Текст книги "В пылу любовного угара"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
* * *
– Муравьев? – в один голос воскликнули Марина и Алёна.
– Ну да, Муравьев, – кивнула Катя. – А потом они начали панически орать, мол, все, пропали, мол, дураками были, что ввязались в эту историю, а теперь-то они понимают, что никакими деньгами тут не успокоишься, потому что Муравьев их очень быстро возьмет за…
Катя глянула на Алёну и, усмехнувшись, закончила явно не так, как собиралась:
– За всякие выступающие части тела. И не просто возьмет, но и отрежет им те самые части. А вообще, кто он такой, Муравьев-то?
– Муравьев Лев Иванович – начальник следственного отдела города, – пояснила Марина. – Знакомый Алёны. Вон ее… – И редактриса энергично указала подбородком на нашу писательницу, как будто в кабинете находилось еще две или три носительницы данного имени и Марина ужасно боялась путаницы.
– То есть, выходит, благодаря вам мы спаслись? – спросила Катя, как бы даже с некоторым священным ужасом уставившись на Алену. – Вы запомнили, что нас увезли в сером «Ниссане», позвонили своему знакомому начальнику… Ничего себе! Как здорово, что я оказалась с вами знакома! – девушка попыталась рассмеяться, но вместо этого всхлипнула. – А идиот черноглазый, ну, который нас похищал, сказал, что никаких ваших книг не читал, знать вас не знает, ему Пелевин нравится. Вы можете себе представить?!
– Ну отчего же, вполне могу, – пожала плечами Алёна. И в самом деле, у нее было богатейшее воображение. Недаром когда-то, на заре, как принято выражаться, своего творческого пути, она писала фэнтези, причем очень недурные фэнтези, между нами говоря. – А что, получается, вы вашему похитителю обо мне говорили?
– Ну да. Он спросил, что за женщина на нас так пристально смотрела, а я ему – это, мол, детективщица здешняя, знаменитая…
Алёна чуть поморщилась. Нет, не только из природной скромности – вот, мол, назвали знаменитой, а какая я знаменитость? Она ничего не имела против того, чтобы зваться знаменитой, но уж, пожалуйста, без малоприятного дополнения «здешняя». Широко известная в узких кругах, вот именно! Впрочем, засунь подальше свое больное тщеславие, писательница Дмитриева. Сейчас речь идет о делах поважнее!
Получается, один из мужчин, замешанных в деле, знает о существовании Алёны Дмитриевой. Фактически она стала свидетельницей похищения, причем не случайной, которая мгновенно забудет о том, что видела. Раз она «детективщица», то человек по определению опасный. Та-ак, кое-что вырисовывается в объяснении последующих событий вчерашнего вечера…
– А скажите, вы того человека, который был за рулем, хорошо рассмотрели?
– Ну конечно, – кивнула Катя. – Как же не разглядеть? Они ведь нас вдвоем стерегли в том доме. Правда, совсем уже ночью водитель вроде бы куда-то уезжал, тот черноглазый один оставался.
Ага, куда-то уезжал. Ну что же, Алёна совершенно точно знает, куда именно он уезжал – по тому адресу, где проживает «знаменитая детективщица». Интересно бы знать, как они так лихо узнали ее адрес, это раз, а во-вторых, с какой все же целью один из похитителей отправился к ней глухой и темной ночью? Тоже провести словесную обработку – мол, помалкивай и никуда не суйся, целей будешь? Или… нет, судя по напористости, с какой парень влез в ее дверь, словесной обработкой он не ограничился бы. Но не повезло парню – получил заряд газа в морду. Зато Алёне повезло!
И все же надо еще кое-что уточнить.
Алёна подошла к факсу и оторвала кусок бумажной ленты, на котором была изображена физиономия гражданина по фамилии Москвич, а по имени Николай Николаевич.
– Катя, посмотрите. Вот эта, извините за выражение, рожа вам знакома?
– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! – Корреспондентка взволнованно перечислила такие буквы алфавита, что Алёна вздохнула. Впрочем, тут же одернула себя: еще неизвестно, какие буквы перечисляла бы она, если бы оказалась на Катином месте. – Так ведь это второй из тех, кто был в «Ниссане»! Шофер!
