Текст книги "Самобытный характер"

Автор книги: Елена Цугулиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

– Пока вы там где-то болтались, я шесть заметок напечатала! – похвасталась перед ними Нина. – Все одобрены.

Она уже сидела в отделе искусства. Ей дали нелегкое поручение: побывать на смотре художественной самодеятельности и написать отчет.

– Готово, Иван Васильич! – радостно сказала она, потрясая листками. – Быстро, не правда ли?

Иван Васильич был не в восторге.

– Плохо! – сказал он, ожесточенно скребя затылок. – Очень плохо! Прямо сказать, неважно.

– Что именно? Где плохо?

– «Праздник любви, музыка Клейстера» – плохо, «Порфей в аду» – плохо, – перечислял шеф – «Квильтет гармонистов»… Гм!.. А это еще что за «Ария молодого Вертела»?

Ниночка обиделась:

– Почему-то в других отделах «о мне не придирались! Ведь я еще не имею опыта, а вы вместо помощи…

– Но ведь вы чему-то учились! Как же вас с такими знаниями выпустили?

– Да разве в университете пет добрых людей? – горячо сказала Ниночка. – Они ко мне относились хорошо, не придирались, помогали…

Ее глаза смотрели простодушно и наивно. Иван Васильич не мог вынести этого чистого, детского взгляда и опустил голову. Уныло чертыхаясь про себя, он начал вычеркивать из отчета «оперу Рубинштейна «Мирон» и другие музыкальные новинки.

Когда он заявил ответственному секретарю о безграмотности Ниночки, тот недоверчиво улыбнулся:

– Как же так? Ни одной заметки ее не забраковали – и вдруг не годится? Вам все готовое подавай, а учить не хотите? Так нельзя. Кадры нужно готовить самим. Да, самим!

МАКРИДА ПАВЛОВНА НАВОДИТ ПОРЯДОК

Это была на редкость дружная коммунальная квартира. Стоило одной из хозяек сказать в кухне:

– Вот беда, забыла я дрожжей купить!

Как со всех сторон слышалось:

– Я вам одолжу! У меня есть! Возьмите у нас!

Не было недоразумений и при уплате за газ и при уборке. А когда кто-нибудь справлял день рождения, соседи не стучали в степу и не предлагали виновникам торжества «прекратить бедлам», а сами предлагали:

– Посуды хватит? А то возьмите у нас. Стулья нужны? И стулья берите.

Так и жили много лет пресной, скучной и бесцветной жизнью. Не ссорились, друг другу пакостей не делали и по судам не таскались. Но всему на свете бывает конец.

Машинистка Анечка со своим молодым мужем уехала на целину. А в ее комнату вселились новые жильцы: Макрида Павловна и Тимофей Ильич Куликииы.

Главой семьи, несомненно, была супруга, высокая, солидная, энергичная дама с небольшими усиками и зычным, несколько хрипловатым баритоном. Муж ее – сухонький, весь какой-то серый человечек – не имел никакого голоса. Это было видно хотя бы из того, что он никогда не перечил жене и ни с кем в разговоры не вступал.

Жильцы обеспокоились после первого визита Макриды Павловны на кухню, когда она критическим взглядом рассматривала чистенькую, белую, как снегурка, газовую плитку.

– Гм… Гм… Гымм!.. – Макрида Павловна явно была недовольна.

– Что случилось? – робко спросила медицинская сестра Дуся, одна из жилиц.

– Кто мыл плитку? – задумчиво спросила мадам Куликина.

– Я! – ужаснулась Дуся. – А что? Плохо?

– Не в этом дело, – снисходительно процедила Макрида Павловна, – но меня интересует, почему именно ты?

Дуся совсем растерялась:

– Я готовила утречком, суп мой сбежал, и…

– Вот! – грозно подняла палец новая жиличка. – Так я и думала! Никакого порядка. Плитку моет каждый, кому в голову взбредет. Такое ответственное дело зависит от того, у кого сбежит суп! – Она горько усмехнулась. – Ладно. Я наведу порядок. Не благодарите, это мой долг! – И она величественно выплыла из кухни.

На другой день в кухне уже висел график с фамилиями и датами, когда и кому мыть плитку. А вечером Дусин сынишка Вовка бегал по квартире и сзывал всех на общее собрание. В кухне, возле самого большого стола, сидел тихонький Куликин в валенках, а перед ним лежал лист бумаги с одной строкой: «Протокол № 1».

