Текст книги "Самобытный характер"

Автор книги: Елена Цугулиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Annotation

«Библиотека Крокодила» – это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

Елена ЦУГУЛИЕВА

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

ПОХИЩЕНИЕ МАДИНЫ

ШУТКА МАМАШИ ДИССАГЕТ

ШАБАШКИН ИДЕТ К ФИНИШУ

ВОПЛОЩЕНИЕ КРОТОСТИ

МИШУ ПРИВОДЯТ В ЧУВСТВО

ПРОФЕССОР САЛАТОВ

ПОВИЛИКА

МАКРИДА ПАВЛОВНА НАВОДИТ ПОРЯДОК

ИВАН НИКИТИЧ В КАЧЕСТВЕ СОЛИСТА

МИСТЕР ЧАРЛИ ВЫХОДИТ ИЗ МОДЫ

САМОБЫТНЫЙ ХАРАКТЕР

INFO

Более подробно о серии

notes

1

Елена ЦУГУЛИЕВА

САМОБЫТНЫЙ ХАРАКТЕР

*

Иллюстрации И. СЫЧЕВА

М., Издательство «Правда», 1958

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

Убрав со стола посуду, Дарья Васильевна подошла к мужу, надевавшему калоши перед уходом на службу, и заявила ему решительным тоном:

– Филя, сегодня вечером мы идем в кино. «Встреча на Эльбе». Билеты куплены.

Филипп Семенович сдвинул очки на лоб.

– Сегодня не могу, Дашенька, – кротко сказал он, – сегодня вечером я должен написать статью в стенгазету… Пойди с Серафимой Ивановной.

В голосе жены послышались раскаты отдаленной грозы:

– Опять не можешь?! Ну, знаешь, мне это уже надоело! Что ты, редколлегия?

– Я не редколлегия, Дашенька. Но наш местком плохо готовится к отпускной кампании, и я должен это осветить.

Гроза разразилась:

– Кто ты такой, в конце концов: экономист или писатель?! Подумаешь, нашелся Анатоль Франс!

– Дашенька, Анатоль Франс в стенную газету не писал.

– Я знаю, что не писал. Ведь Анатоль Франс был умным человеком и занимался своими делами, чего нельзя сказать о некоторых экономистах. Мне надоело ходить в кино с Серафимой Ивановной. Замужем я в конце концов или не замужем?

Предоставив жене возможность на досуге разобраться в этом вопросе, муж ушел. Дарья Васильевна сунула в «авоську» банку для томата и отправилась за покупками.

Шагая по Пушкинскому бульвару, она с горечью размышляла о том, что муж ее вечно ввязывается не в свои дела: то в комиссию какую-нибудь влезет, то организует смотр рабочих предложений, то ему поручают провести экскурсию в музей…

Ее мысли прервал детский вопль. Оглянувшись, она увидела крохотную девчурку, которая упала на свою же игрушечную колясочку Не в состоянии подняться без посторонней помощи, она использовала единственное доступное для нее средство обратить на себя внимание – заливалась горькими слезами. Дарья Васильевна кинулась к ней, подняла, отряхнула пыль с пальтишка и с воинственным видом осмотрелась. К ней торопливо бежала женщина в сером платочке.

– Это ваш ребенок – спросила Дарья Васильевна. – Нечего сказать, хорошо же вы за ним смотрите! Разве так можно? Ведь она могла разбиться, покалечиться.

Отчитав женщину, виновато стоявшую перед ней, Дарья Васильевна отправилась в магазин.

Здесь она походила по отделам, окинула хозяйским взглядом прилавки, сделала кое-какие покупки. Но после этого ушла не сразу, а разыскала заведующего магазином и строго заявила ему:

– Иван Антипыч, вы знаете, я ваша постоянная покупательница, и магазин мне нравится. Но этого я от вас не ожидала. Посмотрите на витрину, сколько там пыли! Разве можно такие вещи допускать? Вы бы еще тараканов развели!

Заведующий испуганно ринулся к витрине, а Дарья Васильевна покинула магазин с чувством исполненного долга.

– Скажите, как пройти к Библиотеке Ленина? – обратился к ней пожилой мужчина с чемоданчиком

Дарья Васильевна начала объяснять, но решила, что мужчина ее не поймет.

– Вы, наверное, приезжий. Я сразу догадалась… Знаете, я иду как раз в ту сторону и могу вас проводить.

