабник Антон. – Нормальные они, силиконовые-то. Еще какие нормальные! Это ж не воздушный шарик под майкой. Опять же, говорят, силикон нужно разминать, чтоб приживался хорошо. Вообще, будь я барышней, в которой что-то не так, я себя бы всю скорректировал. И зубы новые поставил, белоснежные, и сиськи увеличил, и нос пообтесал, и губы утолстил бы…
– А я думаю, тебе что другое нужно пообтесать, не нос! – пробормотала Светка, и вокруг опять захохотали, потому что всем было известно, что Антон жутко хвалится своими мужскими параметрами… причем не врет, свидетельниц тому много находилось! – Ой, а вообще я не понимаю всего этого, неужели не противно ходить с капсулами на волосах, с грузиками на ногтях, с пакетами, зашитыми внутрь груди? Это все неестественно!
– Скажи, какая естественная выискалась! – зло буркнул Антон, который никак не мог простить Свете, что она про его свидание с Оксанкой в мусорном трехтоннике разболтала всем на свете, даже до Оксанкиного мужа дошло, и он уже приходил выяснять отношения с Антоном и грозился еще прийти, а с Оксанкой развестись. – Как только у тебя выпадут свои волосы, тебе будет все равно, какими путями обзавестись другими… капсулы там или что еще, пойдешь и сделаешь! Как только твоя грудь сползет к пупку, так тебе станет все равно, пакет у тебя там, имплантат или доктор кучу чего попало намешал, – главное, что упругая и красивая. Натуральность твоя скоро с лица земли уйдет, а внимания будет так же хотеться… И мне кажется, что пропагандировать естественность очень хорошо получится в монастыре, а, Светка? Мож, тебе туда, а?
– Да уж лучше в монастырь, чем в мусорный контейнер с тобой, – прошипела Светка.
– Дура ты нетраханая, – пожал плечами Антон и ушел в раздевалку, потому что в зале появился покупатель и опасный разговор следовало прекратить.
Светка стала такого же цвета, как говядина на ее прилавке, а Люба подумала, что, если мужчина хочет оскорбить женщину побольней, он ей обязательно скажет, что она нетраханая. Когда летом Люба сделала в маршрутке замечание каким-то парням, которые матерились совсем уж омерзительно, просто уши в трубочку, те в ответ тоже назвали ее именно так. Ох, как это ее задело почему-то! Нет, ну понятно почему, потому что на тот момент это было правдой. Она с трудом удержалась, чтобы не обматерить их, в свою очередь. Кое-какие словечки она все же знала… а как же, хочешь не хочешь, а выучишь, рынок – это такая школа жизни, что небось камере тюремной по качеству матерного образования не уступит!
Теперь-то ее уже так не назовут. То есть назвать можно, однако это никак не будет соответствовать действительности!
Ой, скорей бы Денис позвонил…
– Телятинки молоденькой, – сипло выдавила из себя Света, показывая багрово-красное мясо семилетнего быка, которого развалял нынче поутру рубщик Серега, но покупатель только хмыкнул на это: видимо, попался человек понимающий, – и пошел вдоль рядов, начисто игнорируя песнопения продавщиц.
Но вот он посмотрел на Любу и кивнул ей как знакомой.
– Ага… – проговорил, подходя к прилавку. – Симпатичные отбивные. Это все, что у вас есть?
Отбивных было пять штук.
– А вы сколько хотите взять?
– Мне тридцать нужно.
– Тридцать?!
– У меня возьмите, – встряла Алка. – У меня тоже пять, и вон у девочек, и у тех тоже есть. Так и наберете.
Вообще такие реплики считались как бы провокационными и всяко продавцами осуждались, но сейчас Люба не обратила на Алку внимания. Куда важнее было то, что почудилось ворчанье телефонного виброзвонка в кармане… нет, почудилось.
Денис! Позвони! Позвони, позвони, позвони!
Покупатель походил по залу, вернулся к Любе:
– Нет, мне там не нравятся, вот такие ровненькие нужны, как у вас, чтобы все одинаковые были.
– Гости у вас будут? – улыбнулась Люба.
– Для банкета в офисе. Приготовят в кафе, но мясо свое, в том смысле, что самим можно купить. Чуть-чуть, но дешевле все же. И куски должны быть одинаковые. Понимаете, не подашь ведь кусок кому меньше, кому больше.
– Конечно. Степа, Степ! – замахала Люба рукой. – Слышишь, давай краев нарубим, вот этому господину тридцать штук отбивных нужно.
«Господин» приосанился – Степа усмехнулся: Люба знает, что кому сказать!
– Ну, раз надо – нарубим. Подождете?
– А это долго?
– Да пять минут, какие дела? – пожал плечами Степа и ушел в холодильную камеру за тушей.
Покупатель рассеянно шлялся между рядами, поглядывая то на перегородку, из-за которой доносилось хряканье топора, то на горы мяса. Девчонки улыбались ему зазывно. Конечно, вроде бы не принято покупателей друг у дружки отбивать, но, если он сам переменит решение, никто не виноват. Называется, плохо держали!
«Степа, да скорей ты, скорей! – мысленно торопила Люба. – Тридцать отбивных – каждая граммов по триста – это же девять килограммов мяса продадим! По 250… Больше двух тысяч сразу! Очень неплохо!»
И в это мгновение в кармане халата завибрировал и зазвенел телефон.
