Текст книги "Гретель и тьма"

Автор книги: Элайза Грэнвилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Ну хорошо, Лили. Что вы предлагаете? – Йозеф задумался, как он будет лечить Лили после того, как вернется его семья. Ей нельзя будет здесь оставаться. Может, снимет для нее квартирку в приличном месте, с молодой служанкой – только что из провинции и не слишком догадливую, – чтобы за ней приглядывать. Посещения именитого врача не должны никому давать поводов трепать языками. Он облизнул губы. Как и в случае с Бертой, тут может быть польза от курса массажа.

– Мы должны его убить, пока он не слишком вырос.

– Именно. – Йозеф сморгнул и перефразировал сказанное: – Он сейчас маленький, с ваших слов. Как кобольд? Бесенок?

– Нет, – ответила Лили с легким раздражением. – Как мальчик.

Он вытаращился на нее.

– В смысле – чудовище размером с мальчика? Или оно само — мальчик? – Мысли у него заметались. Имеем дело с агрессивным братом, а не с отцом? Такие случаи известны.

– Он сейчас мальчик, – резко сказала она.

– Разумеется. А имя у него есть? – уточнил Йозеф, желая узнать, изменились ли подробности ее истории.

– Я вам уже говорила. Его зовут Ади.

– Да, верно. – Йозеф кивнул, поглядывая в свои записи. Если чудовище – брат, уменьшительно-ласкательное имя вполне подходило. – А остальное имя у него какое? – Он поднял взгляд, надеясь, что Лили так выдаст свою фамилию. – Ну же, Лили, у него должна быть фамилия.

– Герр Вольф.

– Герр Вольф? Это его настоящее имя?

– Да, – ответила Лили и слегка свела брови.

– Славно.

В Вене и предместьях было много семей с фамилией

Вольф. Йозеф с изумлением вспомнил композитора Хуго Вольфа⁴¹; поговаривали, что он страдает умственной неустойчивостью. Нет, не только. Этот человек настаивал на собственной госпитализации; ходили слухи, что у него сифилитическая невменяемость.

– Нет, – сказала она через мгновенье, прерывая эту нить расследования. – Не так. Я вспомнила. Его настоящее имя Грофац⁴².

– А. – Тоже похоже на кличку. – Есть ли другие?

– Некоторые зовут его Маниту. Это злой дух.

Йозеф отложил ручку.

– Как он вам навредил, Лили? – спросил он тихо. В ответ она принялась напевать знакомый фрагмент мелодии и двигать пальцами в такт.

– Вы уже забрали музыкальную шкатулку?

– Что, простите?

– «Стелла», да? Для Маргареты.

– Нет… да, точно, она пока еще в гравировке. – Он уставился на Лили в растерянности. Все делалось по секрету. Сюрпризом. – Кто вам рассказал?

– «G’schichten aus dem Wienerwald».

– Но… – Йозеф резко умолк. «Сказки Венского леса»⁴³. Точно. Часовщик проболтался. Об этом подумаем позже. – Вы рассказывали мне о чудовище.

– Нет. Нам надо обсудить, как мы будем его убивать.

– Прекрасно.

– Забить кого-нибудь до смерти – это недолго. – Лили замерла, потому что Йозеф непроизвольно охнул, затем продолжила: – Шмяк-шмяк. Но нужны очень большие и тяжелые сапоги. – Она глянула на свои крошечные ступни.

– Лили!

– Да? – У Лили на лице возникло такое милое изумление, что Йозеф с трудом поверил в услышанное.

– Лили, вам же не доводилось видеть ничего столь кошмарного? Такого не может быть в нормальной жизни.

– Правда?

– Сейчас мирное время, дорогая моя. – Она закрыла глаза и увяла, как цветок, и Йозеф стремительно свернул их беседу. – Пока довольно, Лили. Ступайте себе на солнышко. И никакой работы на кухне сегодня. Отдохните. Успокойтесь. Позже еще поговорим.