С удовольствием выслушав благодарность и комплименты чутким московским женщинам, наша хозяйка наконец сделала все, что было нужно.

Но, возвращаясь домой, Дарья Васильевна, уже порядком утомившаяся, увидела картину, от которой сразу пришла в плохое настроение: привязав к двум молодым тополям веревки, двое подростков устроили импровизированные качели; деревца жалобно скрипели.

– Что это вы делаете, сорванцы?! – грозно спросила Дарья Васильевна.

– А вам какое дело? – дерзко глядя на нее, ответил мальчишка.

Дарья Васильевна даже задохнулась от негодования:

– Как это какое мне дело? Люди сажают деревья, чтобы воздух чище был в Москве, чтобы она красивее была. Разве вам в школе ничего не говорили о «зеленом друге»?

Дарья Васильевна разошлась. Забыв, что нужно готовить обед, она прочла ребятам лекцию о древонасаждениях, о пользе лесов.

– Подумайте, как было бы плохо, – заключила она, – если бы вдруг исчезли все деревья!

Подростки смущенно молчали.

– Что это за тетенька? – спросил один другого, когда Дарья Васильевна, воинственно размахивая «авоськой», поспешила домой.

– А я откуда знаю? Депутат, наверно… Знаешь, что, Лешка? Давай отвязывай веревку…

* * *

…После обеда Филипп Семенович прилег отдохнуть. А жена, взяв лист бумаги, села за письменный стол и отчаянно заскрипела пером.

– Что это ты, Дашенька, пишешь?

– Во Всесоюзный радиокомитет, – торжественно заявила жена. – Письмо радиослушателя… Ты понимаешь, Филя, – возмущенно добавила она, – вчера по радио сказали, что конная статуя Петра в Ленинграде – творение Растрелли! А я точно знаю, что ее делал Фальконет. Нельзя таких ошибок допускать!

– Ну, пусть Фальконет. Но тебе какое до этого дело? Ты что, экскурсовод или составитель справочника?

Потрясенная такой косностью, Дарья Васильевна вскочила. Она хотела разразиться гневной тирадой, но вдруг заметила, что муж ее лукаво и многозначительно улыбается, словно поймал ее на какой-то шалости.

И она звонко захохотала вместе с ним.

ПОХИЩЕНИЕ МАДИНЫ

Бывали вы когда-нибудь в Фиагдоне? Недавно в этом осетинском селении случилась интересная история. О ней я и хочу сегодня рассказать.

Начнем с того, что к тетушке Саниат приехали в гости из районного центра племянник Тотырбек и племянница Мадина, которая до этого училась в городе Орджоникидзе. По случаю приезда дорогих гостей тетка Саннат устроила вечеринку. Молодежь собралась со всего селения, играли попеременно два аккордеона. Танцевали с таким жаром, что пыль взвивалась столбом, посуда в шкафчике угрожающе гремела, а с потолка сыпалась штукатурка.

Красивы в Фиагдоне девушки, но даже среди них Мадина выделялась своей красотой и привлекала внимание молодых джигитов. Понравилась она и бригадиру-животноводу Темболу. Он глядел на нее, разинув рот, сдвигал шапку то на одно ухо, то на другое и, наконец, не выдержав, подошел к ее брату Тотырбеку.

– Черные косы, черные брови – настоящий ягненок, – заявил он и толкнул приятеля в бок.

– Ничего сестренка, не хуже других, – скромно ответил тот – Хочешь познакомлю?

– Клянусь предками! – восторженно взревел Тембол. – Если бы ты уговорил ее выйти за меня замуж, я бы стал тебе слугой до конца дней.

Такая перспектива, по-видимому, понравилась Тотырбеку. Он немедленно подошел к сестре и изложил ей чувства, внезапно вспыхнувшие под щегольской зеленой рубашкой бригадира.

– О ком ты? Об этом страшилище с головой, как тыква? Наверно, я надоела тебе, брат, что ты хочешь отдать меня за первого встречного! – И она засмеялась, показав белые, как свежий сыр, зубы.

Тембол же этот смех расценил по-своему. «Радуется, – подумал он, – значит, и я ей понравился». В этом мнении утвердил его и Тотырбек:

– Она от тебя без ума. Но какая девушка открыто в том признается?!

– А замуж она за меня пойдет? – деловито осведомился Тембол.

