Текст книги "Личный оборотень королевы"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Табунов молчал, все еще подняв руку. Жанна перестала прыгать и имела вид потерянный.

– Вам ясно? – повысил голос Грушин.

– Так точно, товарищ майор, – угрюмо ответил Табунов.

– Отлично, до скорой встречи, – проговорил Грушин, и в трубке раздались гудки.

Лицо Табунова исказилось, на лбу и шее вздулись вены. Он швырнул мобильник в стену с такой яростью, что Лидия уже простилась с телефоном, который неминуемо должен был разбиться, однако тот угодил не в стену, а в спинку дивана, свалился на сиденье и соскользнул на пол.

Лидия стояла как в столбняке, ее трясло. В таком же состоянии был и Табунов. Наконец он выскочил вон; Жанна, всхлипывая и что-то бормоча про сбывшиеся теткины предсказания, последовала за ним.

Лидия встала на колени и попыталась достать телефон, но дотянуться не смогла: наверное, он ускользнул к стенке. Диван ей было не сдвинуть – слишком тяжелый и громоздкий. Воображения на то, чтобы представить Табунова в качестве помощника, не хватало. Да и язык не повернулся бы его звать!

Тогда Лидия, шепотом выражаясь нехорошими словами, которых, как всякий современный человек, воленс-ноленс узнала немало (хоть они в ее памяти уже изрядно заветрились за неупотреблением, но все же еще не утратили своей выразительности!), простерлась на полу плашмя и заглянула под диван.

И обнаружила, что телефон валяется в куче мусора, который накапливался годами: среди пыли, уже свившейся в плотные клубы, обрывков бумажек, пуговиц, замшелой расчески, еще какой-то ерунды…

Лидию вдруг потряс приступ истерического хохота: Жанна придиралась даже к половику, криво лежащему у двери, даже к кофейной чашке, оставленной в мойке! А тут!!!

Само собой, приступ неуместного веселья был вмиг подавлен.

Рядом с телефоном лежал относительно чистый, хотя и пожелтевший конверт. Ага, вспомнила Лидия, тот самый, который вчера из «Тиля Уленшпигеля» выпал! Она вытянула руку и подцепила кончиками пальцев сначала конверт, потом и телефон, нечаянно задев при этом замшелый прямоугольный предмет размером с почтовую открытку.

Кончиками пальцев подняла этот предмет, перевернула…

Это была не открытка, а фотография. Свадебная фотография. Жанна в фате, моложе лет на десять, хорошенькая и улыбчивая, рядом такой же веселый молодой человек. Лидия его уже где-то видела, только где?..

Поперек фотографии надпись: «Тете Вале от Жанны и Виталика на память о нашем самом счастливом дне». И дата – не десять лет прошло со дня свадьбы, а всего пять, оказывается.

Жанна никогда не упоминала о своем муже. Наверное, разошлись… Кому охота вспоминать неприятное?!

А может, он умер? Жанна всегда в черном, Лидия думала, что она носит траур по тетке, а вдруг и по мужу?

Судя по тому, как она выглядит, эти пять лет, минувшие со дня свадьбы, ей очень тяжело дались…

Достать фотографию из-под дивана? Отдать Жанне?

Нет, лучше не стоит. Пусть лежит где лежала.

Лидия аккуратно положила снимок на прежнее место, и тот вновь слился со сплошной пыльной поверхностью. Потом отползла от дивана и поднялась на ноги, старательно отряхивая рукав куртки. Взглянула на библиотечный конверт. Он был адресован А. П. Комаровой, проживающей на улице Белинского, а внутри лежал пожелтевший от времени клетчатый тетрадный листок, на котором не было написано ни единого слова. Лидия пожала плечами, сунула конверт в многострадальную обложку «Тиля Уленшпигеля», туда же спрятала обрывок оглавления «Рассказов о Ленине» и вышла из комнаты.

На пороге она споткнулась. Что-то было не так. Что-то не то…

Хотела вернуться в комнату и попытаться понять, в чем же дело, что ее вдруг обеспокоило, но из кухни выскочила Жанна и подозрительно уставилась на руки Лидии. Та продемонстрировала свой телефон. Но Жанна, конечно, не удержалась от гадости:

– Ничего не прихватила?

– Пока нет, но сейчас прихвачу, – кивнула Лидия. – Спасибо, что напомнила.