– Вот хитрецы! – с отвращением произнесла Марина. – То есть они решили от себя подозрения отвести, да? Москвич заявил об угоне…
– Откуда вы знаете, что он из Москвы? – перебила Катя.
– Не из Москвы он, а Москвич. Фамилия такая, – быстро пояснила Марина. – Мы ее тоже через Муравьева узнали. Значит, Москвич берется за ваше похищение и запугивание, но, чтобы обезопасить себя – ну, на всякий случай, особенно после того, как стало ясно, что вас видели около его машины, – заявляет об угоне. Мол, я не я и бородавка не моя.
– Какая бородавка? – испугалась Катя.
– Это из «Тома Сойера», – пояснила Алёна, и они с Мариной переглянулись, как заговорщицы.
– Слушайте, Алёна, еще слава богу, что они не решили вас устранить как опасного свидетеля! – воскликнула вдруг Катя.
– Да! – испугалась и Марина.
А Алёна промолчала. Ей не хотелось говорить о вчерашнем. Катя с Таней появились в редакции в то время, когда она звонила Дракончегу, и Марина не слышала, как Алёна спрашивала его о цвете «Ниссана». Совершенно ни к чему, чтобы вокруг нее началась такая же суматоха, как вокруг девочек. Беспокоиться, строго говоря, нет причин. Не исключено, вчера, когда журналистки были еще «в плену», похитители и намеревались попугать детективщицу, которая могла оказаться слишком глазастой и языкастой. Скорее всего, тут речь шла именно о запугивании – ну, просто логически рассуждая. Если девчонок и пальцем не тронули, пожалуй, не тронули бы и Алёну. То есть превентивный удар по ночному визитеру оказался, мягко говоря, неадекватен его намерениям. А впрочем, всем известно: нападение – лучший способ обороны.
Волноваться не стоит еще по одной причине. Если Москвич и его подельник узнали об интересе, который к делу проявил Муравьев, то узнали, конечно, и кто его к этому интересу подвигнул. То есть поняли, что с детективщицей лучше не связываться. Во-первых, палит из газовика в физиономию даже без предупреждения, а во-вторых, способна привести в действие очень нешуточные милицейские силы.
– Самое интересное, каким образом они выяснили, что Муравьев вступил в игру? – спросила Алёна, уводя разговор в сторону от своей персоны. – Поскольку вряд ли в его кабинете установлено их подслушивающее устройство, то речь может идти о некоем информаторе.
– Который сидит в кабинете Муравьева?! – округлив глаза, сказала Катя.
Алёна задумчиво на нее посмотрела. Девочка реабилитировалась чрезвычайно быстро и уже начала шутить? Ну что ж, очень хорошо!
– В кабинете Муравьева он сидит едва ли, – любезно ответила она. – Хотя бы потому, что сидеть там физически негде – кабинет ужасно тесный, и Лев Иванович по данному поводу все время бухтит: его-де не уважают и не расширяют. В смысле, не уважают Муравьева, а не расширяют кабинет. Так вот, я вообще не слишком верю в утечку информации из городского управления МВД. Менты-оборотни, так, кажется, говорят? По-моему, Катя, не катит, извините за каламбур. Далее. Разговор ведь на двух концах провода или связи происходит, верно? На одном конце у нас Муравьев. В прослушку с его стороны не верю, уже говорила. А на другом конце находилась я. В вашей редакции.
– А в подслушку с нашей стороны вы верите? – обиделась Марина. – Здесь, в моем кабинете, только мы вдвоем были да еще Людочка, младший редактор. Ни она, ни я из кабинета не выходили, она только теперь в «Макдоналдс» пошла.
– Я вас и не обвиняю, – пожала плечами Алё– на. – Но то, что в редакции есть человек, который к ситуации причастен, для меня совершенно ясно.
– Почему? – спросила Марина.
– Кто? – спросила Катя.
Алёна в задумчивости посмотрела на них, прикидывая, кому из них сначала ответить, и решила все же соблюсти субординацию – повернулась к Марине:
– Потому что серый «Ниссан» остановился рядом с девушками в то самое время, когда сломалась редакционная машина. Одно из двух: либо похитители вели вас от самой редакции, выжидая удобного момента напасть, и воспользовались остановкой, сориентировались на месте, так сказать, либо… либо ваш шофер с ними в сговоре.