– Прежде чем сажать хлебы в печь, нужно ее протопить, – туманно ответил хитрец, – На пожар, что ли?

– Но Мадина в любой день может уехать к себе в район, а там, как тебе известно, молодцов много. Еще под носом перехватят! Если сосватаешь, – пообещал он Тотырбеку, – подарю тебе новую каракулевую шапку и дедовский серебряный кинжал.

На другой день Тотырбек сообщил Темболу радостную весть;

– Мадина согласна стать хозяйкой в твоем доме.

– Когда же присылать сватов? – торопился Тембол.

– Сватов не надо, – таинственно сказал Тотырбек. – Она говорит, что на свадьбу уйдет много денег, а они вам в хозяйстве пригодятся. Лучше будет, если ты, по старинному обычаю, ее похитишь.

Тембол призадумался. Конечно, похитить девушку он бы сумел, но как бы потом не потащили к прокурору. Да еще на всех собраниях будут прорабатывать за «пережиток старины».

Но Тотырбек успокоил его:

– Если с согласия невесты, никому дела нет.

– Тогда пусть она сама мне напишет, – потребовал осторожный «жених».

К вечеру он получил расписку, нацарапанную от имени Мадины шкодливым Тотырбеком. Тут же в предельно короткий срок – за две минуты – был обсужден план похищения.

– Завтра вечером я уйду из дому, – пояснил Тотырбек. – Мадина спит в комнате направо, а тетка – налево. Смотри не перепутай. И не бойся: тетка глухая, не услышит. – При этом хитрец указал комнаты как раз наоборот, рассчитывая, что Тембол нарвется именно на тетку. Вот смеху-то будет!

Но случилось так, что в комнате Мадины перегорела лампочка, ей нужно было что-то писать, и они с теткой поменялись комнатами.

Поздним вечером Мадина услышала за спиной легкий шорох. Не успела она сообразить, в чем дело, как на ее голову упала плотная мохнатая бурка. Чьи-то руки быстро завернули ее и понесли. Над ухом кто-то громко сопел. Потом ее помчала телега, подскакивая на ухабах, и наконец остановилась. Девушку внесли в комнату, положили на тахту и ушли. Она слышала, как хлопнула дверь. Выпутавшись из бурки, Мадина осмотрелась и по фотографии, висевшей на стене, без труда узнала своего похитителя.

Дверь открылась, и, улыбаясь во весь рот, вошел Тембол.

– Ты меня ждала, о черная голубка? – вкрадчиво спросил он. – Вот я перед тобой, как горный олень.

Он подошел поближе и протянул к ней руки Но не успел «горный олень» коснуться плеча Мадины, как отлетел в дальний угол, отброшенный ударом маленького, но крепкого кулака.

– Так и покалечить можно, – ошеломленно пробормотал он, потирая челюсть и со страхом поглядывая на «черную голубку».

– Значит, не зря я столько времени занимаюсь спортом, – спокойно произнесла она. – Убирайся вон!

«Обиделась, наверное, что не в машине вез», – подумал Тембол, а вслух смиренно сказал:

– Не сердись, солнечный луч, я даже сундучок твой захватил с собой. – И он поставил на пол кожаный чемоданчик.

– Как тебе в голову могла прийти такая умная мысль? – удивилась Мадина. – Действительно, он мне очень нужен… А теперь подойди-ка сюда.

Обрадованный этим приглашением, «жених» приблизился к Мадине, которая пристально смотрела куда-то на улицу.

– Что это за кошки? – сердито спросила она, указывая в окно.

– Какие кошки? – испугался Тембол. – Это же коровы, свет моих очей!

– Я тебе сейчас покажу «свет очей»! – еще больше рассердилась невеста. – За кем закреплено это стадо?

– За мной! – гордо отвечал Тембол. – Я же бригадир животноводов.

– Интересно знать, почему они без присмотра на улице бродят? И чем ты их кормишь?

– С-соломой, – пролепетал Тембол.

– Как они только, несчастные, на ногах держатся! А почему нет силоса, комбикорма, сена?

– Да это, наверно, порода такая, – изворачивался Тембол, уже забыв о своих брачных планах. – Вот приедет новый зоотехник, тогда…

– Он уже приехал, пустая твоя башка! – закричала Мадина, высоко подняв руки над головой. – Он приехал и видит твой позор, □ величайший из лодырей!

– Что ты говоришь?! – испуганно отступил Тембол. – Как приехал? Где же он?