Она прошла в ванную, сгребла в стоявшую там косметичку зубную пасту, щетку, бутылочку с шампунем, две баночки крема – для лица и для тела, – потом вернулась в спальню и выхватила из-под подушки пижаму, мысленно порадовавшись, что воры ее не заметили. Пижама была любимая, очень мягкая, серенькая, в синеньких мелких розочках. Все имущество Лидия запихала в сумку, которая теперь, конечно, не закрывалась.

– Я тебе заплатила за месяц вперед и еще задаток дала, – сказала она, глядя в плечо Жанны, а не в глаза: очень уж противно было. – Понимаю, что ты деньги не вернешь, да ладно, черт с ними. Только отвяжись.

Она швырнула на подзеркальник в прихожей ключи от этой квартиры, вышла на площадку – и нос к носу столкнулась с какой-то женщиной в длинном, до пола, халате, с головой, накрытой чепчиком да еще повязанной сверху полотенцем. Остро пахло краской для волос, вдобавок лицо неизвестной дамы было вымазано чем-то зеленым, жирным. «Питательная маска», – машинально определила Лидия.

– Ой! – сказала дама, отпрянув. – Извините, я к Жанночке…

– Здрасте, Татьяна Никодимовна, – сказала Лидия. – И до свиданья.

Как ни мало жила Лидия в этом доме, а все же не раз встречала эту особу (как правило, именно в халате и косметических масках!) на лестнице. Татьяна Никодимовна жила на пятом этаже, но как минимум полдня проводила то возле общих почтовых ящиков между первым и вторым этажами, то у чужих дверей. Похоже, у соседки была патологическая страсть подслушивать. Уж не эта ли дама свалилась вчера со ступенек, когда отец нечаянно выключил свет?

Лидия, невольно хихикнув, начала спускаться, слыша за спиной возмущенные вопли Жанны:

– Вы представляете, Татьяна Никодимовна, она сбежала и даже не заплатила за месяц! И еще потребовала задаток вернуть. Я, конечно, вернула. С такими лучше не связываться. Ее какая-то полицейская шишка крышует!

Что прокудахтала в ответ любопытная соседка, Лидия не слышала.

Покачала головой. То ли она сама сошла с ума, то ли окружающий мир чокнулся!

Вышла на крыльцо и снова едва не столкнулась с Табуновым, который, видимо, устроил здесь засаду. Лидия перемахнула через перила и спрыгнула на землю, Табунов кинулся следом по ступенькам, но тут к крыльцу с кинематографическим визгом подлетел черный «Лексус», из которого выскочил Грушин и закричал:

– Отставить, капитан!

Табунов замер, с ненавистью водя глазами от Лидии к Грушину.

– Быстро садитесь, – бросил Грушин, открывая дверцу.

Лидия скользнула на заднее сиденье.

«Лексус» развернулся чуть ли не на месте и помчался со двора. Табунов смотрел вслед, и если бы взглядом можно было взрывать машины, «Лексус» уже взлетел бы на воздух.

– Трясетесь? – спросил Грушин, поглядывая в зеркальце на Лидию.

– Трясусь, – призналась она невнятно, прижимая ладонью прыгающие губы.

– Сейчас еще больше затрясетесь, – мрачно посулил Грушин.

– Почему?!

Он вздохнул и некоторое время молчал.

– Ну? – спросила Лидия, прижав другую руку к сердцу, которое тоже вдруг запрыгало.

Железный волк заглянул в глаза, ощерив пасть в глумливой улыбке…

– Папа Саша?! – крикнула Лидия, хватая Грушина за плечо.

«Лексус» резко затормозил, и Лидия чуть не перелетела на переднее сиденье.

– Тихо! – рявкнул Грушин. – Он жив! Тихо!

– Что тихо, что вы стоите! – простонала Лидия. – Поехали скорей к нему! Где он?

– В госпитале в нашем. Вам к нему нельзя. Вас там сразу арестуют.

– Господи! Опять?! А теперь за что?! За ограбленную Жаннину квартиру? Или все за тех же парней?! Но это же бред, бред! Отвезите меня к отцу, пожалуйста!

– Давайте-ка я вам кое-что расскажу, – повернулся к ней Грушин. Глаза его были мрачны. – Только до конца дослушайте, ладно?