– Но у него машина сломалась! – заикнулась Катя.
– И откуда вам сие известно? – спокойно спросила Алёна. – У нее что, колесо отвалилось? Или еще какая-то часть?
– Нет. Вадька сказал… Вадик – это шофер, – уточнила Катя. – Он сказал, что бензопровод полетел, наверное, потому, что она не едет…
– Знаете, я, к примеру, даже не знаю, что такое бензопровод, – усмехнулась Алёна. – И впервые слышу, что он умеет летать. А вы знаете? Вы машину водите?
– Нет, у меня и машины-то нету, не заработала еще на автомобиль, – засмеялась в ответ Катя. – А бензопровод – наверное, штука, по которой бензин куда-нибудь поступает. И Вадька вроде бы сказал, что он полетел потому, что засорился. Конечно, я ему поверила: машина-то не ехала!
– Ага, – кивнула Алёна. – Но потом он, я так поняла, Вадька ваш, все же как-то доехал до редакции, верно? Значит, не столь уж далеко и улетел тот самый бензопровод. А вот вас завезли довольно далеко.
– Да вы что? – почти с ужасом пробормотала Катя. – Вы думаете, Вадька мог… Да он же наш, свой! Он нас столько возил… Да не мог он нас предать!
* * *
– Ну как, все в порядке в управе? – спросила фрау Эмма.
– Без сучка без задоринки! – Лиза гордо показала аусвайс и хихикнула. Собственная физиономия, заклейменная краешком самой настоящей немецкой печати, казалась ей ужасно глупой и смешной.
– Великолепно. Значит, вечером можете выйти на работу.
– Ну да… – пробормотала Лиза, и улыбка слиняла с ее лица.
– Только вот что, Лиза… – Фрау Эмма холодно смотрела на нее, вскинув свои безукоризненные брови. – Вечерами вы будете надевать форменную одежду э-э… официанток нашего ресторана, но днем вы бываете на улице, вас может увидеть кто-то из господ офицеров, и если вы окажетесь одеты так, как сейчас…
Она пренебрежительно выпятила подбородок, указывая на очередное платьице Лизочки Петропавловской, на сей раз темно-коричневое, шелковое, с желтым воротником. Сущий ужас, конечно, но Лиза надела его совершенно сознательно, именно за уродство: вот еще, пытаться немцам понравиться!
– Если вы будете выглядеть так, как сейчас, это может нанести удар репутации нашего заведения. Я строго слежу за одеждой своих девушек. На меня работают хорошие портнихи. Сейчас нет времени делать вам новый гардероб, но вы можете порыться в моих шкафах. Вон в той комнате… – она махнула рукой на дверь, – несусветное количество вещей. Понимаете, когда немцы вошли в Мезенск, у меня появился замечательный покровитель… в весьма высоких чинах. Всего-навсего комендант города. Потом он погиб при налете партизан, но благодаря ему я получила доступ к складу бывшего советского Военторга. В моей гардеробной вы увидите то, что при большевиках можно было взять только по талонам, в закрытом распределителе для товарищей красных командиров и их женушек. По сути дела, весь склад перекочевал в мою квартиру. Там есть очень недурные заграничные вещи. Можете не стесняться! И, прошу вас, хорошенько запаситесь чулками. Служащая «Rosige rose» не может себе позволить сверкать голыми коленками! Ну да, чулки, конечно, не французские, какими потихоньку спекулирует Алекс Вернер, но в Кенигсберге была неплохая фабрика, и в той комнате вы найдете чулки именно из Кенигсберга. И туфли есть, думаю, на вашу ногу можно подобрать. Прошу вас, проходите…
Какое-то время Лиза тупо стояла перед распахнутыми шкафами, дивясь царившему в них изобилию. Потом нерешительно оглянулась на фрау Эмму.