– Перед тобой, перед тобой, о горе колхоза! Я зоотехник! – Мадина так сверкнула глазами, что незадачливый «жених» опрометью выскочил из комнаты. Но за порогом он встретил Тотырбека, который вежливо осведомился, что это за синее пятно у него на скуле, а потом лукаво сказал:

– Я за шапкой приехал. Ты же обещал…

– Я тебе целый мешок шапок дам, только увези ее поскорее, ради живых и мертвых!

– А что случилось? Ты ее обидел, наверное. Конечно, она девушка слабая и…

– Слабая! – завопил «жених». – Разве только потому, что ей не удалось с одного удара разбить мою голову. Увези ее, если в тебе есть хоть капля совести!

Тотырбек вошел к сестре, а через минуту выскочил из комнаты.

– Не хочет ехать, – сообщил он. – «Пока, – говорит, – не наведу здесь порядка, никуда не поеду». Акт на тебя составляет за порчу стада. Иди подписывай. Придется тебе, видно, другую невесту подыскать.

– Другую голову ему подыщи! – решительно заявила похищенная, появившись на пороге. – Одевайся, о губитель колхозного стада! Коровники пойдем смотреть. Представляю, что там творится! А о твоей проделке поговорим в другом месте. И тебе тоже попадет, – повернулась она к брату. – Не хотелось шум поднимать, а то бы я…

– Так ты же сама собиралась сюда ехать! – защищался Тотырбек. – Вот он тебя и привез…

– Спасибо! – ядовито сказала «невеста», – Без вас бы никак не добралась… Да оденешься ты когда-нибудь? Долго мне еще ждать…

Тембол, дрожа, не попадая в рукава, стал натягивать пальто.

– «Фар фацауы!» («Благодать грядет в дом жениха!»), – вслед Темботу торжественно пропел Тотырбек слова из свадебной песни.

ШУТКА МАМАШИ ДИССАГЕТ

Вы просите меня рассказать о наших женщинах-осетинках? Трудновато Пожалуй, неделю буду говорить и то не закончу. Ведь у пас есть много известных, передовых женщин. Давайте я вам лучше расскажу о женщинах своей семьи. Например, о мамаше Диссагет. Тоже довольно примечательная фигура и по всей Северной Осетии известная.

Много лет она работала заведующей колхозной птицефермой. А когда мамаше стукнуло шесть десятков, решили дать ей пенсию от колхоза. Что же из этого получилось?

Мамаша немедленно отправилась на заседание правления колхоза, подступила к столу и во всеуслышание заявила:

– Слышала я, благородное правление, что вы хотите дать мне пенсию. От души благодарю вас и сама прошу освободить меня от руководящей работы.

После этих слов мамаша лихо сдвинула косынку на ухо и продолжала:

– Но какой же пес, какой ишак сказал вам, уважаемое правление, что я совсем уйду с фермы и кому-нибудь уступлю своих индюков? Кого вы мне прочите в сменщики? Уж не того ли пьяницу, что у вас раскатывает по разным курсам, а на работе его никогда не видали? Так пусть это вам и во сне не снится, и вообще, кто это придумал, тому я пожелаю всю жизнь ходить спотыкаясь.

Члены правления хотели было успокоить мамашу, но она и пикнуть никому не дала.

– За курами и утками ухаживать немудрено, – продолжала она, – это даже вы сумеете. А индюшки – создания нежные, требуют вежливости и культурного обращения и не каждому грубияну станут подчиняться. Так знайте: индюшек вы заберете только через мой труп. А сейчас я иду на ферму, и пусть кто-нибудь попробует меня задержать!

После этого коммюнике мамаша, бодро постукивая клюкой, отправилась к своим пернатым питомцам.

Лично я никогда не разделял пристрастия матери к этим глупым крикливым созданиям. Подумать только, какая с ними возня! Ведь индюшатам нужно особое питание: рубленые крутые яйца, каша из кукурузной муки, вместо воды сыворотка. А чуть ветер, или дождь, или солнышко припечет, индюшонок брык – и с копыт долой!

Но мамаша моя была на них удачлива Соседи шутя говорили, что если Диссагет подложит под индюшку десяток яиц, то вылупится не меньше дюжины индюшат. Шествует, бывало, моя старушка в своем обычном черном платье, маленькая, щупленькая, гордо задрав свой сухой, острый носик, а за ней бегут индюки ростом со всадника. Мамаша с ними разговаривает, рассказывает что-то, а они дружно галдят ей в ответ.