Она ушла, а Йозеф записал предложенный ею метод убийства ее обидчика. Такие кровожадные замыслы могли возникнуть только от чтения скандальных романов. Ей не мешало бы резко сократить материал для чтения. Это, в свою очередь, предполагало, что ему предстоит участвовать в будущей жизни Лили, и он провел некоторое время, воображая, как будет навещать ее в маленькой квартире где-нибудь у Рингштрассе. Придется проявить осторожность: по Ринг ежедневно прогуливался Зигмунд, да и Матильде больше не стоит давать козырей в руки. Имея это в виду, необходимо как следует вести записи. Йозеф заполнил ручку чернилами, промокнул перо и, постукивая колпачком по зубам, из последних сил старался не грызть ручку, как школьник.

Фройляйн Лили Икс

В физическом самочувствии пациентки наметились значительные улучшения. Аппетит скверный, что, однако, после небольших физических нагрузок может измениться. Пациентка, судя по всему, уравновешенна, невзирая на ее чрезвычайно причудливые заявления в неформальных беседах, связанные с личными наблюдениями за убийствами или казнями. Она, судя по всему, располагает любопытной способностью отстраняться от реальности смерти и собственной человеческой природы. Пока никакого лечения не предписано. Наблюдается некоторое напряжение в спине и плечах. Может быть показан курс массажа.

Он вздрогнул, ручка покатилась по странице: раздался яростный стук в дверь. Испугавшись, что стряслась какая-то беда, Йозеф ринулся отворить, но Гудрун с красным лицом, задыхаясь, уже ввалилась в комнату в величайшем волнении.

– Вы гляньте! – Она махала перед его лицом узкой газетной вырезкой. – Права я была? Права. Никаких вам больше загадок. Эта девушка – сбежавший псих. Нам опасно в собственных постелях. Вот, сами прочтите. Я сразу пришла, как только увидела. Ну, читайте.

– Лучше вы мне расскажите, – предложил Йозеф, поскольку Гудрун выпускать вырезку из рук не собиралась. Она глубоко вдохнула.

– В прошлом году. В Ламбахе…

– В Ламбахе? – То был маленький базарный город в Верхней Австрии, важная стоянка на старинном соляном тракте. Йозеф вспомнил, как много лет назад ездил туда с отцом, но не помнил, зачем, – лишь то, что, по сравнению с древним бенедиктинским монастырем, украшенным крестами с заломленными перекладинами, остальные дома смотрелись карликами. В монастыре были фрески, относившиеся еще к началу XII века, – они иллюстрировали, как считалось, изгнание библейского Христа из синагоги в Назарете, хотя красота фресок в глазах юного Йозефа затмевала любой намек на антисемитизм. Теперь же, задумавшись об этом, он понял, что мог оказаться в Ламбахе лишь из-за болезни какого-нибудь родственника или друга отца. Этим можно объяснить, почему многочисленные образы исцеления на фресках обрели столь большое для него значение: Святой Андрей, наставляющий…

– В Volksschule[69]69
  Государственная школа-восьмилетка (нем.).


[Закрыть], — нетерпеливо добавила Гудрун. – Юная девушка напала на маленького ребенка, без всякой причины. Попыталась удавить маленькое невинное созданье – в точности то же, что эта непонятная Лили проделала с нашим несчастным милым котом.

– Как кот, кстати? – поинтересовался Йозеф, проходя по комнате к портрету отца, чтобы его поправить. Гудрун не отставала.

– Кто ж его знает? – беспечно ответила она. – Приходит, коли проголодается. Дело не в этом, а в ней. Та сумасшедшая – Лили.

– А что же случилось с той женщиной после?

– Ее заперли в дурдоме…

– Тогда мы в безопасности.

– А вот и нет, – мрачно сказала Гудрун. – Десять дней назад она сбежала…

Йозеф рассмеялся.