– Берите все, что нравится, – небрежно сказала та. – Мой личный гардероб в другой комнате, так что не смущайтесь. На самом деле, конечно, все вещи самую чуточку устарели. Нынче в моде платья в виде буквы «х»: широкие плечи, подчеркнутая талия, короткие расклешенные юбки. В Париже теперь носят очень высокие платформы и каблуки из дерева или пробки, а на головы водружают сооружения из всех мыслимых материалов, начиная с газетной бумаги с отделкой из вуали и вплоть до цветов, бархата и перьев. Смешнее всего, что только изготовители шляп не испытывают недостатка в материале. Да и вообще, шляпы – единственный товар, который можно купить не по карточкам и талонам, а совершенно свободно. Кстати, как вы думаете, почему так резко укоротились юбки? Думаете, потому, что многим женщинам пришлось начать работать, а короткие юбки удобнее? Ничего подобного. Длина нормирована специальными распоряжениями оккупационных властей: с апреля по всей территории Третьего рейха, включая, конечно, и завоеванные территории, были ограничены длина юбки и ширина брюк, запрещены лишние детали (например, отвороты на брюках). И все-таки в Париже процветает haute couture! Я слышала, что по плану фюрера парижские дома высокой моды должны были переместиться в Берлин или Вену, чтобы столица Третьего рейха стала и столицей моды. Однако один знаменитый кутюрье – его имя Люсьен Лелонг – сумел убедить оккупационные власти, что высокая мода может существовать только в Париже. Ведь она тесно связана со многими фирмами – поставщиками белья, обуви, украшений, головных уборов, перчаток, кружев, сумок, пряжек, пуговиц и всего прочего, а некоторые из этих предприятий насчитывают по нескольку веков истории. Благодаря его усилиям в Париже сохранилось девяносто два дома моды. Вы представляете? Конечно, коллекции стали гораздо меньше, чем до войны (разрешено делать только сто моделей); лимитировано количество ткани, которое можно использовать в одной модели; нельзя шить платья или костюмы, напоминающие немецкую военную форму… И все же мир моды жив! Между прочим, Алекс Вернер, который обладает поразительными познаниями в мире тряпок, рассказывал, что Лелонг был женат на Натали Палей, двоюродной сестре последнего российского императора Николая Александровича, дочери его дяди, великого князя Павла Александровича, от морганатического брака. Потом, когда Лелонг развелся с Натали, он выпустил духи «Lа N…» Вроде бы названы по первой букве имени Натали, но ведь на французском так же звучит слово ненависть – la haine![5]5
Во французском языке h в начале слова не читается, артикль сливается с существительным.
[Закрыть] Интересно, верно?
Спустя час Лиза вернулась на Липовую, нагруженная огромным узлом с новой одеждой. Причем в него была упакована только часть тех вещей, которые заставила ее взять фрау Эмма, остальное предстояло забрать завтра – Лиза просто не унесла бы все разом. Прямо скажем, к подбору осенней одежды – костюмов, пальто, осенних туфель на каучуковой подошве и так далее – она отнеслась наплевательски. Ведь Лиза вовсе не собиралась зимовать в Мезенске. И даже осень встречать не намеревалась. А когда она уйдет из города, с собой возьмет только самое необходимое, то, что можно надеть на себя. И все же в узле было куда больше одежды, чем ей понадобится на оставшуюся неделю ее жизни в Мезенске. После взрыва в «Розовой розе» ей будет не до фланирования на городским улицам в разных прелестных платьицах. Придется сразу уходить… если, конечно, останется жива при взрыве.
Лиза с трудом отогнала мысль о том, что фрау Эмма, которая была так добра к ней, обречена погибнуть вместе со своей «Rosige rose», и именно она, Лиза, станет причиной ее гибели. Но что делать? На войне как на войне… A rre comme à la guerre… На войне как на войне! A ̀ la guerre comme à la guerre!
Беспрестанно повторяя известную пословицу то по-русски, то по-французски, Лиза начала было развешивать вещи фрау Эммы в шкафу Лизочки Петропавловской, как вдруг ощутила, что ей не хватает воздуха. Оказывается, не так просто жить чужой жизнью и все время подчиняться правилам навязанной игры. Невыносимо захотелось побыть самой собой, сделать что-то свое, проявить, так сказать, инициативу. Что именно сделать? А вот что – сходить на толкучку. Вдруг Петрусь еще раз приведет тех ребят-химиков, пленных? Нужно раздобыть для них сала, а еще лучше мяса.