Лидия кивнула, зажимая ладонью дрожащие губы.

Грушин отвернулся и снова заговорил:

– Около семи утра один человек, выгуливавший собаку, нашел товарища Дугласа с окровавленным горлом, но еще живого. Это было недалеко от его дома. Человек немедленно вызвал милицию. Звонок сразу переадресовали мне, я примчался. Со мной были сотрудники моего отдела. Александра Савельевича немедленно отправили в госпиталь. Ему сделали операцию, зашили порванные сосуды, сейчас его состояние стабильно тяжелое. Когда мы осматривали место происшествия, заметили, что оно несколько отличается от того, где были убиты парни. Следов копыт не было. Зато мы нашли одну вещь… Чуть в стороне… Это кошелек. Длинненький такой, светло-коричневый. Денег там ерунда, рублей пятьсот, но много разных дисконтных карт. В том числе – магазина «Спар». Там неподалеку как раз есть круглосуточный «Спар». Мы немедленно в нем эту карту проверили и выяснили, кому она принадлежит… Вы где свой кошелек потеряли, Лидия Александровна?

Ответа Грушин не дождался. Повернулся к заднему сиденью и обнаружил, что Лидия потеряла не только кошелек, но и сознание.

Из одного старого дневника

Интересно знать, а кто бы не согласился на моем месте?! Какой влюбленный отказался бы узнать правду о предмете своих чувств?!

Любаша одобрительно улыбнулась, когда я кивнула.

– Тогда пошли, – снова переходя на таинственный шепот, приказала она и, подобрав одной рукой подол, начала красться на цыпочках, поминутно озираясь и прикладывая указательный палец к губам, таким образом призывая меня к тишине.

Эти меры предосторожности были тем паче забавны, что половицы в коридоре очень громко скрипели. Я даже испугалась, что мы разбудим Сашеньку и я не успею погадать. Что говорить, любопытство и смутная надежда на счастье, возбужденная рассказом о счастливой участи гувернантки, ставшей госпожой Самородовой, очень сильно меня разбирали, лишь это и может оправдать мое слепое следование за Любашей! И все же перед тем, как войти в покои Веры Сергеевны, я запнулась и схватила было отважную горничную за рукав.

– Ништо! – прошипела она, почти не размыкая губ. – Хозяйка на своей Вороне куда-то полетела, а маленький барич спит после обеда, вас нескоро позовет. Успеем, только не шумите, барышня, ради Христа!

И снова любопытство оказалось сильнее меня. Я послушно вошла в кабинетик Веры Сергеевны и прокралась за Любашей к известному мне книжному шкафу, похожему на пенал.

– Да ведь он же заперт! – сказала я, глядя на плотно сомкнутые дверцы.

– Для кого заперт, а для кого – нет, – усмехнулась Любаша, взялась за ручки и с силой повернула их в разные стороны. – Случайно открыла один раз, когда пыль на ручках протирала. Хитрый замок, как видите, ключ не надобен!

Да, дверцы отворилась без всякого ключа, с легким щелчком, – и я увидела, что верхние полки шкафа заставлены книгами, а на нижней стоит сундучок.

Впрочем, на него я не обратила никакого внимания, потому что глаза мои были прикованы к книгам. Они оказались на разных языках, как и в библиотеке Ивана Сергеевича, однако книг на английском языке здесь нашлось немало, тоже и на латыни, известной мне хуже, чем другие языки, но все ж довольно для того, чтобы я могла разбирать названия.

Книги были все очень старые, зачитанными до ветхости, со странными названиями: «Магия Арбателя», «Гептамерон», «Книга священной магии Абрамелина-Мага», «Магическая книга доктора Фауста», «Книга Ангелов, Колец, Печатей и планетарных Символов»…

На некоторых корешках названий вовсе было не разобрать, потому что все эти книги оказались одинаково мрачны, черны и затрепаны.

Любаша вытащила одну из них. Мелькнуло название: «Руководство для желающих изведать суть деяний тайных, опасных и разум затемняющих», и я невольно вздрогнула.

– Скорей, барышня! – прошипела Любаша, буквально впихивая потрепанный том мне в руки. – Это та самая гадальная книга! Открывайте!