– И бродила несколько дней, голая и раненая. Ну же, Гудрун, это чепуха. Только глупец мог бы так думать. Ваша неприязнь к этой девушке затуманивает вам рассудок.

– Чепуха, да? – Гудрун поджала губы. – А я, значит, глупец?

– Простите. – Йозеф уже пожалел о своем выборе слов. – Я скверно сформулировал. Но, прошу вас, поймите и вы – я несу за Лили ответственность. В конце концов, я принял ее как пациентку.

Гудрун аккуратно сложила газетную вырезку.

– И вы даже помыслить не можете, что она сбежавший псих?

– Конечно, нет. Лили – нежное существо. Несмотря на ее странный способ самовыражения, она не то что ребенка – мухи обидеть не могла бы.

Гудрун вся подобралась.

– Не согласна. Она лукавая и хитрая девка, врушка, постоянно ломает комедию и на все способна. Такой женщине любой мужчина – легкая добыча. И вас с Беньямином она точно обведет вокруг пальчика. Ресничками хлопает. За руку вас берет. – Румянец у нее потемнел, и она отвела глаза.

– Неужели? – Перебрав в уме произошедшее, Йозеф заподозрил, что, пока они с Лили разговаривали, Гудрун за ними шпионила. Он собирался починить защелку на этой двери уже не первый месяц. – Пусть немедленно явится Беньямин, – сказал он холодно. – Велите ему взять с собой инструменты. Похоже, эта дверь нуждается в починке. Что до ваших обвинений, фрау Гштальтнер, повторюсь: они беспочвенны. Вероятно, не одна Лили страдает делюзиями.

– Это вот мне в благодарность за все годы службы фрау доктор Бройер, семье Бройер, детям? Издевки как над слабоумной старухой? Стать вторым сортом после какой-то девчонки, притащенной с улицы?

– Этого я не говорил.

Но Гудрун не слушала.

– Так тому и быть. Но и я несу ответственность. Вечера я обычно не отгуливаю, раз в доме столько работы, но сегодня возьму отгул. А вы сами скоро увидите, чепуха мои подозрения или нет.

– Куда вы собрались? – потребовал ответа Йозеф, но она протолкнулась мимо него, не сказав больше ни слова, держа перед собой газетную вырезку, как оберег.

Вонь рыбы, давно миновавшей расцвет жизни, прилетел в лицо Беньямину, как удар в нос, не успел он переступить порог кухни. Лили стояла в углу и разглядывала пару здоровенных бурых форелей, мутноглазых, сочащихся слизью. Брюхи у них были распороты, синюшно-серые внутренности вывалены на разделочную доску, а Лили копалась в них кончиком ножа.

– Тут должно быть золотое кольцо. Где кольцо?

– Что это? – спросил Беньямин, забирая у нее нож.

Лили продолжила разглядывать медленно расползающуюся кучу потрохов.

– Найти бы нам кольцо, все бы стало как надо. Я тебе говорила уже – никому не под силу воевать с Судьбой.

– Выйди, Лили, – сказал Беньямин, глянув на ее бледное лицо. – Подыши свежим воздухом. – Девушка выбралась на улицу, а он повернулся к Гудрун. – Я думал, хозяин велел не давать ей неприятных задач.

– Неприятных? Готовить нам на ужин славного лосося? У нее ничего толкового все равно не выходит.

– Может, ее научить надо.

– Такой простой работе – рыбу почистить? Ерунды не говори.

– Кроме всего прочего, она еще и несвежая, – заявил Беньямин. – Смердит до неба. Где ты ее взяла?

Гудрун пожала плечами.

– Кто-то принес прямо к двери. Нет у меня времени каждый день бегать на рынок. И с чего бы я бегала, когда в доме двое молодых? – Она подняла крышку с кастрюльки и уставилась на булькающее содержимое.