Что взять для обмена? Чулки, само собой (двумя и даже тремя парами она вполне может пожертвовать). И шерстяную кофту – новую, но довольно старушечью. Лиза ее нарочно прихватила, с дальним прицелом, именно для того, чтобы снести на базар. Наверняка теплые вещи всегда в цене, а кофта очень хорошего качества, хоть и уродлива до крайности.
О, вот чем она не запаслась у фрау Эммы: бельем. Возможно, оно лежало в других шкафах или комодах. Жаль. Потому что у Лизы по-прежнему всего один шелковый гарнитурчик от Эриха Краузе, вернее, от Алекса Вернера. Ну и ладно, шелк отличного качества, ему ничего не делается от ежедневных стирок. Так что можно продолжать стирать. Хотя мыло, конечно, сейчас ужасное. Ой, а вдруг на базаре попадется нормальное туалетное мыло? Вот было бы здорово!
Лиза отыскала на кухне авоську, положила в нее кофту и три пакета с чулками. Хотела прихватить еще одно платье – ситцевую цветастую «татьянку», очень нарядную, – да одумалась. Людям теперь не до нарядов, нужны только практичные вещи.
Поспешно вышла из дому. Конечно, до вечера, до семи часов, когда ей на работу, еще масса времени, а все же мешкать не следует.
Лиза помнила, где видела вчера толкучку, и скоро дошла до нее. Это была небольшая площадь, сбоку от которой стояло длинное двухэтажное здание, очень похожее на школу. Кажется, теперь там разместилось что-то вроде казармы. За копьями ограды, на просторном дворе строились в колонны молодые ражие немцы. Их было не меньше сотни. Судя по мундирам, то были солдаты частей СС.
– К параду готовятся, – долетел до Лизы мужской голос, – вроде бы большой начальник на днях приезжает, вот они и чеканят тут шаг с утра до вечера. Эх, всех бы одной бомбой…
– Молчи, дурак! – одернули неосторожного. – Вон полицай ошивается, еще привяжется!
«Большой начальник, которого ждут, это, конечно, Венцлов, – подумала Лиза. – Ну, бомбу не бомбу, а парочку-троечку мин я вам, кажется, могу пообещать…»
Она отвернулась от казармы.
Сегодня народу на толкучке было еще больше, чем вчера. Шастали по базару и немцы, продававшие сигареты цвета соломы, сахарин, мыло. Продавали солдаты и коньяк, какие-то вина.
– Ишь, наживаются! – проворчал однорукий мужик, пытавшийся поменять поношенный пиджак на картошку. – Только все у них не настоящее, а подделка из подкрашенного эрзац-спирта. От их сигарет в горле дерет, а мыло пены не дает и не стирает. Обманщики и грабители, вот они кто!
Как ни странно, раздобыть кусочек нормального мыла фабрики «Свобода» («Земляничное» – было написано на брусочке, завернутом в обрывок немецкой газеты) удалось очень быстро. Лиза ничтоже сумняшеся отдала за него одну пару чулок. Обе стороны – и Лиза, и вертлявая веснушчатая девица, менявшая мыло, – остались, похоже, весьма довольны обменом.
Так, теперь можно и о продуктах позаботиться. А их было мало, совсем мало. Лиза разлетелась было к порядочному ломтю сала, но постыдилась доставать свои новенькие шелковые чулки, когда первой начала торг исхудалая женщина, пытающаяся обменять изрядно заштопанную пару хлопчатобумажных. Видно было, что она продает последнее, лишь бы не умереть с голоду. Таких людей, кстати, на толкучке было много. Они предлагали поношенную одежду, штопаное белье, пожелтевшие салфетки, посуду с трещинками и щербинками.
– А вот прянички! Не желаете пряничков? – выкрикивала маленькая старушка, держа перед собой корзинку, доверху наполненную темно-коричневыми поджаристыми коржиками. Выглядели они очень аппетитно.
– Овсяное печенье, что ли? – невольно сглотнула слюну Лиза.
– Ну, овсяное… Эка ты чего захотела, милая моя! Где ж теперь овсяное взять? – пожала плечами старушка. – Желудевые прянички. Да что с того? Ничуть не хуже, чем овсяные.