Речь Макриды Павловны была кратка и предельно ясна:

– Я удивляюсь, товарищи, что в квартире при наличии грамотных и политически развитых кадров так запущена организационная работа! Доходит до абсурда: почту из ящика вынимает кто попало…

– Почему кто попало? – угрюмо пробасил шофер Желудяк. – Я раньше всех ухожу на работу, вот и вынимаю почту… Мне нетрудно.

– Вот видите! Ему нетрудно! А другим трудно? Почему это не делается по очереди? Ведь мы живем в коммунальной квартире, а не в какой-нибудь мм-мансаррде! Вы, гражданин Шелудяк, не только вынимаете не принадлежащую вам корреспонденцию, но я просматриваете «Советскую Россию», хотя и не выписываете этого органа… А вы, гражданин Краюхин, вчера чинили замок входной двери. Спрашивается: на каком основании? И это, по имеющимся у меня сведениями, уже не в первый раз. Тимофей, пиши мои слова в протокол!

Супруг вздрогнул и покорно заскрипел пером. Краюхин виновато потупился:

– Так ведь бесплатно! Я по специальности слесарь, время есть, почему и не услужить соседям?

– Неверно! Надо все общественные обязанности упорядочить и распределить. Но вы не волнуйтесь, я не собираюсь изображать из себя варяга или какое-нибудь рантье. Я возьму на себя труд по разработке мероприятий, а вам останется лишь выполнять готовое, – и, не дав опомниться обалдевшим жильцам, Макрида Павловна закрыла собрание.

Она свое обещание сдержала и «оргмероприятиям по квартире» отдавала все свое свободное от работы время. Благодаря этому жизнь в квартире стала гораздо интереснее и содержательнее. Каждый день возле первого документа – графика по мытью плитки – появлялись новые бумажки. Стену прихожей украсил роскошный чертеж квартиры, где были обозначены двери, окна, электрические точки, кухня и другие места общего пользования. Рядом повисла объяснительная записка, из которой было ясно видно, что каждый жилец закрепляется за определенной электроточкой. Нина Петровна, например, шефствует над лампочкой в прихожей и в случае перегара покупает новую, Краюхин заведует светом в кухне, Дуся – в коридоре, а дядя Аркаша – в туалетной.

Потом на наружных дверях повис список – кому сколько раз звонить Раньше в этом деле была недопустимая анархия и стихийность. Кто был ближе, тот и открывал. Появился график – кому в случае нужды вызывать слесаря, работника Мосгаза, монтера, медпомощь и даже милиционера. Четвертый документ строго определял очередность стирки марлевой занавесочки, висящей в кухне.

Нарушать правила никому не дозволялось. А когда заскучавший дядя Аркаша самовольно сделал и повесил возле умывальника полочку для мыльниц, этот бунт был быстро подавлен: на экстренном общем собрании Макрида Павловна вынесла ослушнику общественное порицание при остолбенелом молчании остальной публики.

– Второй вопрос, – возгласила мадам Куликина, – приобретение индивидуальных рамок для туалета.

– Чего индивидуальных-то? – не расслышал Краюхин.

– Рамок, а в просторечии стульчаков, – разъяснила Макрида Павловна. – У нас один на всех. Это не соответствует требованиям общества, в котором мы с вами живем на данном историческом отрезке.

– Он же чистенький! – простодушно сказала Петькина бабушка. – Каждый день его дежурная щелоком с кислотой, слава богу…

– Это паллиатив, – отрезала председательница, – кустарщина! Тимофей, пиши протокол: «Ввиду роста благосостояния трудящихся каждый может приобрести в личное пользование этот вид инвентаря». Я наводила справки, цены вполне доступные, штука стоит 17 рублей 50 копеек. Кому это дорого, пусть купит неполированную, они дешевле.

– А как же, извиняюсь, практически оформить этот раздел? – подняв руку, спросил дядя Аркаша. – Где эти Палеллиативы держать? Их же будет шешнадцать штук. Может, наколотить гвоздей возле нужного места и повесить их там за номерками, как, скажем, шляпы в театре?

– Нет. Возможна путаница. Лучше пусть каждый держит свой экземпляр в своей комнате и по мере надобности берет с собой, а также выдает своим гостям, по их требованию.