– Я это закопаю. – Беньямин сгреб отвратительное месиво в таз. – Нельзя такую дрянь подавать доктору, да и я тоже это есть не буду, точно. – Крышка со звонким лязгом легла обратно на кастрюлю. Гудрун повернулась к нему, уперев руки в боки.

– Ой ли, Ваше фу-ты ну-ты Величество? Ты у нас теперь главный по кухне?

– Будь я главный, Лили бы не посмели давать мерзейшие задания…

Гудрун словно растеряла всю злость. Она рассмеялась.

– Значит, бедная Золушка вас обоих заставила плясать под свою дудку. Может, вы оба еще не так запляшете – и скорее, чем думаете.

Беньямин насупился.

– Что бы это значило?

– Да ничего. Когда бросишь совать нос не в свое дело, пойди начисти медь на входной двери.

– Мне еще картошку кидать. Может, ты сама… – Он умолк, заметив, что Гудрун под своим громадным несколько неопрятным фартуком против обыкновения слишком нарядилась. – Что это ты?

– Займись дверью, – сказала Гудрун. – Вон соль и мука. – Она взялась за бутыль. – Брысь с дороги. Намешаю с уксусом, чтоб получилась паста. Как намажешь, дальше придется попотеть. Фрау доктор Бройер любит, чтоб в именную табличку смотреться можно было. – Гудрун глянула на часы. – А если явится кто, звони в колокольчик и провожай в гостиную.

– Кто явится?

Рот у Гудрун захлопнулся, как капкан. Поскольку ее теперь никак уж не разговорить, Беньямин неохотно принял выданные чистящие средства и устроился на крыльце. Бабья это работа, подумал он и, хотя взялся за порученное привычным манером – желая все сделать бодро и от души, – остро осознавал, что парочка молодых служанок, проходя мимо, хихикает и пихает друг дружку локтями. Наспех придуманная политура для меди почти не снимала пятнистой вуали, предтечи ярь-медянки, со зловредным упорством застрявшей в каждой букве имени Бройера и его титуле. Беньямин ковырял, тер и скоблил, тихо кляня все на свете. Мысли у него болтались вокруг мелкой домашней мести, но затем уплыли в будущее столь блистательное, что все горести забылись.

Услыхав покашливание у себя за спиной, Беньямин дернулся так сильно, что пролил остатки мерзкого снадобья Гудрун. Оно растеклось по ступеням грязно-белым пометом исполинского голубя, почти добравшись до носков на славу начищенных ботинок гостя. Подняв взгляд, Беньямин с ужасом признал востролицего полицейского, отправившего его домой вечером, проведенным в возлияниях со старым другом Хуго Бессером в Леопольдштадте. Хорошо еще, того великана с мрачной рожей, столь грозно нависавшего над Беньямином, не видать: вместо него этого проныру сопровождали крепкий молодой человек в очках и еще один тип, низенький, рыжий и во многих веснушках, вряд ли старше Беньямина, неуклюжий в своем вопиюще новом мундире.

– Инспектор, – пробормотал Беньямин. – Чем могу служить?

– Шеф – инспектор, – поправил его молодой крепыш, суровея лицом. – Шеф – инспектор Кирхманн. – Он вынул из кармана часы и одобрительно кивнул. – Мы пришли повидать фрау Гштальтнер и герра доктора Бройера, ровно по часам, как условлено. Будьте любезны нас объявить.

Его начальник вскинул аккуратную маленькую лапку.

– Минуточку, Брюнн, погодите. Мы с юным Беньямином старые друзья. Может, он сам нам что-нибудь расскажет о загадочной девушке.

– Это о какой же? – переспросил Беньямин, пытаясь выглядеть глубоко растерянным. – А, – сказал он, словно внезапно осененный, – вы про Хедду, судомойку Гроссманов, которая пропала. Чего ж в ней загадочного? Кухарка сказала, уехала домой. Не понравилась ей Вена. Знать, по свиньям соскучилась.