– Желудевые? – Лиза уставилась непонимающе. – Да как же можно из желудей стряпать?
А впрочем, она тут же вспомнила то, о чем читала в книгах: в Гражданскую вовсю пили желудевый кофе. Может, из гущи того кофе пряники и пекут?
– Да очень просто, – покровительственно усмехнулась старушка. – Замечательно получается – с глицерином и корицей. Вы купите хоть один, попробуйте, вас потом за уши не оттянешь!
Лиза зачем-то сунулась в саквояж, хотя заранее знала, что там нет ни копейки денег. Да и не в ходу тут деньги. Но не отдавать же за какие-то пряники драгоценные чулки? Неравноценный обмен.
– Не покупайте! – схватила ее за руку невысокая женщина с милым, усталым лицом, очень похожая на сельскую учительницу из довоенного фильма, который так и назывался – «Сельская учительница». – Отравитесь!
– Вот еще! – Старушка обиделась, мигом ощетинилась, и ее маленькое сморщенное личико приняло воинственное выражение. – С чего вы взяли?
– Потому что в желудях находится ядовитое вещество – танин, – с наставительным выражением проговорила «сельская учительница». – У нас у соседей сын съел кашу из желудей – и у него отнялись ноги. Отравился танином.
– И что? – ужаснулась Лиза. – Умер?
– Еле выходили, – вздохнула «сельская учительница». – Нужно было молоко, чтобы вылечить его. А где сейчас молоко взять? У другой соседки есть корова, но женщина такая куркулиха – не давала ни капли, только на обмен. Родители с себя все сняли, меняли и поили сына. Кое-как выходили мальчика, но сами нищие остались.
– Вот и сучка! – вызверилась старушка. – Да, сейчас таких куркулей развелось немало. Но соседи твои, милушка, сами виноваты, что сын отравился. Плохо желуди приготовили. Их сначала надо очистить и кипятить, все время меняя воду. Терпение нужно, зато потом ничего не бояться можно. Покупайте прянички, не сомневайтесь! – повернулась она к Лизе.
Однако та послала ей извиняющуюся улыбку и быстренько замешалась в толпу. Не хватало еще танином отравиться! Кто будет для нее молоко добывать? Петрусь, что ли? Ха-ха! Или отец Игнатий? Один ее с удовольствием пристрелил бы, второй – придушил. Еще те у нее соратнички по борьбе с немецко-фашистскими захватчиками!
Лиза бродила по площади туда-сюда, но никак не могла найти то, что искала. Между делом присматривалась к людям.
Многие немецкие солдаты хотели поменять на продукты униформу, шинели, армейские башмаки или сапоги. Их сторонились. Лиза поняла, что люди избегают обмена, потому что их поражало низкое качество материала, из которого была сшита форма. Неудивительно, что те солдаты, которые, наоборот, меняли на вещи еду – мед в картонных стаканчиках, или подозрительного вида колбасу, или крупу, не похожую на крупу, – просили за них шерстяные или меховые вещи. Пережив русскую зиму хоть раз, начинаешь относиться к ней как к серьезному противнику и заботиться о себе сам, если то же самое не в силах сделать командование.
Вот и хорошо, что оно не в силах! Вот и замечательно!
Послышался рокот самолета. Все задрали головы и смотрели в небо. Пилот доказывал свое мастерство, то заставляя «Мессершмитт» взмывать в неимоверную высоту, то падать низко к земле. Воздушная акробатика выглядела весьма эффектно, но у Лизы мороз пошел по коже. Она машинально начала запихивать обратно в сетку кофту, которую только что развернула.
– Погоди! – схватила ее за руку какая-то толстая селянка с мрачным краснощеким лицом. – Что ж, менять не станешь? Какая вещь добрая… Полпуда картошки даю, берешь?
– Не беру, – буркнула Лиза, сбрасывая ее короткопалую руку со своей. – Нет, я не буду менять. Раздумала.
– А чего вдруг? – изумилась баба.
Лиза ее почти не слышала, да и вряд ли понимала, что говорит и что делает. В ушах звенело от рева самолета. В глазах потемнело при виде черных крестов на его крыльях.