Жильцы мрачно разошлись. Шофер Желудяк что-то пробурчал вроде того, что его вполне устраивает «паллиатив». Но, как и следовало ожидать, Мадрида Павловна не обратила на выпад консервативно настроенного шофера ровно никакого внимания.

Однако несмотря на все старания этой почтенной женщины, порядка в квартире становилось все меньше и меньше. Первой обнаружила это почтальонша, ибо больше никто не желал получать за отсутствующих заказные письма и телеграммы. Потом Нина Петровна уехала в длительную командировку, и плитка, мыть которую настала ее очередь, стояла грязная, как старорежимная хавронья. А когда дядя Аркаша отправился в Воронеж к сыну в гости, как нарочно перегорела курируемая им лампочка в туалетной, и из этого тоже ничего хорошего не получилось.

Все кончилось совершенно неожиданно.

Дяде Аркаше пришла пора идти на пенсию. Но как на грех, в райсобесе дело прочно застопорилось Дядя Аркаша писал, звонил, жаловался – все без толку Промытарившись так с полгода, он решил отправиться сам.

– Ваше заявление должно быть у старшего инспектора, – сказали ему в райсобесе. – Оно было передано еще полгода тому назад. Пройдите в шестую комнату налево. Там спросите…

Фамилии дядя Аркаша не расслышал. Но, войдя в комнату номер шесть, он остановился на пороге потрясенный, пораженный.

За столом важная, как монумент, восседала Макрида Павловна Куликина.

Плюнув на все дела, дядя Аркаша вихрем помчался домой. Его сообщение произвело сенсацию.

– Положим конец бюрократизму! – стукнул кулаком по столу Желудяк. – Ты, Аркадий Фомич, действуй по месту ее работы, а мы здесь развернемся!

И в тот же вечер чья-то дерзкая рука кощунственно посдирала все бумажки со стен, «гражданин Краюхин» демонстративно, вне всякой очереди, выкрасил подоконник в кухне, а шофер Желудяк с вызывающим видом взялся чинить стирочную скамью.

В комнате Куликиных было тихо. Собрание в эту субботу не состоялось.

Кончилась бурная, кипучая жизнь в квартире. Начались обычные, серые будни. Снова на звонки открывал двери тот, кто был поближе, почту вынимал Желудяк. Теперь он, кроме «Советской России», нагло просматривал новый журнал «Советский экран», ч никто его за это не шпынял. И когда однажды в воскресенье Мадрида Павловна, выйдя на кухню, как бы про себя прогудела:

– Наладилась студень варить, а лаврового листа и нету. Кончился, – добродушные хозяйки, не помня зла, дружно сказали.

– Возьмите у, меня У нас, кажется, есть.

ИВАН НИКИТИЧ В КАЧЕСТВЕ СОЛИСТА

Увидев вывешенный на доске объявлений график отпусков, главный бухгалтер пришел в неистовство:

– Опять в ноябре! Это в конце концов возмутительно! Что я: пария, невольник, крепостной?

И с резвостью пикадора помчался выяснять этот вопрос к директору фабрики.

– Анатолий Мироныч, – закричал он с порога, отпихнув изумленную секретаршу, – это произвол! Где я нахожусь? Где я работаю?

– На фабрике «Трикотин», – наивно ответил директор. – А что, собственно, случилось?

– А то, что мне надоело каждый год шмыгать на лыжах и вместо цветов нюхать сосульки! Я тоже хочу моря, цветов, солнца! Другие из отпуска виноград привозят, а я насморк!

– А отчет за полугодие? – прервал его директор. – Вы слишком горячитесь, Иван Никитич. По-моему, вы холерик.

– Я не холерик, а главный бухгалтер! – объявил Иван Никитич. – И я горд. Да, горд! Произвола терпеть больше не намерен. В конце концов у меня есть заместитель. Может он один раз сдать отчет?

– Не может. Он у нас новый человек. Вы хорошо знаете, что без вас все пойдет вверх ногами. Вы у нас…

Но эта грубая лесть не смягчила разбушевавшегося бухгалтера.

– Я ухожу с работы! – безапелляционно заявил он. – Хватит попирать мое человеческое достоинство! Считаю себя свободным ог своих обязанностей и прошу исключить из списков личного состава!

И он вышел с независимым видом.