Нет, не люблю я их, а громадного белого индюка Султана просто не перевариваю, разумеется, в переносном смысле. У этой мерзкой твари клюв острый, как кинжал. Он мне, подлец, однажды новые сапоги испортил: проклевал насквозь.

На ферму я предпочитал не ходить и с мамашей старался об индюках не говорить. Но беда в том, что она ни о чем другом говорить просто не хотела.

Но вот однажды мамаша нашла для разговора со мной и другую тему.

Помню, вернулся я из школы, пообедал и, как всегда, засел проверять тетрадки своих учеников. По обыкновению, замурлыкал свою любимую песенку о кудрявой Таучё. Мать сидела тут же и перебирала верблюжью шерсть. Послушав несколько минут мои вокальные упражнения, она сказала:

– Сын мой! Чем во все горло воспевать какую-то неизвестную девицу, лучше бы ты подумал о том, что тебе пора обзаводиться семьей. Мне возиться с тобой надоело, я уже стара. Сил у меня осталось мало, и к тому же я хочу разводить новую породу – бронзовых.

От злости я чуть не задохнулся, до чего дошло – жениться, и то я должен в интересах индюков! Но грубить матери я не стал, а, изобразив на лице скромность, ответил:

– Я и сам подумывал об этом, мать, но как-то неудобно было заговаривать на такую тему первому.

– Хи-хи! – смеется мать, – Скажите, какой стыдливый! Знаю я вас. Молчит, молчит, а потом приведет какую-нибудь прическу и бухнет: «Вот моя жена!» Перестань ломаться и скажи прямо: выбрал ты себе невесту или и эту заботу взвалишь на мои плечи?

Признаться, я перепугался: а вдруг мамаша сама займется подбором невесты для меня! Ведь я уже нашел ее сам, и лучше Лизы для меня никого на свете не было. Мать об этом не знала ничего, ибо она постоянно торчала на ферме и не могла делить свое внимание между мной и индюками.

А пока я молчал, придумывая, как бы выйти из положения, мамаша продолжала меня шпиговать:

– Может быть, ты еще слишком молод! Куда торопиться! Вот когда ты приобретешь лысину величиной с тарелку, а зубы, наоборот. растеряешь, вот, может быть, тогда…

– Ладно, – говорю, – перестань, мать, сверлить мое сердце. Дело в том, что невеста у меня уже есть. Это Лиза Соловьева.

– Лиза Салбиева? – переспрашивает мать, притворившись глухой.

– Русская девушка, которая работает на почте.

– На почте? Гм… – ворчит мамаша. – До чего умен мой дорогой сын, моя надежда на старости лет!.. А на каком языке я буду с ней разговаривать? – продолжает она. – Мы наймем переводчика, или ты, благородный Мухарбек, бросишь работу и сам будешь нашим толмачом?

Я подавленно молчал. Зато мать продолжала тарахтеть:

– Кто эта Лиза, я не знаю, но сдается мне, что она похожа на Аличку. А если такая девушка переступит мой порог, я немедленно ухожу к своим индюкам.

Аличка, точнее, Аллочка, о которой вспомнила мамаша, была действительно примечательная девушка. Работала она в сельпо и в свободное время разгуливала по селению в самых необычайных нарядах, пугая детей. Ей ничего не стоило в летнее пекло напялить чернобурку и ботинки, опушенные мехом, а зимой она щеголяла в красной кружевной шляпке, еле прикрывающей макушку. Брошь у нее была размером с блюдце, а к поясу она прикалывала шикарный букет из бумажных тыквенных цветов. Работала Аллочка недолго: после какого-то недоразумения с шерстяными кофточками она покинула наше селение…

– Да нет же, мама, – говорю я, – Лиза совсем не похожа на Аллочку!

– Ну, этого я не знаю, – говорит мать, – но думается, что она по хозяйству ничего не смыслит, и от этого брака я для себя и для своих индюков ничего хорошего не жду.

Не выдержав, я схватил шапку и выбежал на улицу. Там я неожиданно встретил заведующую детским садом Фаризу Калманову и рассказал ей о своем горе.

– Ай-ай! – говорит Фариза. – Плохо твое дело, Мухарбек!