Ерунда, конечно. Таких самолетов полно, это самый типичный немецкий истребитель. И все же леденит душу его рев. Пуганая ворона, знаете ли… Нужно уйти отсюда. Тот случай на берегу сделал Лизу настоящий психопаткой. Да-да, нужно уйти!
Девушка стала пробираться сквозь толчею к краю площади. А, черт, Липовая же на противоположной стороне, куда только Лиза смотрела! Повернула снова на площадь, и в то же мгновение самолет пошел в крутое пике, а к реву мотора примешался другой звук.
Он начал стрелять! Он расстреливал эсэсовцев, собравшихся во дворе казармы!
Тот же самый самолет… Тот же самый кошмар, что был на берегу…
Пули косили солдат – Лиза воочию убедилась теперь, насколько верно это выражение. Именно косили, как траву.
Эсэсовцы кинулись врассыпную, но устоять на ногах удавалось немногим, они падали десятками подряд. Самолет зашел на новый вираж… Кто-то из уцелевших солдат пытался скрыться в здании, но многие выбежали из ворот и в панике метались по площади. Люди, находившиеся на ней, и продавцы, и покупатели, бросились в разные стороны. Но «мессер» снизился и носился над площадью, его пулеметы не переставали строчить. Может быть, летчик выцеливал черные мундиры, но пули не выбирали…
Страшный крик стоял над площадью. Люди падали и застывали в лужах крови. Молодой эсэсовец, а рядом та женщина со штопаными чулками, так и зажатыми в руке. Еще один черный мундир – и подле мужчина в поношенном пиджаке, оба одинаково залитые кровью. Мальчик с желудевым пряником в руке… Боже мой!
– Не стой! Бежим!
Кто-то с силой толкнул Лизу в спину, да так, что она чуть не упала. Тот же человек помог ей удержаться, схватив за руку. Потащил за собой, крича:
– Шевели ногами! Убьют!
Затолкал ее в подворотню, прижал к стене, защищая своим телом.
Лиза тупо удивилась, разглядев наконец Петруся. Он что, спасает ее? Чудеса… Откуда он вообще тут взялся, интересно знать? Лиза не удержалась, спросила:
– Как ты сюда попал?
– Да так, пришел сахарку выменять на махорку, – угрюмо ухмыльнулся он. – А тут такое… Смотрю, ты мечешься, ну, думаю, надо спасать.
– Что ты врешь? – возмущенно выкрикнула Лиза. – Сахарок, махорка… Ты за мной следил! Боялся, чтобы не сбежала, да? Вы мне не верите, ни ты, ни отец Игнатий!
– И что такого? Ну, не верим. Подумаешь, велика беда! Ну, следил… Если б не следил, то не оказался бы рядом, небось валялась бы там сейчас мертвая!
Он махнул в сторону площади, и тут же новая очередь заглушила его голос.
Петрусь схватил Лизу за плечи и прижал к кирпичной стене, прикрывая собой. Пули чиркнули в полуметре от их ног, и Петрусь подтолкнул Лизу глубже в подворотню.
– Вот застрелили бы тебя, и кто взорвал бы «Розовую розу»? – проворчал он.
– Ну да, – зло усмехнулась Лиза, – я для вас со стариком просто ценное взрывное устройство, не больше.
– Вот именно, – холодно согласился Петрусь.
Лиза опустила голову. Их с Петрусем неприязнь взаимна, что и говорить. Для этого невозможно красивого парня она – нечто неодушевленное, чужое, внушающее отвращение и даже ненависть. Ее просто используют – и даже используют с отвращением.
– Удивляюсь, – с трудом выговорила она, а горло так и сводило подступавшими слезами, – как ты решился до меня дотронуться. Мог бы и винтовкой в подворотню затолкать. Ты ж ненавидишь меня! И старик тоже. Вы же во мне видите гранату, которую готовитесь бросить во врага, а что будет со мной – вам все равно. Ты еще радоваться будешь, если я взорвусь там, вместе с фаши…
Она не договорила. Петрусь прижал ее к стенке и навалился всем телом. Рот его прильнул к ее рту и впился в него. Лиза задохнулась. Попыталась рвануться, но литое тело его, руки его лишали возможности шевельнуться, а губы лишили возможности соображать. Вспышка неистового счастья прострелила ее стремительней пули, и Лиза вдруг ощутила себя брошенной, потерянной, страшно одинокой, когда Петрусь отстранился.