Дома Иван Никитич, сидя за обедом, как будто между прочим сообщил жене:

– А я, знаешь ли, с работы уволился..

От неожиданности Агафья Петровна уронила ложку в кастрюлю и вместо селедки окропила уксусом сладкие блинчики.

– За что это тебя?

– Как это «за что»? Я сам подал заявление об уходе. Еду на юг. Собери чемодан! По собственному желанию.

– Пятнадцать лет работал – не было собственного желания, а тут вдруг появилось желание! Не иначе, как напутал чего-нибудь…

Швырнув салфетку, Иван Никитич произнес краткую, но пламенную филиппику, подвергнув сомнению способность супруги понимать человеческую речь, после чего направился на вокзал заказывать билет.

– Я тоже хочу загорать в трусиках на морском берегу! – упрямо бормотал он, трясясь в троллейбусе. – Хочу сидеть под магнолией и жевать гуяву.

Ничего не понявшая в сложных переживаниях мужа Агафья Петровна складывала в чемодан трусики, полотенца, зубную щетку, обильно поливая каждую вещь слезами. Она укрепилась в мнении, что Иван Никитич сделал что-то нехорошее и теперь хочет укрыться от ответственности под сенью баобабов и финиковых пальм.

Через два дня Ивана Никитича уже уносил поезд Москва – Симферополь. Сидя в вагоне, он с наслаждением читал «Королеву Марго», выскакивал на каждой остановке и в неимоверных количествах поглощал помидоры, варенец и кислющие яблоки, от которых глаза лезли на лоб.

Соседи оказались очень милыми, приветливыми людьми. Быстро разговорились.

– А где вы работаете? – спросила его пожилая, полная женщина, ткачиха из Иванова.

Иван Никитич замялся.

– Я… видите ли, я сейчас нигде не работаю. Так, свободный художник… хе-хе! – принужденно засмеялся он.

– Странно! – сказал юноша в форме юриста. – Такой еще… нестарый и полный сил человек… На какие же средства вы существуете?

– А я… на… на свои сбережения, – заносчиво сказал Иван Никитич. – Имеет же право человек жить на сбережения, если он никого не убил и не ограбил?

– Ну, да… – неопределенно промямлил юноша, отворачиваясь к окну. – Рантье… конечно…

– А есть у вас специальность? – осторожно спросила соседка.

– Конечно. Я главный бухгалтер.

– И не работаете?! – ахнула соседка. – Да это просто некрасиво с вашей стороны! Хотите, я вас устрою на наше предприятие? Нам как раз нужен главный бухгалтер… Если только, конечно, за вами ничего такого…

– Благодарю, не нуждаюсь! – отрезал Иван Никитич. – Я просто не желаю работать. И все. А устроиться я и сам сумел бы.

В вагоне наступило неловкое молчание. Юрист вышел в коридор покурить, женщина стала устраиваться на покой.

За время пути Иван Никитич разочаровался в своих спутниках. И поэтому, прибыв на место, он, не попрощавшись, вышел на перрон и, небрежно размахивая легким чемоданчиком, побрел по залитой солнцем дороге вдоль берега, с жадностью глядя на зеленоватые муаровые волны.

Он быстро нашел комнатку. Договорился с хозяйкой, сунул чемодан под кровать и отправился на пляж.

Первый день прошел чудесно. Иван Никитич валялся на горячем песке, всласть лакомился фруктами, названия которых узнал только сейчас, плескался в море, с удовольствием глотая попадавшие ему в рот брызги горько-соленой воды.

«Вот это да! – с умилением думал он. – Целый месяц такого блаженства… Собственно, почему месяц, а не два? Не три? Деньги у меня есть, а теперь я вольный казак».

На другой день к нему на пляже подсел добродушный толстяк, который, греясь на солнышке, поведал ему, что ездит сюда уже четвертый год подряд, а на этот раз привез с собой целую компанию.

– Вой они! – кивнул он головой в море, где вздымались целые фонтаны брызг. – Ныряют, как дельфины. Красный купальник – это машинистка Ниночка, лохматый – дядя Федя, наш экспедитор, а те двое – заведующий производственным отделом Сергей Сергеич с женой. Э-гей! – заорал он. – А ну, плывите сюда! Хватит вам!

– Ге-гей! – донеслось до них. И веселая гурьба наперегонки заспешила к берегу.

