Текст книги "Самобытный характер"

Автор книги: Елена Цугулиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Катитесь отсюда, пока не наклали вам по первое число, – предложил председатель…

– Куда теперь? – шагая по дороге, вслух рассуждал Шабаш-кин. – Может, в Красногвардейский район? Там мы, помнится, хорошо поживились. В «Рассвете» три тысячи хапнули да кадку масла. В артели «Вперед» харчей нам не дали, зато денег вдвое.

– А чего там делали? – с любопытством спросил парикмахер.

– Саман взялись резать. Сурьезные там колхозники. Помнишь, Анисим, как за нами на грузовиках гнались? Ежели бы не ночная темнота, догнали бы… Да-а! Как же это я упустил из виду? – почесывая затылок, размышлял Шабашкпн. – Здесь нам уж не светит. Может, в артель «Луч»? У них недавно председателя сменили.

– Там до нас Андрюшка Чамкин побывал, – сказал Анисим.

– Отпадает, – сказал «бригадир». – Пошли, братцы, в колхоз «Дружба» кирпичный завод строить.

Начался дождь, и путники с трудом шлепали по грязи. Их нагнала грузовая машина. На поднятую руку Шабашкина водитель остановился и сказал:

– Всех не возьму. Вон у меня тут еще пятеро. На суд торопятся.

– Какой суд?

– В районе показательный процесс. Калымщиков судят.

– Ко… кого? – Голос Шабашкина прозвучал подозрительно тонко и несолидно. – Каких ка… калымщиков?

– Ершова, что ли. Недавно еще таких судили. По пяти дали.

– По пяти чего? – спросил парикмахер.

– Бубликов, дурья голова! – прошипел Иван Ефимыч. – Куда лезешь на машину? С комфортом захотел в суд прикатить? Шпарь вой туда, на ту дорогу. Пешедралом пойдем. Спокойнее.

Дорога привела путников к большому селу. По широкой улице калымщики пришли в правление колхоза «Верность».

– Не надо, – отверг их услуги председатель колхоза.

– Почему не надо? – удивился Шабашкпн. – Мы бы недорого и взяли.

– Не надо, – отрубил председатель, – проваливай отсюда!

– Так вы что, строить не хотите, что ли? – почти с отчаянием сказал «архитектор». – Нет такого закона, чтоб не строить! Вон и постановление было, чтоб, значит, строить.

– Постановления мы, друг ситцевый, знаем лучше тебя. Строить мы строим, а только без вас. Понял, еловая голова?

«Еловая голова» снова полез к себе в затылок.

– Са-ами?

– Дошло! – ехидно сказал председатель, – Вот именно. Бригады у нас теперь свои. И штукатурные, и плотницкие, и всякие другие. Вы сами уйдете или вам помочь?

…Уже в сумерках молча двигалась вперед «бригада» Шабаш-кина. «Бригадир» подавленно молчал.

– А куда нас черти несут? – нарушил молчание парикмахер. – Может, по домам разойтись?

– Знаю я еще один колхозик, – неуверенно пробормотал «бригадир».

– Хватит! – сказал Анисим. – «Колхозик»! Еще намнут там шею. У, леший!.. Из-за тебя работу бросил, потащился неведомо куда!

– А я совсем уволился, – уныло сказал парикмахер. – Сманили, ироды! – и неожиданно ударил шефа по шее. – Вот тебе колхозик!

– Ты чево? – опешил Шабашкин. – Дерешься?

– Дерусь! – мрачно подтвердил парикмахер.

– Тебе еще и не так надо бы поднести, – поддержал бородатый.

Шабашкин хотел было вступить с ним в дискуссию, но, взглянув на лица остальных, применил уже испытанный метод Он оторвался от своей паствы и быстро побежал по дороге.

– Держи его! – кричали сзади. – Лови-и!

ВОПЛОЩЕНИЕ КРОТОСТИ

Воплощение кротости – это тетя Катя. Всем известна она, как сущебтво в высшей степени кроткое и незлобивое.

– Вовочка, скушай еще одну Котлетку, дружочек, – говорит она своему пятилетнему племяннику. – Не хочешь? Ну, молочка попей… Ах ты, козявочка моя!

– Наташенька (это к Вовочкиной маме), надень пальто, пташечка! Сегодня прохладно, как бы ты не простудилась.

Даже кота Фомку, известного жулика и проныру, она величает «голубчик», «лапушка» и «родненький».