– Уж ты только об этом не говори Лизе, – предупреждаю я, – Вот характер у матери! Еще не зная девушки, она уже настроилась против нее.

– Тетушка Диссагет любит только своих индюков, – говорит Фа риза. – А скажи, Мухар, твоя мать видела когда-нибудь Лизу?

– Где ей! – говорю я. – Из-за своих питомцев она и света белого не видит. Я уверен, что она и тебя, встретив на улице, не узнает.

Фариза смотрит на меня, я на Фаризу.

– Слушай, – говорит она, – а почему бы ей самой не выбрать тебе невесту?

– Стыр бузныг^[1],– говорю я, – ничего глупее за последние десять лет я не слыхал! Представляю себе, что это будут за выборы.

– Да ты сначала выслушай, – говорит она и без передышки, за две минуты выкладывает свой план, от которого я прихожу в восторг и соглашаюсь на все. На том мы расстались.

…В воскресенье я проснулся рано. Побрился, позавтракал в одиночестве, ибо мамаша спозаранку ушла на ферму. В этот день в инкубаторе должна была вылупиться первая партия бронзовых индюшат, п, без сомнения, если бы мать не пошла туда, птенцы так бы и остались сидеть в своей скорлупе.

Надев синий костюм, желтые ботинки, надушившись одеколоном, я отправился к мамаше. Встретила она меня недружелюбно и заявила', что запах моих духов вряд ли понравится птицам. Но я, выполняя заранее намеченный план, не обратил на ее выпад никакого внимания и участливо спросил:

– Мать, как твои индюшата? Я так беспокоюсь за них! Вот пришел проведать.

Старуха растрогалась до невозможности.

– Мухарбек, дорогой мальчик, – говорит она, прослезившись, – а мне-то всегда казалось, что ты их терпеть не можешь!

– Как ты заблуждалась! – восклицаю я, – Разве можно не любить этих чудесных птичек! Какие у них перья, какие хвосты!

– Кхе-кхе… Меня всегда больше интересовала их упитанность, – суховато говорит мамаша, – но, во всяком случае, спасибо за внимание. – Тут она начинает вглядываться в дорогу.

– Что-то яркое приближается, – задумчиво говорит она. – Не пожарная ли машина?

Мое сердце начинает бешено стучать.

– Нет, – отвечаю я. – Кажется, это идут две девушки.

– Посмотри хорошенько, что это за девушки.

– Мать! – торжественно говорю я в то время, как меня прошибает холодный пот и рубашка начинает липнуть к спине. – Моя судьба в твоих руках. Сегодня ты должна сама мне выбрать невесту. Одну из этих двух.

Старуха смотрит на меня, как на сумасшедшего. Я было приготовился повторить свое объявление, но тут девушки подошли совсем близко и остановились в двух шагах. Одна в строгом синем костюме и в белой блузке; ее темные косы аккуратно уложены на затылке. Другая в оранжевом платье, от которого рябит в глазах; на шее ожерелье из зеленых камней величиной с наперсток; ярко-рыжие волосы украшает шляпка, похожая на кадушку, в которую соседка Секинат складывает сыр. На ногах туфли, очень модные: из них вылезают пальцы и пятки. В руках эта великолепная особа держит огромный зонтик с роскошной бахромой. Расфуфыренная таким образом Фариза могла бы поспорить с какаду. Я прямо направляюсь к ней.

– Добрый день, Лиза, – говорю я Фаризе громко, а потише добавляю. – На какой барахолке ты приобрела эту палатку, которую считаешь зонтиком?.. Ну, давай разыгрывай свою роль, а то мне уже невмоготу.

– Приветствую тебя, Мухарбек, – говорит она мне по русски, скаля зубы и вертя головой, – познакомь меня со своей маман.

Я подвожу их к мамаше и говорю замогильным голосом:

– Решай, мать. Тут тебе и Лиза, тут тебе и Фариза. Как скажешь, так и будет.

…Не думайте обо мне плохо, ведь я играл наверняка. Но тут мамаша сделала ход, спутавший все мои карты. Она шагнула вперед и схватила за руку… Фаризу! Я почувствовал, что сердце мое оборвалось и покатилось в дорожную пыль, хотя теоретически знал, что так не бывает.

– Бессовестная! – сказала мамаша Фаризе. – Так ты согласна выйти за моего сына? А что скажет на это твой муж Сослан?

Потом она повернулась ко мне.