Все отнеслись к Ивану Никитичу очень хорошо. Наперебой угощали фруктами, пригласили вечером на волейбольную площадку, поехать вместе на экскурсию в Ялту, вообще присоединиться.

– А чего мы к нему пристаем! – сказала машинистка Ниночка. – Может быть, у Ивана Никитича здесь есть своя компания, кто-нибудь из учреждения или семья.

– Гм-м… нет, собственно говоря, семья осталась дома, а что касается коллектива, то… видите ли, я сейчас нигде не работаю и поэтому выступаю здесь сольным номером.

– То-то вы такой грустный! – сказала высокая худая брюнетка, жена заведующего отделом. – Я вас понимаю. Это ужасно – сидеть дома без дела! Вот когда мы с Федей женились, я поставила условием, что работу не брошу.

– Это я поставил условием! – добродушно проворчал тот. – Я брошу, ты бросишь, что же это получится?.. К тому же… Я, конечно, ваших обстоятельств не знаю, Иван Никитич, но возьму на себя смелость дать совет. Конечно, если что-нибудь мешает вам занимать ответственный пост, идите пока на маленькую должность. Покажете себя, вас оценят, выдвинут.

– Бл-лагодарю! – высокомерно сказал Иван Никитич. – В подобных советах не нуждаюсь. Был и на ответственной, оценили и… выдвинули. Предпочитаю быть вольным казаком.

И «вольный казак», не прощаясь, удалился, волоча по песку свой коврик и заложив пальцем «Королеву Марго».

– Обиделся! – прошептал толстяк. – Наверно, какая-нибудь неприятность с документами. В их деле это бывает. В лучшем случае покрывал чьи-нибудь махинации…

Для Ивана Никитича настали скучные, однообразные дни. Механически жевал он экзотические фрукты, одиноко плескался в море. Обедал без всякого аппетита. А вечером наблюдал, как играют в футбол (горняки против металлистов) или в волейбол (нефтяники против пищевиков).

– Землячества! – горько шептал он. – Семейственность… Стадное чувство!

Ему было не по себе. Все, с кем он ни знакомился, как сговорившись, осведомлялись, где он работает. И, узнав, что он «вольный казак», одни с состраданием предлагали устроить его на работу, «если, конечно, за ним ничего такого…», другие смотрели с подозрением.

– Толпа! – презрительно резюмировал Иван Никитич. Но его как магнитом тянуло к этой самой толпе.

В конце второй педели он надоел сам себе до смерти.

– Я вольный казак, – сказал он, но уже с новой интонацией, – поеду-ка обратно. Доотдыхаю зимой. Покатаюсь на лыжах, подышу свежим морозным воздухом. Ах, хороши леса зимой! Одетые в серебряный убор, они…

Похудевший, он явился домой и радостно был встречен родными пенатами.

– Набегался? А тут за тобой директор присылал! – сказала жена. – Просил придти, когда вернешься.

– Ах, да, ведь я расчет не взял! – грустно сказал Иван Никитич. – Хотят скорее от меня избавиться. Дожил…

– Приехали? – встретил его директор. – Ну, теперь распутывайтесь с вашим заместителем, а мое дело сторона. Вы главный бухгалтер, вам и гроссбухи в руки.

– А… а как же мое заявление об увольнении? – растерянно пролепетал Иван Никитич.

– Заявление? Разве вы не читали мою резолюцию?

В уголке стояло: «Предоставить в августе отпуск на две недели, остальное – в ноябре».

– Что касается увольнения, – добродушно продолжал директор, – я всерьез не принял. Вы очень вспыльчивый, горячий человек. Холерик.

– Ну, что ж, надо быть кому-то и холериком, – кротко сказал Иван Никитич и пошел здороваться с сослуживцами.

МИСТЕР ЧАРЛИ ВЫХОДИТ ИЗ МОДЫ

– Приходите в воскресенье, – сказал мне по телефону Аркадий Фомич. – Я вас кое с кем познакомлю. Нет, не скажу. Придете – увидите сами.

И вот в ближайший выходной я уже звонил у двери с эмалированной табличкой «Гвоздичкиным – 2 зв.».

– A-а! Наконец-то! – воскликнул Аркадий Фомич, появившись на пороге. – Входите…

Но только я сделал два шага, как к моим ногам подкатилось что-то черное, мохнатое и со злобным рычанием вцепилось в мои брюки. Я испуганно ойкнул и дернул ногой.