Я уже понимала, что Любаша, не разумеющая не только английской, но и русской грамоте, ошибается в предназначении этой книги, однако все же не устояла и раскрыла ее наугад.

На картинке был изображен мужчина, в груди которого торчала стрела, а рядом стояла девушка с маленьким луком в руках.

– Ах, какая хорошая картинка! – возбужденно вскричала Любаша. – Как вы думаете, барышня, что она значит? Неужто чье-то сердце вами уже пронзено?!

Однако я не могла отвести глаз от текста, который эти картинки сопровождал.

«Сделай из воска фигуру мужчины, которым владеть или которого сгубить желаешь, только непременно добудь прядь его волос и на голову фигурки прилепи, а потом вонзи стрелку, смоченную своей кровью, в то место, где должно быть сердце.

Если ты стрелу смочишь в крови, из руки взятой, то человек сей тебя полюбит нежно и станет тебе верным другом.

Если возьмешь крови из чресел своих во время нечистых женских дней и пронзишь его изображение, то любовь его будет страстная и бурная, навеки ты его в себе приворожишь. Глаз он с тебя свести не сможет, все от себя былое отринет и последует за тобой хоть на край света, хоть на плаху. Но берегись его ревности, ибо она может стать причиной твоей смерти.

Если же ты стрелку не своей кровью смочишь, а его собственной, человек сей умрет вскоре. Если же вдобавок стрелку на огне раскалишь и вонзишь, чтобы воск на месте сердца расплавился, он тоже умрет, но медленно и в мучениях…»

Странно – словно бы запах адской гари донесся до меня!

От испуга я выронила книгу, да так неловко, что она свалилась на сундучок. Поднимая ее, я обратила внимание на резную крышку с монограммой WD внутри затейливого орнамента. Также я заметила, что на сундучке нет никакого замка, и вообще даже не поймешь, где крышка кончается.

– Его барыня тоже из Англии привезла. Ни замка, не ключа, а не открыть, – проворчала досадливо Любаша, и я поняла, что она и в сундучок пыталась сунуть свой любопытный нос.

Однако мне сейчас было не до нее, тревога так и подступала.

Похоже, Любаше тоже вдруг стало не по себе, потому что она ринулась вон из комнаты, таща меня за собой с той же напористостью, с какой притащила сюда.

Мы выскочили из кабинета Веры Сергеевны и кинулись прочь. И вовремя: Сашенька позвал меня, а со двора донесся топот копыт. Вернулась Вера Сергеевна! Любаша порскнула прочь, а я вошла к Сашеньке, взяла его на руки и, прижав к себе, целуя теплую со сна макушку, подошла к окну.

Конюший мальчишка уводил Кроу, а ее хозяйка стояла посреди двора и внимательно смотрела как раз туда, где были окна ее комнат. Тут она заметила меня с ее сыном на руках и сдержанно улыбнулась.

Я улыбнулась в ответ, Сашенька замахал матери, а я почувствовала невероятное облегчение от того, что Вера Сергеевна видит меня в Сашиной комнате, что ей и в голову не взойдет, что я побывала в ее покоях, да еще лазила к ней к книжный шкаф, смотрела ее книги и видела сундучок.

Этот сундучок мне покоя не давал… Я и отгоняла мысли о нем, и ругала себя за неуместное любопытство к чужим делам, а между тем точно знала, что подобные сундучки я уже видела. Вернее, это был не сундучок, а маленькая, вчетверо меньше моей тетрадки, шкатулочка. Ее подарил некогда отцу один англичанин, которому, во время службы в посольстве, отец оказал какую-то услугу… вроде бы что-то перевел с русского на английский, какой-то старинный документ.

Это помнилось мне очень смутно, ведь происходило все лет шесть или семь назад, однако шкатулочка – затейливо украшенная резьбой, с таинственно закрывающейся крышкой, – была одним из немногих украшений нашего дома и памятью об отце. Неудивительно, что я, собираясь навеки покинуть Петербург, взяла ее с собой в числе самых дорогих вещиц. Я завернула ее в лоскут ткани и спрятала в карман старой нижней юбки – до того ветхой и заплатанной, что носить ее было нельзя, а бросить или на тряпки пустить – жалко, ведь пожиток у меня было раз, два и обчелся. Такие внутренние карманы всегда пришивались к нижним юбкам, чтобы прятать в них деньги, если приведется отправиться в далекое путешествие. Булавочкой застегнул – и не боишься, что деньги вытащат или потеряешь. Мои скудные накопления точно так же были утаены во время путешествия – только в другой юбке, которая была на мне, а та, старенькая, и теперь лежала в моем бауле, а в ее кармане пряталась шкатулочка. Хоть все мои вещи после того, как побывали в руках (или лапах?!) разбойников, были переворошены и скомканы, шкатулочку, видимо, злодеи не заметили, а на ветхое тряпье не польстились.