На тете Кате много забот и хлопот. По существу, на ней весь дом держится. Особенно трудно приходится ей с Вовочкой. Вот и теперь, когда родители Вовочки вместе уехали в отпуск, тете Кате пришлось-таки хлебнуть горячего до слез. Правда, сначала тетя, уходя по делам, оставляла Вовочку одного. Но после того, как он, играя в пожарников, прожег в ее любимой шляпке дыру, а потом, желая загладить свое преступление, отпорол от платья и поставил в воду тыквенные шелковые цветы, она решила брать его с собой.

В этот день, как всегда, у тети была масса Дел. Ей нужно было побывать, До крайней мере, в половине магазинов Москвы, которые давно ждали ее, гостеприимно распахнув двери. Размахивая пустой «авоськой» и другой рукой крепко вцепившись в Вовочку, тетя Катя пустилась в поход. Первым делом в овощной…

– Скажите, как пройти к ближайшей станции метро? – обратился к нашим путешественникам пожилой мужчина с небольшим чемоданом.

– Я вам не справочное бюро, – не останавливаясь, ответила тетя Катя. Вовочка хотел было вмешаться в этот короткий разговор, благо он хорошо знал, где находится станция «Арбатская», но тетя Катя сказала, что не его спрашивают и что разговаривать с незнакомыми – это признак бескультурья.

Вот и знакомая вывеска.

– Кажется, вполне приличные помидоры. Надо взять. Почем они? Вы что, оглохли? Почем помидоры, я вас спрашиваю. Два десять? Значит, дрянь. Не будем брать. Пошли, Вовочка, в молочный.

Здесь были свои недостатки.

– Кассирша, – с холодной яростью сказала тетя Катя, – вы мне недодали сдачу! Я вас выведу на чистую воду… Ах, это десять копеек, а я думала, две. Чего? Кто к вам придирается? Кому вы нужны?! Подумаешь, слова сказать нельзя! Графиня какая!

Речь эту пришлось прекратить, ибо тетя обнаружила в бидончике остатки воды, которую нужно было вылить.

– Послушайте, гражданка, – сказала женщина, стоящая впереди. – Вы мне ноги облили. Надо быть осторожнее.

– А вы меня не учите! – окрысилась тетя Катя. – Что им сделалось. вашим ногам? Только чище стали. Подумаешь, губы накрасила, шляпу нацепила и воображает!

Из молочного они отправились в рыбный магазин. Замороженный судак был приобретен без особых осложнений. На препирательства с продавцом ушло не более десяти минут, и очередь собралась совсем небольшая.

Теперь они шли уже втроем: тетя, судак и Вовочка. Путь их лежал к троллейбусной остановке. Соседка говорила, что в районе Киевского вокзала открылся новый универмаг. Как же туда не съездить!

Публика в троллейбусе тете Кате явно не понравилась.

– Кондукторша, подойдите сюда, дайте билет. Что? Я не мог>’ продираться через весь вагон сквозь всех подозрительных личностей. Еще деньги вытащат! Никого я не оскорбляю! Сразу видно, что это за публика. Даже места никто не уступит. Никакого понятия о культуре!

– Пожалуйста, садитесь, – поднялась женщина в меховом пальто. Но тетю не так-то легко было умилостивить.

– Что, я старше вас, что ли? – рассердилась она, – Подумаешь, свою воспитанность показывает! Не видела я вашего места! Да я, может быть, после вас и сидеть не стану!

– Ой, что-то царапается! – вскрикнула девушка в берете. – Чулок мне порвали чем-то острым. Вот он, чей это рыбий хвост?

– Мой это хвост, – гордо сказала тетя Катя. – Ну и что из этого? На чем же мне рыбу возить? На вертолете, что ли? Подумаешь, капроны ей зацепили! А вы не ездите в массах, ездите в своем «зисе», раз такая аристократка!

– А вы бы рыбу завернули. Вот вам газета, – услужливо предложила старушка-пассажирка.

– Не нуждаюсь! Мы сами четыре газеты выписываем! Вы лучше свой платок постирайте, чем на других критику наводить! Я вас толкаю? А вам какое дело? Я не обязана каждому давать отчет о своих действиях! Надел очки и воображает. Стиляга!