– Осторожно! – мягко предупредил хозяин. – Не дрыгайте ногами, это раздражает Чарли. Стойте не шевелясь. Ему скоро надоест, и он в конце концов вас отпустит.

– Породистая собачка? – осведомился я, стараясь сохранить равновесие.

– Это мистер Чарли! – торжественно возвестил Гвоздичкин. – Шотландский скотч-терьер. Безумно модная собака. У Чарли – знатная родня: его сестра воспитывается у братьев Гуровых, брат – у киноартиста Чнкина. Хотите, я покажу вам его паспорт?

В прихожую пожаловала и хозяйка, несколько расплывшаяся блондинка. Увидя меня, стоящего на одной ноге, она всплеснула руками я захохотала:

– Попали в плен? Бедняжка! Сейчас я вас выручу… Чарлинька «Мишка»!

Пес освободил мою ногу и принялся грызть конфету, дав нам таким образом возможность перейти в комнату.

– Скажите, – полюбопытствовал я, – а где вы раздобыли это чудов… это чудесное животное?

– Достал я его с громадным трудом, по протекции Исая Кузьмича. Отбил у самого Крякина. Стоило мне это семьсот рублей. Безумно дешево. Сейчас режиссер Чурс предлагает за него две тысячи, но я, конечно, не отдам.

– Гм-м… Две тысячи – хорошие деньги, – неопределенно сказал я, садясь по приглашению хозяина за обеденный стол.

Предмет нашего разговора, ковыляя на кривых, коротких ногах, вошел в комнату, улегся на диван и принялся жевать уголок шелковой подушки цвета чайной розы.

– Не правда ли, хорош? – спросил Гвоздичкии. – Говорите после этого, что порода ничего не значит. Обратите внимание на хвост – классическая форма моркови. А голова – топором.

Я осторожно сказал, что мне очень нравится шерсть.

– Он с годами станет еще лохматее и злее, – пообещал Аркадий Фомич.

Я заискивающе улыбнулся и бросил на пол хороший кусочек отбивной котлетки. Чарли лениво сполз с дивана, понюхал кусок и брезгливо отвернулся.

– Плохо вы его знаете, – с состраданием глядя на меня, сказала Маргарита Власьевна. – Чарли не ест что попало. Он безумно разборчив.

– Неужели он питается только шоколадными конфетами?

– Нет, почему же, – снисходительно улыбнулась хозяйка. – Он безумно любит куриные головки. Продавцы в магазинах удивляются, почему мы просим только головки. Все делают наоборот.

– Он безумно требователен и к людям, – сообщил хозяин. – Мы из-за него уже трех домработниц сменили. Вернее, они сами уходили. Одна даже потихоньку скрылась и расчет не взяла. Никак не найдут с ним общий язык.

Мы встали из-за стола.

– А я хотел предложить вам одну идею, – приступил хозяин к делу. – Слышал, что вы недавно побывали на Урале. Давайте вместе напишем книжечку о металлургах. Или киносценарий состряпаем.

– Но ведь вы как будто уже хотели писать такую книгу со Страусовым! – изумился я.

– Не говорите мне о нем! – мрачно сказал Аркадий Фомич. – Тупой, ограниченный человек! Мы больше не встречаемся.

– А как дружили! – соболезнующе сказал я, – Какая же кошка пробежала между вами?

– Не кошка, а собака! – вмешалась Маргарита Власьевна. – Сейчас я вам все расскажу. В прошлое воскресенье пришли они к нам, чтобы обсудить план книги. И вот эта мещанка ничего не нашла лучшего…

– Рита!

– Ну, что Рита? Вся Москва знает, что Страусиха – мещанка. Она в этот вечер вырядилась в ярко-оранжевое платье. А Чарли – он же такой сноб – не выносит ничего вульгарного. И порвал ей рукав. Крови пролилось – потоки! Конечно, она притворялась, во все же вызвали врача. Ходит теперь на противобешеные уколы. Симулянтка противная!