Кирхманн прищурился, но ничего не ответил. Перешагнув через пролитую жижу, красноречиво остановился у двери, и Беньямин, как ему было велено, позвонил в колокольчик, а затем пригласил гостей внутрь. Шеф-инспектор обернулся на пороге и выставил руку, исключая младшего офицера из визита.

– А вы, Штумпф, останетесь здесь и будете наблюдать. К тому ж, возможно, дополнительные расспросы освежат в нашем юном друге воспоминания об интересующей нас фройляйн. – Кирхманн обернулся и ответил на бурные приветствия Гудрун. – А, фрау Гштальтнер, вот мы и встретились. Герр доктор…

Дверь перед носом у Штумпфа закрылась с глухим стуком, и его повело от раздражения. Он выпрямился, но все равно едва доставал Беньямину до плеча.

– У меня есть чем заняться, – объявил Беньямин, берясь за тряпку.

– Да и мне, – сказал Штумпф, извлекая блокнот. Усмехнулся. – Я-то думал, убирать крыльцо и драить медяшку – работа кухарки.

– А мне всегда казалось, что собирать сплетни – это к старым бабкам, – скривился Беньямин, с тихим весельем наблюдая, что рыжевласый служака теперь стоял в луже пролитого чистящего средства, а оно, упрямо отказываясь снимать налет с медной таблички, с гуталином справилось быстро.

Гудрун привела Лили пред очи Йозефа, утверждая, что девушка попросила о встрече с ним, чему Йозеф удивился – в особенности оттого, что, как быстро выяснилось, ни о чем таком Лили не просила. Она, правда, и не противилась – хоть в этом гран утешения, и Йозеф ему обрадовался, – но хватило и ее растерянного вида, ощущения, что ее выхватили из пространства, кое завораживало ее куда сильнее. Легкая дрожь – скорее настороженности, нежели страха – обвила ему спину. Что-то Гудрун замышляет, затевается что-то новенькое. Покамест он терялся в догадках о сути этих замыслов, но в ее теперешнем настроении любое отклонение от привычной колеи требовало разбирательства.

Тем не менее подобные скучные заботы пусть подождут. Перед ним Лили. А раз она явилась незваной, похоже, самое время коснуться темы терапевтического массажа. Йозеф облизнул губы. Размял пальцы, спрятав руки под столом, и старался избегать взгляда на портрет отца, проговаривая про себя, что для неловкости нет оснований. Его намерение – ускорить процесс оздоровления, а нисколько не личная корысть. Из его опыта с Бертой… и другими… Йозеф знал, что наложение рук основательно воздействовало на эмоциональное состояние прекрасного пола, усиливало связь между пациентом и врачом гораздо глубже и выше одних лишь разговоров. И потому он продолжал применять этот метод, независимо от того, какие наветы возводили на массаж его презрительные коллеги, приравнивавшие этот метод к потным процедурам спортивного зала; он не забывал, что массаж применяют более двух тысячелетий, а его действенность признана самим Гиппократом, отцом медицины, а также античным врачом Клавдием Галеном, пространно писавшим о пользе массажа в своем труде «De Sanitate Tuenda»[70]70
  «О сохранении здоровья» (лат.), II в. н. э.


[Закрыть].

Но вопреки любым самооправданиям Йозеф все равно боролся с ощущением собственной недостойности – оно путало ему слова и сковывало язык. Он едва преодолел вступительные обобщения, когда грохот башмаков по плитке в коридоре дал ему повод бросить эти попытки. Он быстро встал с места и направился к двери. И тут же столкнулся с непривычно осанистой Гудрун, наряженной в свое почти лучшее платье. Она без всякого приглашения ввела к нему двоих мужчин.

– Герр доктор, к вам пришли…

– Это я вижу. – Йозеф с нехорошим предощущением заметил, что один посетитель облачен в угрюмосерые цвета городской полиции. Человек, стоявший поближе, протянул руку.