Вовочка с любопытством наблюдал за своей родственницей. Вот она, оказывается, какая. Боевая, воинственная, не то, что дома. «Пожалуй, ее можно пригласить поиграть в индейцев, – подумал он, – только надо будет раскрасить лицо другими красками и в прическу воткнуть побольше петушиных и индюшачьих перьев».

Вот и новый универмаг.

– Роскошное здание! – сообщила тетя. – Шедевр архитектуры… Девушка, покажите мне выкройку. Вон ту, розовую. Да что вы мне суете? Это купальник, а мне нужно халат-кимоно. Нету? У вас никогда ничего нету! Только что открылись? Тем более. Дайте жалобную книгу!

– Гражданка, что вы на меня навалились! – заметила женщина. которую тетя Катя довольно плотно прижала к прилавку. – Отодвиньтесь.

– Подумаешь, шляпу накрасила, губы нацепила и воображает! – скороговоркой ответила тетя Катя. – Жили бы на необитаемом острове, там бы вас никто не тронул. Мимоза какая!.. Пойдем, Вовочка, видишь, какие тут все хамы. И откуда они только берутся?! Кто их воспитывает?!

Они посетили еще несколько магазинов, и всюду им попадались грубые, невоспитанные люди, которые хотели только одного: как можно чувствительнее оскорбить тетю Катю. Но из этого ничего не вышло, потому что она очень хорошо защищалась. Вовочка смотрел и мотал на ус.

Дни шли один за другим, и наконец папа с мамой вернулись. Тетя Катя испекла чудесный пирог. Все уселись за стол веселые, обрадованные встречей после долгой разлуки. Вовочка сидел между родителями и сиял. Тетя Катя принесла миску благоухающего супа и первому налила племяннику. Этот как будто бы безобидный поступок имел, однако, крупные последствия.

– Что ты мне суп суешь? – заявил он, вспомнив уроки, полученные во время совместных прогулок. – Я винограду хочу, ешь сама суп! Нацепила серьги и воображает! Чулок лучше заштопай, неряха!

Мама тихо ахнула. Тетя Катя уронила поварешку на чистую скатерть, а папа подавился селедкой.

– Где это ты научился? – спросил он, с изумлением глядя на собственное чадо.

– Я тебе не справочное бюро, – со знанием дела отвечало чадо, – вырядился в пижаму и воображает! Стиляга! Винограду давай! Оглохли вы все, что ли…

– Откуда это у него, Катя? – наконец опомнилась мама. – Ужас какой!

– Наверное, опять во дворе с чужими мальчишками играл, – предположила тетя. – Вот и доигрался. Но нельзя же вечно его с собой таскать! Раза два оставила дома – и вот результаты. Просто с ребенка нельзя глаз спускать.

И на семейном совете было решено не выпускать Вовочку во двор.

МИШУ ПРИВОДЯТ В ЧУВСТВО

Его не звали ни Эдиком, ни Радиком, ни Гогой, ни Магогой, ни другим фельетонным прозвищем. Его звали хорошим человеческим именем – Миша!

Однажды Миша пришел к матери и сообщил:

– Мама, я родился шестого апреля. То есть завтра.

– Очень жаль, – сурово сказала Варвара Васильевна. – Признаю свою ошибку. Нужно было это событие перенести на тридцать первое число того же месяца.

– Поздно, – правильно подметил сын. – Но дело в том, что я, как и все нормальные люди, хочу отпраздновать свой день рождения.

– А я не хочу. Опять мне с Наташей придется из-за тебя перед гостями глазами лупать!

Сестренка Миши, Наташа, девушка очень добрая, сжалилась первой:

– Мамуля, он не будет. Правда, Мишенька? Ведь не будешь? А ты, мамочка, чтобы не расстраиваться, поезжай в Удельное к теге Клаве. Я сама тут управлюсь Миша мне поможет.

Наконец мать сдалась.

– Ну, ладно. В последний раз поверю, – сказала она. Если что-нибудь расквасишь, из стипендии вычту. Так и знай.

Мы забыли сообщить, что Миша был студентом. Оценки его успеваемости ни у кого не вызывали нездорового чувства зависти. Он еле натягивал на стипендию, и то только потому, что в этом институте стипендии давали даже троечникам. Но не Мишины учебные успехи – тема нашего сегодняшнего разговора. Это только крошечная деталь.

Мать ушла, а брат с сестрой стали подсчитывать будущих гостей.

– Люсю надо пригласить, – предложила Наташа – Она как вышла замуж, так и глаз к нам не кажет. Ее фамилия теперь – Брюквина. И мужа тоже позовем.