– Не ожидала, что ты так глуп, сын мой. Для чего ты все это устроил? Мне просто жаль бедную девушку, которой придется жить с дураком.

Тут она обняла Лизу и сказала ей по-осетински:

– Мое солнышко, прибыла ли посылка, которую я жду?

– Да тетя Диссагет – отвечает эта коварная притворщица по-русски. – Еше вчера. Я уже распаковала. Яйца четырехдневкой давности, и ни одно не разбилось. Это настоящая бронзовая порода. Индюшки будут мясистые и выносливые.

Из оцепенения меня вывел индюк Султан, усердно клевавший шнурки моих ботинок.

– На девушек не сердись, – сказала мать, – это моя выдумка. Мне уже надоело, что ты морочишь голову мне и Лизе неизвестно зачем… И почему ты считаешь нас глупее себя? – безжалостно продолжала мамаша – Вот посмотри, нас здесь четверо. Трое из нас – начальство. Я заведующая индюками, Фариза – директор детского садика, Лиза – начальник почтового отделения. А ты? Кто ты такой? Просто школьный учитель. Кстати, у вас директор школы – тоже женщина Но мы ведь тебя не упрекаем за это. Занимаешь такую должность, какую позволяют тебе способности. Тут ничего не поделаешь. А я тебе скажу, почему ты, благородный Мухарбек, скрывал от меня Лизу. Потому что думал так: «Моя мать – женщина старого закала, она привержена к адату и не согласится на такой брак». Верно?

Я молчал, тупо глядя на Султана, нагло дергавшего мою штанину. Мне стало стыдно. Как же плохо я знал свою мать! А еще агитатор! Проводил беседы в бригадах, разговаривал с родителями школьников и только со своей мамашей никогда не удосуживался поговорить. Все времени не хватало.

– О юноша, – сказала мать, отгоняя от меня Султана, – не все ли равно, какой национальности будет твоя жена? Лишь бы она была человеком. А язык для разговоров как-нибудь найдем. Ну, девушки, я пойду. Проводите меня.

Конечно, мне потом пришлось просить у них прошения. Конечно, они меня простили. Иначе и свадьбы не было бы. Собственно, теперь все в порядке. Живем мы с Лизой душа в душу. Вот приду сейчас и расцелую их всех трех: мамашу, Лизу и Фаризу.

Что вы! Нет, у меня всего только одна жена. Фариза – это наша маленькая дочка. Ей всего два месяца, а она уже тянется к индюшатам. Вся в бабушку. Ну, хватит болтать. Вот приду сейчас, бабка откроет дверь и скажет:

– Заходи, учитель Тут тебе и Лиза, тут и Фариза. Я же побегу к своим индюкам. Слышишь, как орут? Здесь слышно.

ШАБАШКИН ИДЕТ К ФИНИШУ

Артель «Бытремонт» мирно занималась своим делом: к чайникам припаивались утраченные носики, дырявые кастрюли украшались сверкающими заплатами, когда на пороге мастерской, заслонив собой солнце, выросла величественная, широкоплечая тень.

– Анисим! – раздался зычный бас, и в мастерскую протиснулся обладатель тени – здоровенный мужчина с лохматой головой и хитрыми желтыми глазами. – Ты здесь?

Тот, кого звали Анисимом, от неожиданности уронил недолуженный котел на собственную ногу и воскликнул:

– Иван Ефимыч, наконец-то! А мы уж заждались.

– Ну, вот чего, – сказал Иван Ефимыч, – балеты разводить некогда. Погода на пятки наступает. Собирай ребят, послезавтра утречком по росе выступаем.

– А припасу сколько брать?

– Ты что, очумел? На кой нам припас? Всегда на месте добывали.

Через два дня Иван Ефимыч, Анисим, старичок с бородкой, которого звали Никанорычем, и еще несколько человек с мешками и сундучками шли по дороге, ведущей в колхоз «Светоч».

– В «Светоче» мы вроде раньше не бывали, – рассуждал Иван Ефимыч. – Они еще нестриженые. Надо попытать счастье. Сколько нас? Семеро? Что-то раньше я вроде этой рожи не видел…

Долговязый парень стыдливо зарделся.