И вот вечером того же дня, когда мы с Любашей совершили налет на кабинет Веры Сергеевны, я перед сном засветила свечку поярче и извлекла шкатулочку из смятой юбки. Ну да, точно такой рисунок резьбы: даже не поймешь, человек, зверь или цветок, а внутри две буквы – WD.

Я подумала: «Любаша сказала, что Вера Сергеевна привезла сундучок из Англии, то есть эти две буквы вполне могут означать «Wolf Douglas». Похоже, сундучок принадлежал ее мужу-англичанину. И очень возможно, что именно он и подарил эту шкатулку моему отцу! Если он бывал в России, никак не мог миновать британское посольство, где отец как раз служил.

Я попыталась вспомнить, что именно говорил отец об этом англичанине…

Вроде бы упоминал, что Вольф Дуглас происходил из старинного рода. Некогда какой-то его предок служил королеве Елизавете – в пору ее молодости, когда она только взошла на престол. Его тоже звали Вольф Дуглас. Он с трудом избегнул преследований попов‑католиков за какие-то свои темные еретические дела – избегнул благодаря королеве и за это был ей рабски предан. Однако совершил какой-то проступок, который мог бросить тень на королеву, – и она отвернулась от него.

Дуглас, по словам отца, очень гордился своим предком и тем, что он был упомянут в самом первом издании «Британники»[5]5
  «Британника» (Encyclopaedia Britannica) – старейшая и наиболее полная английская энциклопедия. Первое трехтомное издание вышло в 1768 г., с тех пор она переиздавалась регулярно, современное, пятнадцатое, издание состоит из 32 томов.


[Закрыть] среди ближайших помощников королевы Елизаветы.

Теперь я жалела, что не прислушивалась к рассказу отца про Дугласа. Но я запомнила его слова об этой шкатулке: мол, подарил ее человек столь же мудреный, как и она сама.

Потом отец показал нам с матушкой, как открыть шкатулку. Надо было всего лишь подцепить ногтем и вытащить шпенек, составляющий нижнюю перекладину буквы D. В шкатулке оказался прелестный перочинный ножичек – маленький и изящный, с белой костяной рукояткой.

«Странный подарок», – сказал тогда отец.

Мне ножичек очень понравился, но я постеснялась попросить его у отца. Так он и лежал до сих пор в шкатулке.

Я вытащила шпенек, открыла и закрыла шкатулку, полюбовалась ножичком, а потом, оставив его внутри, спрятала шкатулку все в тот же карман нижней юбки и легла спать, но и во сне не оставляли меня мысли о сундучке, который, видимо, открывался тем же способом, что и шкатулка. У меня просто руки чесались попробовать!

Я ворочалась с боку на бок, и меня так и подмывало прямо сейчас отправиться в кабинет Веры Сергеевны. Но это, конечно, было невозможно. Ведь рядом находилась ее спальня! Меня в любой миг могли застигнуть на месте преступления. И тогда мгновения моего пребывания в Заярском были бы сочтены.

* * *

Вокруг реял какой-то блеклый туман. Было тихо, так тихо, что мужские голоса, внезапно долетевшие до Лидии, показались пугающе громкими:

– Очень красивая. Не женщина, а сказка.

– Красивая, да.

Голоса стихли. Туман начал рассеиваться и вот разошелся совсем.

Какой-то высоченный парень с длинными светлыми патлами, тощий, остроносый и длинноногий, одетый самым нелепейшим образом – в грубую, небрежно подпоясанную рубаху до колен и короткую кожаную безрукавку, в уродские штаны, больше напоминающие исподники, в безобразных бесформенных башмаках, – стоял перед Лидией и что-то говорил, прижимая руку к груди и настойчиво глядя ей в глаза своими светлыми отважными глазами.

– Что ты говоришь? – спросила его Лидия.