– Запиши Люсю с мужем. Валентина позовем: он танцует хорошо. Женю, Димку и Тольку обязательно.

– Толька не пойдет. Он на тебя в обиде.

– Пойдет. Я его умолю. Извинюсь, скажу, что больше не буду, и он явится.

– Ладно. Тогда я сейчас составлю список, чего купить.

– Можно, я сделаю, Натуся? – умильно попросил брат. Не дожидаясь ответа, он выхватил у сестры карандаш и строго предложил не мешать ему.

После долгих творческих усилий его рука начертала:

«10 бут. «Столичной».

20 бут. пива.

2 бут. «Цинандали».

2 бут. фруктовой воды «Лето».

– Ты в своем уме? – яростно осведомилась сестра.

– В своем, – кротко ответил Миша.

– Это и видно. А закусывать чем будем? Рюмками?

– Я не Кио и не Дик Читашвили. Переверни листок. Там все обозначено.

Действительно, на обороте бумажки торопливыми, кривыми буквами было нацарапано:

«Осетрина в белом вине. Жаркое в красном вине. Соленые огурцы. Кило. Селедка 2 шт. Мар. грибы 1 бан.»

– А зачем столько водки?

– Придется не больше чем по бутылке на брата, – с солидным знанием дела ответил брат – Посчитай сама. Я, ты, Люся с мужем, трое хлопцев. Женя, я, ты, Людочка..

– Ты бредишь! Я водки не пью совсем, а Людочке всего четыре года.

– Для своих лет она очень умненькая и развитая…

– Хватит! Вычеркни водку и замени чем-нибудь полегче.

Брат повиновался. Через пять минут он положил перед Наташей новый листок бумаги. На нем было написано:

«2 бут. «Спотыкач».

2 бут. «Зверобой».

2 бут. «Ерофеич».

3 бут. коньяк «Двин».

2 бут. «Старки».

Наташа молча вырвала список у брата. Ее маленькая безжалостная рука нанесла страшный ущерб стройным рядам бутылок. Зато в меню были вписаны гусь с яблоками и фруктовый торт.

– Гусь – это пошло, – хватающим за душу голосом сказал Миша.

– Зато вкусно. От гуся никто не будет лежать под столом, как ты под Новый год у Аховых.

– Я лежал, но был трезв, – неуверенно возразил брат.

– Скажем, мертвецки трезв, – уточнила сестра. – Хватит препираться, а то все брошу и уйду. Шагай за покупками!

– Погоди, – сказала, входя, Варвара Васильевна. – Я сейчас еду в Удельное. Давай, Михаил, договоримся. Чтобы моя душа была спокойна, пообещай, что ты будешь вести себя прилично. Ты ведь, как упьешься, буйствуешь, точно тореадор какой.

– Мама, можешь быть во мне уверена, как жена Цезаря, – бессвязно, но величаво заявил Миша. – Я не посрамлю, – и, прервав неприятный разговор, он взял «авоську» и ушел в магазин.

На другой день, когда Наташа начала свою возню на кухне, Миша то и дело лез туда же и по мере своих сил и способностей мешал ей.

– Ну что это будет за торт! – испуганно орал он, тараща глаза. – Две ложки рому! Крохоборство! Лей всю бутылку!

– Ты бы лучше паркет натер.

– Зачем зря трудиться? Все равно нашаркают. Давай, я тебе соус к осетрине состряпаю. Из белого вина.

Тут сестра, применив прием «самбо», выдворила самозванного кулинара, и он, потирая ушибленный о газовую плитку бок, отправился к этажерке, где в уголке стояла жидкая часть ужина. Враждебно оглядывая бутылки с серебряными нашлепками, он комментировал:

– Сидр. Ананасы в шампанском. Все это изнеженность нравов и буржуазные пережитки. Ну не глупо ли выбрасывать деньги на газированную воду! – И снова плелся на кухню.

– Нателла! – канючил он. – Мы забыли купить «Тминную»: она имеет лечебные свойства. А еще некоторые любят «Зверобои». – И он льстиво ловил взгляд сестры.

– И что ты гудишь у меня над ухом? – удивлялась она.

– Я не гужу, а переживаю свой позор. Скажут: Миша – скряга, жмот, для товарищей денег пожалел… Кроме того, учти, что от водки не бывает пятен на скатерти.