– Ясно, что после этого ни о каком соавторстве не может быть и речи, – твердо сказал Гвоздичкин. – Этот кретин даже пообещал мне, что когда-нибудь я буду сидеть на скамье подсудимых из-за Чарли. Из-за этого чудесного песика! Ах ты, хулигашка мой! – И Аркадий Фомич протянул к Чарли руку. «Хулигашка» подпрыгнул, и его челюсти звонко щелкнули в неприметном расстоянии от пальцев хозяина. Аркадий Фомич спрятал руку за спину, смеясь нервным, коротким смешком.

– Вечно ты к нему пристаешь с нежностями! – заметила жена. – Вот и ходишь с перевязанными руками.

– Извини, тебя он чаще кусает! – возмутился муж. – Особенно, когда ты напяливаешь какую-нибудь новую тряпку и вертишься перед зеркалом… Но о деле. Как вы смотрите на мое предложение?

– Я подумаю, – уклончиво ответил я и предложил Аркадию Фомичу прогуляться. Почему-то в этот вечер мне особенно хотелось на свежий воздух.

Мы вышли. На улице Чарли элегантно останавливался возле каждой тумбы, описывал вокруг хозяина широкие круги и вообще расходовал массу энергии. Если бы не крепкая сворка, в тот вечер не один московский житель пострадал бы от острых клыков родовитого пса.

– Вы никогда не получали из-за него неприятностей? – по возможности деликатно спросил я.

– Никогда! – горячо ответил мой спутник. – Правда, несколько раз штрафовала милиция. Но это были просто мелкие придирки. Затем пришлось уплатить за изодранную чернобурку и за изжеванное шелковое пальто. Две лучшие приятельницы жены перестали к нам ходить. Но в конце концов с этим приходится мириться, – добродушно продолжал Гвоздичкин. – Ведь у Чарли блестящая родословная. Для него мы пошли на некоторые жертвы. На его питание уходит треть нашего бюджета. Жене пришлось бросить работу, потому что за Чарли некому ухаживать. Зато как он шикарен! Ничего не поделаешь, мода! У Самарских – дог, у Заковыкина – бульдог. Правда, я боюсь, что собаки скоро перестанут котироваться. Уже Осип Леонидыч приобрел обезьянку, Наталья Владимировна раздобыла где-то лису, правда, рыжую, но зато живую. Как-то я встретил ее на бульваре с этой лисой. Ну и мальчишек же за ней бежало! Жена меня потом целую неделю пилила.

– А что, если вам вместо собаки завести что-нибудь оригинальное, – подал я мысль. – Скажем, дикобраза? Большой эффект вызовет также ваше появление на бульваре с кенгуру или павианом.

– Павиан – это идея, – задумчиво сказал Гвоздичкин. – Но где его взять?

– Я где-то читал, – продолжал я, любуясь, как Чарли разрывает клумбу с гладиолусами, и втайне надеясь на появление милиционера, – что в Париже летом модницы на шее носили живых змей. Это очень оригинально, неизбито и приятно охлаждает кожу. Притом змеи очень рентабельны, они пьют молоко. Оно дешевое.

– Я попробую уговорить Риту, – сосредоточенно морща лоб, сказал Гвоздичкин. – Если она согласится, постараюсь во время отпуска съездить в змеиные места и достать какого-нибудь гада поизящнее… Это было бы…

– …Безумно шикарно! – подхватил я. – Ну, пока. Пойду домой Спать.

– А как же мое предложение?

– Я вам позвоню завтра.

На другой день я позвонил ему и сказал, что совершенно неожиданно еду в длительную командировку и вынужден отказаться от его заманчивого предложения.

Больше я с Гвоздичкиным не виделся.

Про эту историю я вспомнил недавно. Мне рассказали, что в одном из скверов видели высокого, изможденного мужчину, который вел на цепочке настоящую пятнистую гиену.

Думается мне, что Чарли все же вышел из моды.

САМОБЫТНЫЙ ХАРАКТЕР

Толя Сенегалов, пятилетний мальчуган с ясными круглыми глазками, был явно не в духе. То ли он объелся фруктовым патом, то ли ему просто надоело пребывать в хорошем настроении, но в этот день абсолютно все вызывало у него недовольство. Он ходил по квартире и брюзжал:

– А каша сегодня была пригорелая.

– Опять дождик собирается, а у меня в калоше дырка.

Папа на работу ушел. Не может дома спокойно посидеть одну минутку!

И даже перешел на личности:

– У бабушки зуб кривой.

Мать, услышав все это, посмотрела на свое чадо с удивлением.