Парень нахмурился и произнес отчетливо:

– Поодаль лежали три отрубленных пальца, но это были не его пальцы!

– Что? – изумилась Лидия, едва подавляя дрожь отвращения, но он уже исчез.

И вдруг Лидия поняла, о чем он говорил… И поняла, где надо искать то, о чем он говорил!

– Вернись, – позвала она, но никто не отозвался, и вокруг царила темнота.

Лидия настороженно всматривалась в эту темноту, и вот она стала постепенно редеть, как бывает глухой ночью, когда вдруг прорвется из-за облаков луна. Вскоре Лидия ясно разглядела человека в сером поношенном плаще и в сапогах, который стоял у деревенского плетня и курил, глядя в небо. На небе и в самом деле сияла ясная, полная луна.

Человек выкурил одну сигарету, достал из пачки другую. Пачка осталась пустой, он ее смял и отбросил.

Лицо его было мрачным. Он был еще молод – лет двадцати пяти, может, тридцати, веснушчатый, с рыжими волосами. Лидия этого человека не знала, однако уже видела его раньше.

Где? Она не могла вспомнить.

Вдруг он обернулся – и выронил недокуренную сигарету.

К нему приближалась девушка, и ее обнаженное тело призрачно белело в лунном свете.

Лидия испуганно всмотрелась в ее лицо. И это лицо было ей незнакомым. Это была другая девушка – не та, которая поманила за собой Вадьку и Колю. Но повадка – такая же!

– Ты что? – прохрипел мужчина. – Ты чего такая? Ты для меня такая? А как же… а с ним как же?

– Да он меня заставил, – проговорила девушка, подходя ближе и ближе. – Изнасиловал. Как понял, что ты мне нравишься, так прямо озверел.

– Да ему-то какое дело? – возмутился мужчина. – Он же тебе брат! Как вы могли согрешить?

«Брат и сестра», – подумала Лидия. Подумала без осуждения, просто приняла информацию. Она уже где-то слышала про брата и сестру, которые согрешили. Где, когда?

Вспомнить не удавалось…

– На грех ума нет, – усмехнулась девушка. – Чужой мне брат, и я ему чужая. Да забудь о нем. Иди сюда. Иди ко мне.

– Да что ж, – пробормотал донельзя растерянный мужчина, – тут, в грязи, и ляжем, что ли?!

– Тогда просто полюбуйся на меня, – сказала девушка, поднимая руки и медленно поворачиваясь перед ним. Тени от вздрагивающих грудей метались по животу, волосы реяли за спиной. На лице сияла загадочная улыбка, глаза были полузакрыты…

«Красивая, – холодно подумала Лидия, и еще почему-то подумала: – Была когда-то».

Да, такое ощущение, что она наблюдает сцену, происшедшую давно, много лет назад! Почему так казалось?

Ах да, из-за одежды мужчины. Эти сапоги – кирзовые, эта клетчатая ковбойка под некрасивым плащом… Все такое старомодное! И вот еще что: смятая сигаретная пачка. Наполовину коричневая, наполовину белая, и по коричневому фону белые буквы: «Opal». Такие сигареты когда-то курил папа Саша. Они с матерью тогда только-только поженились, и в доме впервые за много лет стало пахнуть табаком. Болгарские сигареты, тогда только такие и были, не считая «Примы» и какого-нибудь там «Беломора», а теперь их днем с огнем не сыщешь.

Все, что она сейчас видит, происходит давно, не сомневалась Лидия. Очень давно. Лет тридцать назад!

– Какие-то на тебе туфли странные, – вдруг сказал мужчина хрипло, разглядывая голую девушку. – Ты зачем такие надела?

Лидия всмотрелась. В самом деле, странные… вроде как боты на высокой платформе. Или это не платформа? Не разглядеть в темноте.

– А тебе не все равно, что за туфли? – усмехнулась девушка, останавливаясь. – Да ты, вижу, меня больше не хочешь? Ишь, про туфли заговорил! Ну и ладно, уговаривать не буду!

Она повернулась и пошла прочь, чуть ковыляя, а мужчина смотрел, как вьются темные волосы по стройной белой спине.

Внезапно вой раздался рядом… мужчина вскрикнул испуганно, оборачиваясь, и глаза у него стали огромными от ужаса. Он вытянул руки, защищаясь от надвигающегося на него кошмара… и это было последнее, что он успел сделать в жизни.