– Герр доктор Бройер. Рад возобновить знакомство.

– Взаимно, сударь. – Йозеф попытался вспомнить имя: эти точеные черты и чрезвычайно длинный нос должны были бы запомниться. Всплыли смутные воспоминания о какой-то светской оказии, но имя по-прежнему ускользало. Тонкие черты лица преобразила улыбка, искупив их неказистость.

– Спасибо еще раз за вашу доброту той кошмарной ночью, герр доктор. Моя жена часто ее вспоминает. – Он потупился. – И мы оба очень ценим заботу, с какой ваш паренек, Беньямин, отвез нас домой.

А, вот оно что. Йозеф кивнул. Жену этого человека, столь же пухлую, сколь он тощий, разморило от жары и избытка вина. Он дал им свою коляску. Беньямин потом вознаградил его байками о шумном настырном брюзжании, увенчавшем неспособность той толстухи справиться со ступеньками коляски. Все завершилось ссорой на тротуаре.

– Шеф-инспектор Кирхманн. Нежданное удовольствие. – Кирхманн представил своего коллегу, инспектора Брюнна, и Йозеф, склонив голову в приветствии, пригласил всех сесть, нахмурившись при виде Гудрун, собравшейся присоединиться. – Фрау Гштальтнер, кофе для гостей, будьте так любезны.

– Уже готов, – сказала Гудрун, по-королевски отбывая в кухню.

Вновь обратив все внимание к полицейским, Йозеф обнаружил, что оба таращатся на Лили, а та словно не замечает их присутствия. Он откашлялся.

– Чем могу служить?

– Фрау Гштальтнер… – Кирхманн умолк: Гудрун вернулась с подносом. Разместив его на столе, она приготовилась разлить кофе.

– Спасибо, – сказал Йозеф, приметив еще двух пегих бабочек, влетевших вслед за Гудрун. Чертовки уже повсюду. Придется опять дать указания Беньямину. – Мы сами.

– Но… – возразила Гудрун.

– На этом все, фрау Гштальтнер, спасибо.

– А она останется? – поинтересовалась Гудрун, бросив ядовитый взгляд на Лили.

– Благодарю вас, – повторил Йозеф, сопровождая ее до двери и закрывая за ней накрепко; он дождался приятного щелчка: Беньямин сменил защелку. Когда он устроился за столом, Кирхманн перехватил его взгляд и изобразил лицом сочувствие. Поскольку Йозеф отметил эту мину лишь намеком на кивок, шеф-инспектор перешел к объяснению своего присутствия.

– Мы помогаем властям округа Вельс поймать опасную преступницу…

Значит, это затея Гудрун. Йозеф стиснул зубы, но кивнул довольно спокойно, изобразив отстраненный интерес.

– Ламбахское дело, насколько я понимаю?

– Именно. Есть вероятность, что беглянка добралась до Вены…

– Дальний путь, – сказал Йозеф, – и не из легких. Насколько я помню, средняя скорость пешехода пять километров в час. Чтобы пройти почти двести пятьдесят километров, потребуется такая целеустремленность, какая вряд ли обычна для человека, считающегося спятившим. – Он привел в порядок ручки на столе, поправил стопку записей. – Интересуетесь моим мнением о состоянии ума бежавшей? – Он заметил, что шеф-инспектор выглядит все более смущенным, а коллега его трудолюбиво записывает каждое сказанное слово. Лили, сидевшая молча, вытянула руку – на нее присела одна бабочка.

– Как мило они пахнут. – Она глянула на Кирхманна. – Какая жалость, что их запах сводит всех с ума, правда?

Рот у Кирхманна открылся и закрылся.

– Э-эм. Да, конечно.

– Факт, – сказал Брюнн плоским, серым голосом. – Бабочки не пахнут.