– Смотрите-ка! У ребенка удивительно острый глаз. Он подмечает решительно все недостатки… Тольчик, на тебе конфетку!

– Это дитя наверняка будет критиком, – с гордостью сообщила бабушка на кухне соседке Марье Антиповне.

Толя все эти отзывы слышал, и ему понравилось быть критиком. Он продолжал брюзжать и на второй день и на третий… А потом привык и ныл уже по инерции.

– На публику работает, – сказал папа, узнав об этом. – Дать бы ему по шее – живо перестал бы дурить. Да нельзя. Не педагогично.

Но один раз по неопытности Толя зарвался и перешел границы, отведенные для великих критиков. Он при гостях назвал бабушку ведьмой. Отец плюнул на педагогику и дал ему небольшую затрещину. А раскритикованная тут же изменила свои прогнозы о будущности внука.

– Никаким критиком он не будет, – оскорбленно заявила она, – а вот хулиган и грубиян из него получится знатный!

Из этого случая извлек уроки и Толя. Он понял, что не всегда следует предавать гласности свои убеждения: подчас за это можно поплатиться. Кроме того, идя в бой, нужно закреплять тылы. А в момент получения затрещины мама как на грех ушла в кухню за пирогами.

Шли годы, и Толя стал школьником. Свои воззрения и принципы он перенес в школу. На приготовление уроков он тратил очень мало энергии, предпочитая расходовать ее на всякие дискуссии. Вскоре он, сам того не зная, научился применять софистику и с помощью этой науки неопровержимо доказывал, что во всех его неудачах виновны только учителя и никто более.

Однажды мать в тесном семейном кругу процитировала его первое изречение:

– «Нет плохих учеников, а есть плохие педагоги. Если у меня по географии двойка, виноват не я, а Клавдия Петровна. Значит, плохо донесла до меня материал».

Дерзко, но остроумно, – восторгалась мать, – хорошо, что отца не было дома, а то наш философ обязательно бы заработал взбучку.

Никем не сдерживаемый юный философ в развитии своей теории пошел еще дальше и вскоре подарил миру новый афоризм:

– Нет плохих детей, а есть плохие родители. Если я…

Но случившийся тут же «плохой родитель», не дослушав сентенции, без всяких проволочек выдал автору гонорар в виде очередного тумака.

Надо отдать справедливость Сенегалову-старшему: считая тумаки и затрещины хотя и немодным, но зато быстродействующим и надежным средством искоренения дури, он не отвергал и других мер воспитания. Но на них требовалось больше времени, а его всегда не хватало.

И все же, когда Анатолий, прихрамывая и спотыкаясь, подбирался к десятому классу, отец улучил минутку и решил поговорить с ним по душам.

– Меня беспокоит твой багаж, Анатолий, твой духовный мир, так сказать. Ребята твоего возраста обязательно чем-нибудь увлекаются: спортом, шахматами, фотографией, техникой. А ты ко всему равнодушен.

– На твоем месте я бы был даже доволен, – рассудительно сказал сын – Я не алкоголик, не стиляга, не… бонвиван какой-нибудь. Но у меня свои стремления. Я не хочу быть похожим на других и поэтому решил выбрать себе моральный облик, вернее, индивидуальность. Опа должна быть оригинальной, самобытной.

Отец никогда не слышал, что можно выбрать себе индивидуальность по вкусу, как носки в магазине. Но время, отведенное для задушевной беседы, истекало, и он спорить не стал, а сказал только:

– Ты и книг не читаешь. Я в твои годы ночи напролет зачитывался Майн-Ридом, Фенимо…

– Я читаю, но не такую чепуху, как ты, – перебил его сын и вытащил из стола два комплекта журнала «Развлечение» за 1900 год.

Отец раскрыл один из них наудачу и наткнулся на соблазнительную картинку, изображающую полунагую дамочку с широченными бедрами и осиной талией.

– Не думай, не это меня волнует, – презрительно сказал сын. – В этом журнале есть такие стихи, которых ни одна собака не знает. Самое основное, что они не имеют никакого смысла… А вот еще сборничек. – Он извлек старую, пожелтевшую книжонку. – Чудные стишки! Например, «Сон в лотосе» или «Ржавая модуляция». Ими всегда можно поразить, оглушить. Хочешь, прочту?