– Железный волк! – крикнула Лидия, но не услышала своего крика. И страшная сцена, которую она только что наблюдала, закрылась темнотой, словно задернули занавес.

Но она вспомнила, где видела раньше этого человека!

Во сне. Он был мертв, и рядом с ним лежали другие, и отец лежал рядом…

Во сне? Или наяву?..

– Что она говорит? – послышался мужской голос.

– Не понял, – ответил другой голос.

Лидия узнала его. Это был голос Грушина.

– Значит, она приходит в себя? – спросил Грушин. – Это плохо. Игорь, давай-ка еще что-нибудь сделай. Она до вечера должна в этом состоянии пробыть, а лучше – до утра.

– Ну а зачем теперь? – возразил тот мужчина, которого Грушин назвал Игорем. – Уже были тут эти ваши – из райотдела, следователь из прокуратуры был. Смотрели на нее. Убедились, что барышня натурально в отключке, шоковая кома, течение которой непредсказуемо. Пустые ампулы от лекарств, которые применяются для выведения из этого состояния, я им продемонстрировал.

– Что? – настороженно спросил Грушин.

– Не дергайся, – успокоил Игорь. – Я же сказал: пустые ампулы!

– Ага, – усмехнулся Грушин. – Вас понял.

– Мои действия одобрили, – продолжал Игорь. – Убедил подождать… Не слишком мне, конечно, понравилось, что они охранника оставили, но он все же в коридоре сидит, я запретил в палату соваться… Пусть барышня лежит и отдыхает. Кстати, Грушин, тебе очень повезло, что сегодня Васильев дежурит! Иначе эта афера не прошла бы. Любой другой экипаж отвез бы ее в 5‑ю Градскую, которая сегодня по «Скорой» принимает, а там я бессилен.

– Васильев сегодня не дежурит, – сказал Грушин. – Его дежурство как раз утром кончилось. Он уже домой собирался, когда я ему позвонил. Если кто-то начнет проверять, почему на вызов примчался доктор, который по идее должен был бежать домой спать, поднимется большой шум.

– Во что вы меня втянули! – проворчал Игорь – без особого, впрочем, огорчения. – Добавить ей, говоришь? Слушай, не надо. Достаточно она сегодня получила и транквилизаторов, и нейролептиков, и всякой другой чуши. Сначала Васильев ее колол, потом я…

– Ты не понимаешь, – нетерпеливо сказал Грушин. – Если она очнется, то вскочит, выйдет в коридор. Если охранник это увидит, немедленно позвонит в райотдел. Ее сразу увезут в КПЗ, а что там с ней случится, я не знаю.

– Слушай, но ты же сам говорил, что все эти домыслы вокруг нее – это бред, – с тревогой пробормотал Игорь.

– Это бред, – согласился Грушин. – Но есть один человек, который это бредом не считает. Ему бы точно нейролептики не помешали, а он вместо этого общается с каким-то экстрасенсом и доводит себя до полного помешательства. Я бы его запер в психушку, да тут как раз это несчастье с Дугласом… теперь он орет, что арестовать девушку надо было еще ночью, тогда она не убила бы отца.

Она убила отца?!

Лидия содрогнулась, попыталась встать, но всей ее силы хватило только на то, чтобы пошевелить пальцами. Зато это усилие оказалось благотворным для полудремлющего мозга. С него словно бы черный колпак сорвали: обострился слух, вернулись воспоминания.

Деревенская околица, ночь, мужчина, который курил «Опал», полуголая женщина, железный волк – это все видения. Причуды воображения. А реальность – эти мужские голоса рядом. И то страшное, о чем говорит Грушин.

– Ты же говорил, он жив! – тихо воскликнул Игорь.

– Жив, жив, – успокоил Грушин. – Мне показалось, она слышит все, что мы говорим. Я хотел проверить. В самом деле слышит!

– Экспериментатор хренов, – с чувством сказал Игорь. – Слышит, еще как! Между прочим, некоторые коматозные от неосторожных реплик посетителей или врачей умирали!

– А твои комплименты она слышала? – насмешливо спросил Грушин.