– Он из парикмахерской, Иван Ефимыч, – пояснил Аннсим, – увязался с нами. Хочу, говорит, тоже с Шабашкиным поработать. Ему, видишь, деньги нужны, жениться собирается, так на рояль, мотоциклетку и прочий причиндал, необходимый в семейной жизни…

– Ну что ж, нехай идет, – милостиво согласился Шабашкин. – А эти откуда?

– Матвей из холодных сапожников, по специальности – латочник. Фирсов в оркестре на флейте играл, выгнали за излишние напитки. Анатолий школу бросил. Вот вроде и все.

– Ладно, – сказал «бригадир». – Кадры подходящие. Одного в плотники, другой каменщиком будет, а парикмахер на столярку. Пойдешь?

– А чего ж? – сказал парень. – Мне хочь токарем, хочь пекарем. Абы деньги.

– Деньги будут, – обнадежил шеф. – Не впервой идем, и все за деньгами… Вроде как пришли. Эй, малый, где тут правление колхоза?

Белобрысый мальчишка, задумчиво ковырявший в носу, прервал свое интересное, но трудоемкое занятие и воззрился на новоприбывших.

– Правление? А вот там, на горке. Давай, дяденька, я проведу.

Уже подходя к самому зданию, Шабашкин заметил что-то неладное. За ними шла группа колхозников. Они с интересом вглядывались в лица гостей и переговаривались.

– Те самые, – убежденно заявил парень в гимнастерке.

– Они, – поддержал старик-колхозник. – И новые есть.

Окончательную ясность в дело внес мальчишка, опять начавший терзать свой нос.

– А вы у нас в прошлом годе были… – сказал он Шабашхину.

– Чего вре-ешь! Мы тут впервой.

– Вот те и врешь! Овчарню у нас строили. Только ушли – и овчарня завалилась. Смеху было! Председатель колхоза к прокурору ездил, а тот его раззявой назвал. Ищи, говорит, свищи. Шесть тысяч отвалил проходимцам. Искали вас цельный год. А вы вон сами объявились.

– Митька, – толкнул мальчишку под бок колхозник в гимнастерке, – чего расшумелся? Еще сбегут! Мы тут за подмогой послали…

Уловив чутким ухом этот диалог, Иван Ефимыч неожиданно для всех повернулся и пустился бежать по дороге в обратном направлении. За ним резво мчались остальные члены «бригады». Опомнились они только за околицей.

– Вызволили угодники! – сказал Нпканорыч.

– Черта пухлого! – зло сказан Шабашкпн, отдуваясь. – Ноги тебя вызволили, а не угодники Нужен ты им! А какая нелегкая нас сюда занесла? Это ты, Николай, сюда свернул?

«Старший плотник» виновато молчал.

– Ладно. Видно, на вас надеяться нельзя. Буду сам раскидывать мозгами. Пошли в укрупненный «Свободный труд». Они нас не знают, мы их не знаем. Шевелитесь, отдыхать на курортах будете!

Председатель «Свободного труда» Кулагин принял гостей радушно.

– Привет калымщикам! – сказал он. – Небось, шкуру с нас сдерете? Знаем вас! Ежели бы не крайняя нужда, век бы вас не видал. Ладно. Коровник построите?

– Хочь санаторий, – быстро сказал «бригадир», торжествующе оглянувшись на своих подчиненных. – Мы и дворец построим, и дачу, и завод, и свинушню, и курятню, и лабораторию.

– Давай рядиться. Что возьмете?

– На сто голов? Пять тысяч шестьсот.

– Та-ак, – задумчиво протянул председатель.

– А харчи, бригадир, забыл? – напомнил Анисим.

– Правильно, харчи, – подхватил Шабашкпн. – Яичек штук по сотне, сала, молока, куриц, поросен… нет, лучше подсвинка. Хлеба сколько влезет. Солененького там…

– По утрам кофий или какао подавать? – спросил председатель.

– Чего-о?

– А компот какой? Консервный или, скажем, из сухой дули? Ликер потребуется или коньячком обойдетесь?

Иван Ефимович посмотрел на председателя. Тот стоял с невинным лицом и ждал ответа.

– Това-арищ председатель, – сладко запел Шабашкпн, – мы ведь не навязываемся вам. Не подходит наша цена – других найдем. Была бы шея…

– А вот я тебе сейчас покажу шею! – многообещающе произнес председатель. – Ишь, архитекторы! Нашли дураков. А кто у нас в запрошлом годе взялся силосную траншею рыть да с деньгами дал тягу?

– Да мы у вас и не были никогда!