Лили все еще смотрела на Кирхманна.

– Не бабочки. Цветы.

– Цветы, да? Ладно. – Шеф-инспектор выдавил слабую улыбку и уставил умоляющий взгляд на Йозефа. – Летающие цветы. Восхитительная мысль.

– Лепидоптера. – Брюнн покачал головой и быстро что-то записал, завершив точкой столь энергичной, что наверняка проткнул несколько страниц.

– Дурак, – сказала Лили. – Dumm wie Bohnenstroh[71]71
  Тупой, как бобовая солома (нем.).


[Закрыть].

– Тупой, как бобовая… – пробормотал Брюнн, прилежно увековечивая оскорбление, и лишь погодя осознал, что оно адресовано ему, после чего решительно вымарал эти слова.

– Еще кофе, господа? – Йозеф, поставив кофейник, жестом пригласил Кирхманна продолжать. – Вы всерьез полагаете, что несчастная женщина добралась до Вены? И пришли узнать, не была ли она прежде моей пациенткой?

– Фрау Гштальтнер обратила наше внимание на необычный способ, каким… – Кирхманн умолк и коротко метнул взгляд на Лили, – каким некая юная особа попала к вам в дом. Насколько я понимаю, в доме произошел некоторый тревожный… случай. Фрау Гштальтнер убеждена, что они – один и тот же человек. – Он виновато откашлялся. – Фрау Гштальтнер очень настаивала.

– Один и тот же человек? – Йозеф глянул на него высокомерно. – Кто? Ничего не понимаю.

– Буйная сбежавшая из Ламбаха и эта юная особа, герр доктор, – сказал Брюнн с легким раздражением. Йозеф посмотрел на него изумленно.

– Это вряд ли возможно. Что ж, если вы более ничего не желаете обсудить… – Он поднялся со своего места и сделал несколько шагов к двери. Шеф-инспектор перехватил его. Взяв Йозефа за руку, он отвел его к окну.

– Простите нас, герр доктор, но фрау Гштальтнер говорила, что девушку нашли возле Башни дураков в очень тяжелом состоянии. Избитую. Раздетую. – Он понизил голос: – Есть подозрение в половом насилии. Фрау даже сказала, что девушка, возможно, работала проституткой.

– Этого следует ожидать, – вставил Брюнн, – от преступника женского пола.

Йозеф стряхнул руку Кирхманна.

– Позвольте, я буду прям, – сказал он тихо. – Фрау Гштальтнер достигла непростого времени. Женщины, посвятившие всю свою жизнь служению, входят в возраст, когда их молодость и красота, какие бы ни были, их оставляют. Рассматривать такую жизнь в ретроспективе – жизнь без возлюбленного, без мужа, без детей, даже без собственного очага – довольно горестно.

– Верно, – согласился Кирхманн. – Такая жизнь дает безопасность, как я понимаю, но видится полной упущенных возможностей. Да, как уж тут без сожалений.

– И поэтому, – продолжил Йозеф, – когда происходит встреча с такой чистой юной женщиной в полном расцвете красоты молодости…

Все взоры, как по команде, обратились к Лили; та сидела молча, опустив глаза. Солнце играло у нее в волосах, превращая их в золото. Бабочка все еще мягко трепетала крыльями у нее на руке. Ее дружок порхал неподалеку.

– Точно, – сказал Кирхманн, вздохнув. – Да. Тут не избежать зависти. – Подумав еще мгновение, он умудренно кивнул. – Отлично понимаю. У моей жены незамужняя тетя, в точности этих лет, так она взялась писать анонимные письма высокопоставленным мужчинам. Некоторые – крайне ядовитые… – он откашлялся и засуетился, – сплошь заявления о вымышленных внебрачных детях, с подробностями, столь потрясающе странными… эм-м… были отправлены бургомистру Люгеру. Ужасно неловко все это. – Он глянул на Йозефа. – Мы ее поместили в Бельвю. Семья решила, что это в ее же интересах.

– Прекрасный выбор, – сказал Йозеф. – Это чрезвычайно полезный санаторий для людей с нервными расстройствами, а Крёцлинген не так далеко от Вены. Я хорошо знаю герра Бинсвангера, директора. Как и его отец, Роберт⁴⁴ уделяет пристальное внимание занятиям для развития интеллекта пациентов – образовательной деятельности, прогулкам, рукоделию и садоводству.

Лицо у Кирхманна уверенности не выражало.

– Не сомневаюсь. Нам было важно убрать старую су… женщину туда, откуда она больше не сможет вредить.

– Именно так, – мягко отозвался Йозеф. Повисла столь долгая тишина, что он почувствовал необходимость ее заполнить. – Я часто размышляю о том, что женщинам в этом смысле не повезло: они умирают дважды. Первый раз – когда их покидает обаяние юности и их перестают желать, а затем – когда наступает подлинная смерть. Между ними – особое время: для некоторых, кому больше повезло, оно наполнено семейным теплом, но зачастую, попросту из-за личных странностей, когда этого тепла нет, такие женщины остаются одни… вот. – Никто не отозвался. Йозефа вдруг осенило, что наступившее одиночество может и не означать для женщины несчастья, а, напротив, стать временем великого освобождения – если такой дар ей по силам принять. Он подумал, каково это – когда тебя судят по физическим проявлениям, желают лишь из-за внешности, а затем, по прошествии времени, – уже нет. Подумал об одиночестве Берты. Подергал себя за бороду.

– Три раза. – Голосок был такой тихий и возник из такой пропасти молчания, что Йозефу потребовался миг, чтобы понять: это заговорила Лили.

– Что-что, дорогая моя?

Она вскинула взгляд.

– Есть еще одна смерть – как матери, когда умирает ребенок.

– Если, – утешительно поправил ее Йозеф. – Так бывает не всегда.

– Если, – отозвалась эхом Лили, – и когда. – Она легко сдула с руки бабочку, и та упорхнула.

– Очень точно, – сказал Кирхманн и энергично закивал. – Истинная правда.

– Вообразите, каково женщинам с большими семьями, – прошептала Лили. – Смерть за смертью, смерть за смертью. – Она поникла головой. – Нет конца умиранию. Вот почему столько цветов.

– Хорошо, Лили, – поспешно проговорил Йозеф. Он глянул на остальных. – Господа, как видите, разговор о смерти растревожил мою пациентку. Если мы все обсудили, я бы просил нас извинить.

– Минуточку, – сказал Брюнн. – Откуда вы сами? – спросил он у Лили. – Где вы живете?

Лили наморщила лоб.

– Я в Германии.

Брюнн нахмурился.

– Здесь Вена.

– Вена – в Германии, – сказала Лили, не глядя на него.

– Нет-нет, дорогая моя, – вмешался Кирхманн ласково. – Она в Австрии.

– Но Австрия – в Германии, значит, и Вена тоже.

Брюнн хмыкнул и исподтишка помахал ладонью у себя перед носом. Она приметила этот жест, и губы у нее задрожали.

– Может, мы еще где-то.

– Пожалуйста, задавайте остальные вопросы мне, – сурово сказал Йозеф.

– Разумеется. – Кирхманн одарил Брюнна каменным взглядом.

– Надеюсь, я могу рассчитывать на конфиденциальность, господа, – пробормотал Йозеф. – Семья Лили желала бы, чтобы ее лечение оставалось в тайне.

– О, – отозвался Кирхманн, иронично улыбнувшись, – так это секрет. Как и в случае с юной Паппенхайм. – Йозеф упер в него взгляд, и Кирхманн добавил: – Я слежу за такими вещами, герр доктор. Меня всегда увлекали неразберихи ума. В особенности связанные с преступными делами. Большего сказать не могу.