– Много ты болтаешь, товарищ майор! – обиженно сказал Игорь. – Не знаю, слышала или нет, но с удовольствием повторю, что она очень красивая. Не женщина, а сказка!

Лидия так удивилась, что почувствовала, как у нее дрогнули брови.

Тотчас чьи-то прохладные пальцы охватили запястье, считая пульс, потом оттянули веки.

– Приходит в себя. Рановато, – озабоченно сказал Игорь. – Ладно, сделаю еще один укол. До утра точно проспит как миленькая, учитывая все проведенные процедуры.

– Игорь, ты сегодня в ночь? – спросил Грушин. – Будешь за ней присматривать?

– Куда я денусь! – удивился Игорь. – Только, ты знаешь, после этого укола ей никакой присмотр не нужен будет… говорю же, до утра проспит! Так, стоп, шприца нет. Сейчас схожу в процедурную, это здесь, на этаже. Ты подождешь?

– Мне уже пора, – с сожалением ответил Грушин. – Я еле вырвался. Сам понимаешь, сейчас из-за Дугласа все на ушах стоят. Я как раз собирался в архив запрос сделать по старым его делам, так мне теперь эти дела на блюдечке с голубой каемочкой притащили, людей в помощь дали… Надо ехать. Ты про укол не забудешь?

– Сдурел? – обиделся Игорь. – Пошли, прямо при тебе шприцы возьму.

– Погоди, – остановил его Грушин, – не помню, у тебя мой запасной номер мобильного есть? Вот, возьми на всякий случай визитку.

– Какое у тебя мыло смешное, – хихикнул Игорь, – я бы сказал, неприличное… пиарзбеймэйлру. Бей пиарщиков, что ли?

– Тьма египетская, – обиделся Грушин. – Языки учить надо! Во‑первых, не пиарз, а «пиа», pear, это же по-английски «груша». А с буквой S получается как бы прилагательное. Грушин. «Бей» – ну, глагол. Получается, Грушин, бей! Понял?

– Да я шучу, – примирительно сказал Игорь.

– А вообще надо бы мыло сменить, – вздохнул Грушин. – Это я по молодости придумал, когда считал себя круче вареных яиц, потому что стрижку «манчестер» носил. А теперь все чуть что – ржать начинают. Один чудак на букву М вообще сказал вместо «бей» – «гей», ты представляешь, что с ним было? До сих пор в косметический салон бегает, шрамы шлифовать. Честно, за… в смысле, достали с этим пиарзбеем! Ну ладно, вот с этим делом покончим – и точно сменю. Карточку не потеряй, но я на всякий пожарный еще и дежурному одну дам, пусть немедля звонит, если что. А ты, Игорешка, если забудешь про укол, я тебя сгною на Колыме, понял?

– Иди, иди, работай, – засмеялся Игорь.

Хлопнула дверь. Стало тихо. И вдруг послышался хриплый голос из динамика:

– Дежурная бригада, срочно в реанимацию!

По коридору протопали быстрые шаги.

Потом опять воцарилась тишина.

Лидия настойчиво внушала себе, что необходимо собраться с силами, и поскорей. Значит, она в больнице… Да, она потеряла сознание, когда Грушин в машине сказал про папу Сашу и кошелек. Но Грушин не верит, что она замешана в преступлениях. Грушин спрятал ее в какой-то больнице. Чего он боится?

Или не чего, а кого? Табунова?

Лидия вспомнила выражение ненависти в глазах капитана. Он безумен.

Приступ озноба потряс ее, но она обрадовалась этому ощущению. Только что она не чувствовала ни рук, ни ног, лишь слабо шевелились пальцы, а сейчас снова ощутила свое тело. И оно постепенно начинало слушаться…

Сначала удалось поднять веки и обнаружить, что за окнами темно. То есть семь вечера уже есть. А может, уже и позднее… Бог ты мой… сколько же времени она пробыла без сознания? Грушин приехал за ней около девяти утра…

Мама там одна! Отец тяжело ранен! А она тут отлеживается в окопчике, вырытом заботливом Грушиным!

Ради чего Грушин этого делает? Ради кого? Ради Лидии? Ради ее отца? Ради торжества справедливости? Ради какой-то истины, которая пока неведома никому, кроме него? Чтобы досадить Табунову?

Бессмысленно гадать. Да и зачем? Надо смываться отсюда, вот что надо делать.