– Денег больше нет, – следовала резолюция, – и так у соседки заняла. Отвяжись.

…Гости собрались вовремя. Приехал даже Толя, который, великодушно забыв нанесенную ему обиду, вручил новорожденному портсигар. Миша сиял и донимал всех своим гостеприимством.

– Прр-рашу! – суетился он. – Закусывайте селедкой. Сам разделывал, Правда, Наташа? Не селедка, а камея! – И сам первый подавал пример.

– Люсенька, зачем ты пьешь вино! – кричал он. – Пей лучше водочку. «Но что без водки жизнь улана! Его душа – на дне стакана…»

– Уймись, – сказала «улану» сестра. – Пусть каждый пьет, что хочет. Не приставай. Неприлично.

– Неприлично? – удивился Миша. – Угощать гостей от чистого сердца неприлично? Я человек простой и с широкой душой. Мой хлебосольный нрав не впихнешь в рамки бомонда (Миша изучал иностранные языки не по словарям и разговорникам, а по старым переводным романам).

Постепенно новорожденный все больше и больше входил в норму.

– Ешьте! – кричал он Люсиному мужу, стеснительному молодому человеку. – Будьте, как дома. Ведь мы с вашей женой вместе росли. Я ее еще вот таким поросенком помню. Вечно, бывало, под носом мокро. А теперь она…

Люся покраснела до ушей, а ее муж натянуто улыбнулся и уронил кусок пирога на ковер.

– Толька! Наелся? Хватит тебе жевать! Бери гитару и сыграй нам какую-нибудь муть. А Люся – пардон, мадам Брюкина – исполнит романс «Мой Вася!» Мо-ой Вася! – заголосил он. – Бр-рюкина! Ловко я сострил? Хо-хо!

– Вы позволяете себе лишнее, Миша, – обиделся за жену Люсин муж.

– Я у себя дома! – окрысился Миша. – А если кому не нравится… ты, чучело, зачем хватаешь мою сестру за талию? – обрушился он на Толю. – Хулиган! И вообще, это не гости, а бандиты какие-то!

– Михаил, не мешай танцевать! – с холодной яростью сказала ему сестра.

– В-вызываю тебя на дуэль, – разразился виновник торжества, – тем более, что еще былое не забыто! Ты виноват один во всем, что сердце бедное разбито! – И Миша ударил приятеля по голове.

– У меня и сукен… сек… секундант найдется, – ревел он, как будто его резали. – Мой друг – милиционер дядя Вася. Он мне и р-револьвер одолжит…

Но тут же, позабыв про дуэль, он стал приставать к девушкам. Скромная, тихая Женя, которую он больно дернул за нос, не выдержала и побежала в переднюю одеваться За ней последовало еще несколько человек.

– Мишка, Мишка, где твое пальтишко? Украли! – провозгласил хозяин и резво помчался за гостями на улицу, вообразив, что кто-то из них унес его пальто.

Подошедший милиционер увидел у парадного живописную группу: два молодых человека отдирали Мишу от плачущей Жени, а тот, отчаянно цепляясь за девушку, во всю мочь орал нехорошие слова.

– Дядя Вася! – обрадовался он, увидев милиционера. – Вот кто мне поможет! Мы с ним всегда мирно сосуществовали. Сколько раз он меня по-дружески домой приводил!..

Однако дядя Вася, произнеся загадочные слова «Эпоха мирного развития кончилась», схватил Мишу за шиворот и повел за собой. Но уже не домой, а совсем в другое место.

… Вернулся Миша домой через пятнадцать суток. С того времени он почему-то стал называть себя «декабристом» вкладывая в это слово таинственный, одному ему понятный смысл.

ПРОФЕССОР САЛАТОВ

В этот момент Кузьмин больше всего ненавидел своего редактора. Но поскольку того поблизости не было, незадачливый корреспондент с ненавистью смотрел на телефон, сообщивший ему неприятную весть.

«И надо же! – думал он, закуривая четвертую по счету папиросу. – Сам, небось, ездит в Ленинград, Киев, Ригу. А как мне командировка– так в какую-нибудь дыру! Есть ли, по крайней мере, в этом трижды неладном Загряжске гостиница? Или мне там ночевать придется на редакционном диване?»

«Загряжск. Что-то я припоминаю… – и тут Кузьмин проспят. – Как же это я забыл? Ведь там живет и работает Васька Клюев! Вот здорово! Надо дать ему телеграмму: мол, специально добивался командировки, чтобы повидать старого школьного товарища».

По дороге на телеграф Кузьмин вспоминал, как десять лет назад они, только что окончившие десятилетку юнцы, выбирали себе будущую профессию. Как же их тогда удивил этот самый Вася Клюев, без тени улыбки сообщивший, что он хочет стать кулинаром. Когда выяснилось, что это не шутка, Ваську подняли на смех.

– Нет, Василий, я твоих щей есть не стану! – орал Виктор Кряжич. – Мне другая кончина уготована…

– И чего вы, ребята, галдите? – подтрунивал Петр Гуляев. – Не бойтесь, не пропадете. Не сможет вас Васька загубить. Ежели кто его соусом отравится, бегите ко мне, поправлю дело. Я ведь в медицинский иду.

– Что зубы скалите? – говорил Вася. – Не хуже других профессия. Небось, еще приедете ко мне в гости, угощу на славу.

– Дело не в том, – меланхолично говорил Кузьмин, тогда еще Колька-вихрастый, – Профессия, конечно, неплохая. Еще кто-то из поэтов сказал: «Мама повар. Что ж такого?». Но ведь каждый из нас мечтает стать хоть чуточку известным человеком. Я, например, не скрою, иду на факультет журналистики, может быть, потом стану литератором, книгу напишу. Но слыхали вы когда-нибудь о знаменитом поваре? Нет, не слыхали… Как говорил поэт: «И сказок о них не расскажут, и песен о них не споют».

– К чему мне сказки?.. – задумчиво сказал Васька.

Он уехал в Ленинградский кулинарный техникум, окончил его и попал в Загряжск.

* * *

Ответная телеграмма от Клюева поступила на другое утро. «Жду радостью. Встречу вокзале. Профессор Салатов.» Ишь, не забыл стручок гороховый, как его мы тогда обозвали при расставании!

А через двое суток они встретились на Загряжском вокзале.

– Ах ты, старый капустный кочан! – воскликнул столичный гусь.

– Здорово, щелкопер!

И они долго колотили друг друга по спинам.

– Ишь, Васька наш каков! – заметил Кузьмин. – Изящный мужчина. Я думал, растолстел, а ты как солист балета!

– Зато ты разжирел, – отозвался Василий. – Вишь, как брюшко распустил!

– Да, брат, – скорбно вздохнул Николай. – И чего толстею, сам не понимаю. По годам еще как будто рановато. Сам не рад. Ладно, вот поеду в Кисловодск, там сброшу.

– А сколько ты у нас прогостишь? – спросил Василий и, узнав, что около месяца, довольно улыбнулся.

– Я тебе номер в гостинице заказал, – сказал он, когда они уже ехали в машине. – А может, у меня остановишься?

– Давай в гостиницу, – заявил Николай. – Не люблю стеснять Я к тебе как-нибудь в гости приду. Женат, небось?

– Женат. И дочка есть, – ответил Василий. – Ну, как хочешь. Но уж обедать обязательно ко мне приходи, на фабрику-кухню. Буду ждать. Ровно к пяти.

* * *

Устроившись в номере гостиницы, помывшись и побрившись, Николай решил воспользоваться любезным приглашением товарища Тем более что он проголодался. К тому же любопытно; что он там такое стряпает? В крайнем случае можно будет отправиться пообедать в ресторан.

– Что будешь заказывать? – спросил Василий, когда они уже сидели за столиком – Вот меню.

– Борщ со свининкой, – с плотоядным блеском в глазах запел Кузьмин, – беф-строганов, чай со сладкими пирожками и…

– Отставить! – решительно сказал Василий. – Давай лучше я выберу. Фруктовый суп, мозги в сухарях, мусс яблочный. Можно еще наш фирменный салатик, красненький такой. Пальчики оближешь!

– Не хочу я пальчики облизывать! – сухо сказал Николай – Я есть хочу. А ты меня голодным оставишь. Больше я сюда не приду.

– Врешь. Придешь, – сказал Василий.

… – А ведь правда приду! – сказал гость после обеда. – Не ожидал, Василий. Представь: при полной сытости никакой тяжести. Ты просто артист!

– Профессор, – скромно поправил Клюев. – Профессор Салатов. Погоди, я и без Кисловодска сгоню с тебя жиры У меня специальный рацион есть для вас, толстяков.

– Ну-у, какой я толстяк! – надулся Николай, – Так, плотный.

– А талию куда девал? – смеялся Василий – Давай пойдем на весы. А будешь уезжать взвесишься еще раз.

* * *

С первым заданием Николай провозился два дня. Написал объяснительную записку со своим мнением, что выступать по этому вопросу не следует. Второе задание было, как говорил редактор, «для души». Предстояло написать очерк о каком-нибудь передовом человеке города. За советом Николай обратился к собратьям по оружию – в редакцию городской газеты «Знамя».

– Знатных людей у нас много, – задумчиво сказал ответственный секретарь Горелов. – Есть слесарь, машинист-тяжеловесник, штукатур…

– А нет ли чего пооригинальнее? О слесарях и машинистах тысячу раз писали.

– Гм… пооригинальнее, – почесал за ухом Горелов. – Надо подумать. – И внезапно его осенило: – Чудная есть фигура! Как только мы сами проморгали! Все заметочками да информациями отделывались, а чтобы там очерк или рассказ об опыте – этого не было. Просто руки не доходили. Ладно, для столичной газеты не жаль. Сейчас я вам альбом с вырезками принесу.

Через несколько минут альбом уже лежал перед Николаем. Он открыл первую страницу, и…

– Позвольте, – сказал он хрипло, – позвольте! Вот это и есть знатная личность?

– Да! – удивленно посмотрел на него Горелов. – А что? Не нравится? Лучший кулинар области, Василий Викторович Клюев… Да вы сначала почитайте, потом будете… гм… гримасничать.

И он недовольно отошел к неистово звеневшему телефону. Ему было обидно, что Кузьмин так холодно принял этот «подарок».

Из коротких газетных строчек Николай узнал о «профессоре Салатове» очень много. Оказывается, два года назад Клюев был награжден Министерством путей сообщения за то, что во время буранов и метелей организовал доставку горячей пищи к местам работы, туда, где люди расчищали пути от снежных заносов.

Той же весной было опубликовано письмо молодых целинников. Они от всей души благодарили Василия. Когда их эшелон стоял на этой станции, он вкусно и быстро накормил их да еще наготовил в дорогу пакетов с продуктами: булками, колбасой, котлетами. Благодарные ребята написали об этом и в ЦК комсомола.

А еще он узнал, что Василий Клюев уже выпустил несколько брошюр о новшествах в общественном питании, а сейчас готовит книжку о том, как можно использовать местные ягоды и фрукты.

– Оказывается, он скорее написал, чем… – растерянно бормотал Николай, тупо глядя на газетные вырезки. – А мне и не заикнулся об этом.

– А вы с ним разве уже знакомы? – ревниво спросил Горелов.

– Школьный товарищ! – с неожиданной для самого себя гордостью сказал Николай. – Мы его еще в те поры профессором Салатовым прозвали.

– А что вы думаете? – сказал Горелов. – Может быть, и будет профессором. Ведь он заочно учится, диетологию изучает. Вы об этом знаете?

– Конечно, знаю, – бодро соврал Николай – Он мне о всех своих замыслах рассказывает. И я их, конечно, одобряю. Да, одобряю. Откровенно говоря, я и сам думал о нем написать, да неудобно было Могли сказать, что, мол, вот своего товарища рекламирует. А теперь все будет законно.

* * *

К концу командировки был готов и очерк. Он назывался «Профессор Салатов».

Прощались они с Василием по-дружески Николай радостно прятал в чемодан подарок Василия: брошюру о питании для лиц, склонных к полноте, с авторской сердечной надписью.

– Если еще что-нибудь изобретешь, пиши Василий, – просил он. – Я же тебе друг. Давай советы. Пусть я буду для тебя подопытным кроликом. Шутка ли! За три недели три килограмма сбросил.

– Кроликом нет, а вот подопытным буйволом ты пока еще можешь быть! – смеялся Василий.

И они крепко обнялись.

ПОВИЛИКА

В редакцию они пришли втроем. Все одногодки, все со свеженькими университетскими значками.

Встретили их приветливо.

– Молодое пополнение? Замечательно! – сказал редактор, – Ну, к чему у вас душа лежит? Кого куда?

Клава без запинки сказала:

– Я бы съездила в командировку куда-нибудь подальше, для начала с опытным журналистом. Можно провести рейд на отстающем заводе.

– А я бы в колхоз поехал, – заявил Игорь, – могу и один. Попробую очерк написать.

Белокурая Нина несмело проговорила:

– Если можно, поработаю в отлетах редакции.

Так и сделали Клава и Игорь, получив редакционные удостоверения и командировочные, на другой же день выехали: она – на завод, он – в колхоз.

Нину посадили в отдел науки и техники. Редактор отдела Иван Петрович, человек немногословный и сдержанный, встретил ее суховато:

– Сидеть здесь нечего. Пойдите в научно-исследовательский институт и сделайте заметочку на тему…

Через два дня Нина положила перед Иваном Петровичем три странички, исписанные крупным, детским почерком. Заведующий отделом начал читать. В середине второй страницы он сдвинул очки на лоб и внимательно посмотрел на Нину. Девушка сидела тихо, не шевелясь, сложив руки на коленях.

– Гм… (Ничего не понимаю, – сказал Иван Петрович. – Ерунда какая-то! «Роберт Поликарпович Тюлькин работает эсперантом. В свободное время этот инергичный, талантливый человек изучает немецкий, английский и американский языки». Чушь! Американского языка не существует.

Голубые глаза наполнились слезами:

– Неужели так плохо? А я старалась!.. Ну, поправьте, прошу вас! Я так надеялась на вашу помощь! Мне говорили, что вы всегда поддерживаете молодежь.

– Ладно, – смягчился Иван Петрович. – Поправлю.

Заметка была напечатана, и на летучке ее даже похвалили. А Нина пересела в промышленно-транспортный отдел, которым заправлял Петр Иваныч – веселый толстый человек в круглых очках. Прочитав первую Ниночкину заметку, он долго хохотал:

– О ой, не могу! «Ширится соревнование проводников и полупроводников…» Это кто же такие?

– Это… которые… – смущенно пролепетала Нина. – В общем, недавно пришедшие на транспорт…

– Га-га-га! – продолжал грохотать Петр Иваныч. – Умора!

Пойду покажу ребятам.

На голубые глаза навернулись слезы:

– Ой, нет, не надо, прошу вас! Подправьте, вы такой добрый! Я слышала, что вы всегда помогаете младшим товарищам.

Петр Иваныч сдался. Он позвонил на железнодорожную станцию, взял кое-какие данные и вставил их в заметку взамен выброшенного. Заметка была заново написана и сдана в набор.

От Игоря прибыл очерк и две заметки. Одна заметка была напечатана, а остальное забраковано редактором.

– Нужно серьезно доработать, – сказал он.

А Нина тем временем пересела в сельскохозяйственный отдел и работала над новым заданием. Редактор отдела Иван Иваныч, грубоватый и желчный товарищ, прочитав ее корреспонденцию, мрачно заметил:

– Концы с концами у вас явно не сходятся. Вы пишете: «В колхозе поголовье свиней возросло до трех тысяч коров».

– Так мне сказали по телефону, – невозмутимо заявила Ниночка. – А что тут такого?

– Непонятно, о чем речь: о свиньях или коровах? А может быть, надо вместо «трех тысяч коров» «трех тысяч голов»?

– Нельзя! – отвергла решительно Ниночка. – Тогда будет повтор: поголовье и голов. Нелитературно.

Иван Иваныч вздохнул и бросил заметку в корзину. Но потом передумал, вытащил ее и выправил.

– Боюсь, что вы у нас не приживетесь, – откровенно сказал он. – Невеждам в редакции не место.

Ниночка спорить не стала, ибо считала это невежливым, но на другой день перешла в отдел физкультуры и спорта. Этим отделом заведовал Василий Иванович, совсем еще молодой, конфузливый и мягкий человек. Он никуда Нину не послал, а попросил ее обработать письмо. Результаты повергли его в крайнее недоумение:

– Товарищ… м-м-м… Юдина. Дело в том… э-э-э… Вот послушайте: «Матч закончился со счетом 2:2 в пользу «Торпедо». Ведь в письме было совсем не так.

– Я хотела оживить заметку, – пояснила Ниночка, подняв на Василия Иваныча ясные, простодушные глаза. – А разве плохо? Ну, поправьте, если надо. Я согласна… А вообще опорт – не моя тематика.

Друзья Нины наконец приехали. Клава привезла материалы рейда. Ей сказали, что материалы толковые, но нужно раздобыть несколько цифр, и она висела на телефоне. Игорь «доводил до кондиции» свой очерк.