Ошарашенно уставилась в мрачные черные глаза:
– Зачем… зачем ты это сделал?
– Чтобы доказать тебе, что ты не внушаешь мне отвращения. – Петрусь хлопнул ресницами и спросил неуверенно: – Доказал?
– Доказал… – Лиза с трудом сдерживала улыбку.
Они снова прижались к стене – стрельба не утихала. Вдобавок неподалеку забахали зенитки, выйти из подворотни было невозможно. Просто совершенно невозможно! И Лиза с готовностью приоткрыла губы, когда лицо Петруся приблизилось к ее лицу, но вдруг что-то особенно страшно громыхнуло над площадью. Петрусь рванулся к краю стены, выглянул, воскликнул:
– Сбили! Его сбили!
Лиза подскочила к нему и увидела, что «мессер» падает, оставляя за собой хвост черного пламени. Вот канул куда-то за дома, ближе к реке, там вспыхнул взрыв.
– Куда он упал? – прошептала Лиза. – На дома? Неужели на дома?
– Куда же еще, – тяжело вздохнул Петрусь. – Там слободка, домишко на домишке. Вот, загорелось уже!
В том месте, куда упал «мессер», поднялись новые клубы дыма.
– Он спрыгнул! – воскликнул Петрусь. – Смотри!
Белый купол парашюта качался в небе, опускался плавно и красиво, так страшно-красиво… Нельзя было поверить, что мирно плывущая в воздухе фигура только что хладнокровно расстреливала людей, не делая никакого различия между врагами и теми, кого он хотел защищать.
– Зачем он спрыгнул? – с ужасом проговорила Лиза. – Его же убьют! Его убьют фашисты!
Петрусь с болью оглянулся на нее:
– Ты послушай… Ты только послушай…
– Пусть он только спустится, мы его на куски разорвем! – донесся до Лизы безумный бабий крик.
И разорвут, поняла она, глядя в окровавленные, залитые слезами лица. Конечно, летчик же только что убивал женщин, убивал их детей.
– Боже мой… – прошептала Лиза потрясенно, – боже мой, что же будет? Зачем он прыгнул? Его ведь растерзают! Уж лучше пусть к фашистам попадет!
А Петрусь повернул к ней побледневшее лицо:
– Его будут пытать в гестапо, он не выдержит и…
Он вдруг бросился вперед. Выскочил на площадь, приложил к плечу винтовку, прицелился, выстрелил в парашютиста раз, другой, третий.
Потрепанный «Опель» с визгом затормозил возле него, из автомобиля выскочили несколько солдат, схватили Петруся, вышибли винтовку, завернули руки за спину.
– Сволочь! Русская свинья! Болван! – разразился ругательствами высокий статный офицер с рукой на перевязи. – Если ты попал в него, будешь повешен! Этот красный позавчера убивал людей на берегу, теперь прилетел сюда. Я раньше времени выписался из госпиталя, только чтобы возглавить поиски летчика. У меня к нему свой счет! И вот он попался, Бог отдал его в мои руки. Он должен быть казнен публично! А ты хотел помочь врагу ускользнуть!
Чеканное красивое лицо с яркими голубыми глазами болезненно побледнело, офицер покачнулся. Но тут же к нему подскочил невысокий худой ефрейтор, подхватил его под руку:
– Герр гауптман, сядьте в автомобиль, прошу вас. Вы разбередите свою рану. Эх, рано вы вышли из госпиталя!
– Арестуйте этого идиота, – буркнул гауптман устало, кивнув на Петруся. – Глаз с него не спускать!
И тут Лиза узнала эти яркие глаза, эту чеканную надменную физиономию.
Раздумывать было некогда. Она вылетела из подворотни и бросилась к офицеру:
– Господин фон Шубенбах! Как я счастлива видеть вас живым и здоровым! Я так беспокоилась о вас!
Порыв ее был столь неудержим, что охрана не успела спохватиться, а Лиза уже повисла на шее гауптмана, чуть не сбив с ног и его, и поддерживавшего его ефрейтора. Он отпрянул было, и тут же на лице его выразилось превеликое изумление:
