Текст книги "Представление должно продолжаться (СИ)"
Автор книги: Екатерина Мурашова
Соавторы: Наталья Майорова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава 13,
В которой Соня Кауфман ищет протекции у большевиков, встречаются два ветерана боев на Красной Пресне, а дети в Синих Ключах собирают опарышей.
Адам Кауфман, Петроград – Аркадию Арабажину, в Москву
Аркаша!
Твои следы снова исчезли во взвихрившемся сумраке общественных событий и мне страшно опять, уже окончательно, тебя потерять. Пишу на адрес твоей сестры Марины – должен же ты когда-нибудь у нее появиться? Или у настоящих большевиков, как у первохристиан, нет родственников и друзей?
Говорят, в Москве были тяжелые бои. Что-то подсказывает мне – ты, как член взявшей власть партии с 1903 года, в них участвовал и не на последних ролях. Неужели, как ходят слухи, большевики действительно обстреливали Кремль из тяжелых орудий? Мне трудно поверить, как медику, это же сердце России, если его сознательно разрушить, что же будет жить? Голлем?
У нас больше темноты и влаги, чем огня. Ветер гудит и влажно всхлипывает в улицах, обращенных к морю. По утрам и вечерам все заволочено туманом. Поздний рассвет льется в окна жидкой голубоватой волной и не приносит радости. Электричество в квартиры дают только с 6 до 12 часов – экономия. Свечи стоят два рубля, керосину – не достать. Улицы почти не освещены, сразу с наступлением сумерек начинаются грабежи.
Сам переворот я почти не заметил. Так долго длилась обсуждавшаяся всеми прелюдия – послезавтра, завтра в ночь, опять завтра… Я был на «Лунной Вилле», больные волновались, ты же понимаешь, сумасшедшие всегда чувствуют разлитое в воздухе, мне надо было поддержать персонал.
Накануне домой к Соне и даже на «Виллу» приходил красногвардейский патруль – искали оружие. Наш Наполеон Начинкин прорвался к ним и предложил революции свои услуги – в качестве будущего императора. Командир группы, здоровенный пьяноватый матрос, схватился за кобуру, я едва его успокоил.
У нас на окраине все прошло в общем негромко: черные голые ветки мечутся под ветром в саду, отраженный пожар в стеклах, несколько выстрелов и опять – ледяная тишина на пустынных улицах.
А наутро – уже все иначе. Торжествующее господство иррациональных сил истории.
Обыватели попрятались (отличие от прошлой революции: тогда все, наоборот, хлынули на улицы. И еще цвет: тогда – красный, сейчас, скорее, – серый и черный). Везде солдаты. Причем никакие не воины – воины, по всей видимости, просто выбиты на войне. Недовольный крестьянин или недовольный обыватель, даже не одетый, а просто наспех завернутый в шинель. Как детские игрушки, возят по улицам на веревочках пулеметы. На перекрестках стоят матросы в черных бушлатах с черными накокаиненными глазами, обмотанные, как будто связанные пулеметными лентами. Митинги вроде бы уменьшились в числе (больше дум о хлебе насущном), но стали еще более истерическими и линейными, чем при Керенском. Проходят в основном под крышей (на улице уж больно муторно и влажно). Когда оратор на несколько секунд замолкает (держит паузу), от толпы раздается громкий дружный шелест – мы с тобой слыхали подобный в южно-русских степях при работе на эпидемии холеры. Помнишь впечатляющий пролет саранчи? Вот это вот сухое шуршание, туча насекомых опускается на цветущий сад… и чувство вполне физиологической тошноты при взгляде на то, что от него остается… Год, кажется, 1908? Семечки нынче – еда, ими заглушают чувство голода. Слышал от солдат-красногвардейцев поговорку: «Кури, товарищ, рот подумает – ешь». Хлеба по карточкам дают осьмушку (то есть 50 г – прим. авт.), питаемся одной мороженой капустой и что удается достать по ордерам нам и родственникам больных. Думаю, что «Виллу» удержать не удастся. Дело моей жизни… Но нет ни гнева, ни обиды, только какая-то апатия: дело, жизнь… – все вроде бы безразлично, словно марево какое-то опустилось. Впрочем, вчера ходил в комиссариат, разговаривал об учреждении на базе «Лунной Виллы» государственной спецлеченицы для душевно пострадавших на всяческих фронтах. Слушали вроде бы с интересом (грамотные на вид люди, возможно, сомневаются в здравом рассудке большинства своих сподвижников, или даже в своем собственном), один сказал, что, если что-то выйдет, лечебницу придется переименовать, слишком буржуазное название. Опять накатило безразличие, я предложил: «Сумасшедший дом имени Пролетарской Диктатуры». Взглянули странно и дружно промолчали.
Массы продолжают идти, как сельдь или вобла, мечущая икру. Куда?
Один из моих бывших пациентов, мастер в механических мастерских, неожиданно оказался в центре событий. В дни революции командовал взводом бронемашин. Выполнял боевую задачу: его броневики ездили по Суворовскому и Литейному проспектам. Раздобывал топливо, детали, ночевал в Смольном на шинели за колонной. Пришел на «Виллу» за лекарством и поспать, говорит: напряжение невозможное, враги революции со всех сторон. Боюсь: не миновать ему обострения.
Впрочем, уже обнаружились первые жокеи на скачках за местами. И нашим, и вашим, служили монарху, потом Временному Правительству, теперь большевикам, последовательно, не то жажда власти, не то простое понимание – когда все человеческое рушится, на образовавшемся скотном дворе надо быть поближе к кормушке, тогда есть шанс выжить…
Адам отложил исписанный лист, опустил голову к столу, уперся лбом в сжатые кулаки.
В комнату вошла чернявая женщина в пеньюаре, с большим носом и толстой косой, на конце завивающейся тугой спиралькой. Левый глаз ее чуть заметно косил.
– Ну что же, ты написал своему другу-большевику?
– Письмо еще не готово, – глухо ответил Адам, не поднимая головы. – И, Соня, в чем же смысл посылать на деревню дедушке? Я не знаю, где Аркаша сейчас, жив ли он, а его сестра не видала брата с 1914 года!
– Ой-вей, Адам, у тебя что, руки отсохнут цидульку написать? А вдруг да угадал и он ее получит? Сейчас большевицкая власть настала, стало быть, никакая протекция от них не будет лишней, а твой однокашник, ты сам сказал, в их партии не из последних будет…
– Соня, здесь какая-то безумная неловкость – это же Аркаша, ты понимаешь?!
– Письмо – неловкость? – кривовато усмехнулась женщина и ее левый глаз съехал почти к самому носу. – А по-моему, так это ты, Адамчик, все перепутал. Безумие – в твоей клинике, а неловко детям каждый день капустный суп с рыбой стол ставить и хлеба им на ужин не давать. Кто, ты думаешь, о пропитании твоих детей должен заботиться?.. Давай-ка сюда письмо, я его запечатаю.
– Я еще не закончил… А хлеба можно купить на черном рынке, Соня, у нас же есть деньги, я знаю…
– Да что там заканчивать! Напиши: «навсегда искренне твой, друг твоего незабвенного детства Адамчик Кауфман» – и все. Давай, давай, нечего время тянуть, пока почта еще хоть как-то, через пень-колоду работает… Сдается мне, что нынче наступает такое время, когда деньги ничего значить не будут, а вот знакомства – все. Но и деньги лучше все-таки пока, для надежности придержать…
Она замолчала и оглядела комнату – со всем, что в ней было, с хрустальными слезками на люстре, с вышитыми шторами, аккуратно подхваченными шнурами и бантами, с толстым ковром, стенными часами и гнутыми венскими стульями, – решительным взглядом пирата, проверяющего боеготовность своей каравеллы.
* * *
– Почтамт и телеграф у нас, против телефонной станции в Милютинском переулке в руках юнкеров. Вроде бы почти паритет, но они контролируют все городские телефонные переговоры. Только благодаря этому им удалось убедить прапорщика Берзина в Кремле, что восстание большевиков подавлено и арестованы члены ВРК. Он растерялся, открыл Троицкие и Боровицкие ворота. Юнкера дали обещание только разоружить солдат, но все кончилось массовой бойней, полегла вся дневная смена 56 полка, стреляли сверху из пулеметов…
– Товарищам надо понимать, что классовые войны всегда беспощаднее межнациональных, – заметила сидящая за столом женщина, глядя в окно.
За окном моросит мелкий, холодный дождь. В окно видно, как во дворе Моссовета солдаты-фронтовики учат красногвардейцев обращаться с оружием. Вся учеба длится 20 минут. Потом – в бой. Бородатые бывшие крестьяне, мальчишки с рабочих окраин против кадровых военных.
– Нужно как можно более широкое оповещение, – говорит женщина. – Телеграф в наших руках, стало быть…
– Разумеется. Военно-революционный комитет уже призвал к всеобщей забастовке. Из районов сообщают, что сознательные рабочие тысячами идут к местным штабам Красной гвардии. Но положение тяжелое, это надо признать. В руках врагов почти весь центр города. И они умеют воевать…
– Мы тоже научимся. Нас больше, за нас – народ.
В комнату вбегает опоясанный пулеметной лентой матрос и, прерывая женщину на полуслове, кричит: Юнкера отбили телеграф!
Собеседники согласно вздрагивают, но тут же берут себя в руки:
– Наши действия?
– Я думаю, остаются листовки, воззвания с объяснениями, что именно происходит. Охватить все рабочие окраины и, несмотря на опасность, надо доставить листовки в центр…
– Товарищ Январев созывает срочное совещание в нижнем зале, мне кажется, вам обоим следует…
– Простите? – женщина плотно прижимает два пальца к ямочке между ключицами. – Как вы сказали – Январев?
– Да, конечно, вы незнакомы? Замечательно опытный товарищ, давний член партии, участник революции 1905 года, к тому же врач, организовал санитарные линейки, они доставляют раненных прямо в гостиницу «Дрезден»…
– Но там же у нас содержатся арестованные офицеры! – удивляется мужчина.
– В этом и есть хитрый план товарища Январева! – смеется матрос. – Среди пленных офицеров много раненных, ушедших из госпиталей. С ними – медсестры. Вот они как раз заодно наших там и пользуют…
– Ах, вот как. Кстати, товарищ Надежда тоже принимала участие в революции в 1905 году и могла бы… Товарищ Надежда?.. Где же она?
Матрос оглядывается и недоуменно пожимает широкими плечами.
* * *
– … И непременно проверить все вагоны на путях Казанской железной дороги. Есть данные, что там могут быть винтовки. На повестке дня – штурм Симоновских пороховых складов. Ревкомы сообщают: у нас тысячи невооруженных бойцов – палками им драться с врагом, что ли?!
Для успеха восстания мы должны добиться решительного перевеса даже не в ближайшие дни, а в ближайшие часы. Пока не пришло подкрепление из Ставки, пока Викжель (Викжель – Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза, создан на Первом всероссийском учредительном съезде железнодорожников в июле 1917 года. После октябрьских событий активно сопротивлялся власти большевиков. Упразднен в 1918 году – прим. авт.) только грозит забастовкой… Сейчас товарищ Иванов доложит о положении в районе Тверского бульвара – там враг явно хочет замкнуть кольцо и соединиться с офицерскими отрядами на Мясницкой и Неглинке…
Гулкий зал забит народом, голоса звучат эхом, как в тоннеле.
– Аркадий, так это все-таки вы… ты?
Мужчина, отошедший к окну, резко обернулся на голос и сразу же, не встречаясь глазами, обнял женщину, прижал к себе, как дети в приемной у доктора прижимают к себе плюшевого медведя.
– Надя…
Воротник шинели и его волосы пахли порохом и йодоформом.
– Как всегда, между двух стульев, – сказала она ему в ухо. – Боевик Январев и врач Арабажин. Живучий, черт…
– Надя…
– Не говори ничего. Мы опять, как двенадцать лет назад, встретились на баррикадах. Это знак. Будем надеяться, что в этот раз все сложится иначе: мы победим, и тебе не подвернется срочно нуждающийся в спасении гаврош…
– Надя…
Его пряное дыхание раздувало ей волосы, а в голосе были такая боль и такая усталость… Ей мучительно хотелось хотя бы ненадолго завладеть им, увести его из этого революционного штаба куда угодно, но она отлично понимала нереальность своего желания. Впрочем, сейчас ей вполне хватало и того, что было. Сердце билось ровно и сильно, полновесными весенними ударами, как в ранней юности.
– Молчи. Ты жив. Моя жизнь снова полна. Мы победим и будем счастливы.
– Да.
Где-то в недрах губернаторского дома бьют часы. Восемь часов пополудни.
Позади них раздается голос товарища Иванова:
– …На колокольне Страстного монастыря удалось установить пулемет, который уже начал стрелять по зданию градоначальства…
* * *
На почерневшей земле валялись обгорелые ласточкины гнезда. В торбеевском доме всегда было много ласточек, Люша помнила это с детства, летом они с писком залетали на веранду, хватали над столом длинноногих комаров и сразу же вылетали обратно. Она убеждала себя, что теперь ноябрь и все птенцы уже давно выросли, встали на крыло и улетели вместе с родителями в теплые страны. Но весной они вернутся к своим многолетним, передающимся из поколения в поколение жилищам и…
Что – ласточки? Но думать о них проще, чем обо всем прочем.
Прослышав про еще одну, уже окончательную революцию, все отдающую в руки трудящихся, крестьяне потребовали от местного комитета немедленного осуществления своих прав, выражающегося все в той же раздаче помещичьей пахотной земли и прочих угодий. Эсеровский комитет сказал, что петроградский мятеж не имеет юридической силы и все решит Учредительное собрание. Старики пошли было восвояси привычно и понуро, но вернувшиеся в Торбеевку с фронта дезертиры зашумели, что никаких юридических сил они не знают и в глаза не видали, а есть сила народная, и вот на фронте с офицерами, которые против революции, разговор был короткий… И здесь с помещиками будет такой же.
А если не дают подобру-поздорову, возьмем иначе. Жги, громи все!
Катиш кидалась в огонь, безуспешно пытаясь спасти стариков, и сильно обгорела. Иван Карпович почти сразу задохнулся от волнения и дыма. Илья Кондратьевич как будто мог бы спастись, но не захотел, и с просветленным лицом и зовом «Иду, Наташенька!» ушел вглубь горящего дома. Его все еще рыжеватые волосы встали дыбом от огненного ветра и сами казались языками пламени. Некоторые из погромщиков крестились ему вслед.
Катиш привез в Синие Ключи на подводе Фрол. Ее ожоги не были глубокими, но не хотели заживать. Она очень страдала, и единственным, кто мог ее хоть как-то успокоить, был Владимир. Он клал ей руку на лоб и она засыпала, а когда просыпалась, мальчик приносил бумагу, карандаши, льнущие к нему разноцветными носиками, и рисовал все подряд – кувшин с водой, ласточек, кошку, живую сребролистую иву у торбеевского дома (нынче она сгорела и стояла черным скрюченным силуэтом, настолько страшным, что торбеевские ребятишки, завидев ее на фоне заката, начинали плакать от нутряного ужаса). В теперешних рисунках Владимира все узнавали руку покойного Ильи Кондратьевича, и не понимали, что об этом и думать.
Приезжал из Москвы Егор Головлев. Стоял на коленях возле кровати Катиш, просил прощения за свое отсутствие во время пожара (делал революцию в Москве), за нелепые и нерешительные действия сподвижников, только подливших масла в разгорающийся огонь.
Катиш Егора и себя не простила, сказала: «Уходи, одно зло от тебя с самого начала. А я – дура…»
Головлев согласно кивнул пепельно седеющей головой: «Да, ты права. Революционер должен быть один». И уехал делать революцию дальше, благо дел было невпроворот: совещания, заседания, да еще в это время в партии социалистов-революционеров как раз произошел раскол, и левые эсеры объединились в коалицию с большевиками…
– Я вообще не понимаю, как Люба пустила его в дом, – сказал Александр Юлии. – Даже мне хотелось его пристрелить!
– Откуда такая кровожадность? – удивилась княгиня. – Я терпеть не могу революционеров, но мне кажется, что вина этого человека в погроме и пожаре Торбеево весьма опосредована. Не уверена, что даже будь он в это время со своею любовницей, он смог бы хоть что-нибудь изменить в происходящем.
– Да не в этом дело! – раздраженно откликнулся Александр. – Очень велика вероятность того, что именно этот человек когда-то убил Николая Павловича, Любиного отца.
– Ничего себе… – сказала Юлия и надолго задумалась.
В Синих Ключах все было как всегда, как много лет назад. Никакой революции. Букет в комнате Юлии – осенний; специально для этих букетов Акулина выращивала растения с сухими красными фонариками на голых ветках: физалисы.
– Юлия! Я должен… – Александр то и дело нервически прикусывал нижнюю губу, и маленькие темно-серые усики под его породистым носом двигались, как принюхивающийся мышонок. – Поверь, мне чертовски трудно тебе это говорить, но после всего случившегося в Торбеево… Мне кажется, что тебе и Герману надо уехать. В Москву или Петроград. Так будет безопасней, потому что совершенно невозможно предположить, что может случиться завтра в Синих Ключах. Здесь сейчас нет никакой власти, и, как показали события, в любую минуту возможно абсолютно любое движение озлившегося от войны и общей неопределенности плебса…
– Ты меня отсылаешь? – Юлия подняла бровь.
– Я никогда не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится… Ты знаешь: я готов умереть за тебя в любую минуту, но разве в сложившихся обстоятельствах это поможет?
– Готов умереть, но, вполне вероятно, не сможешь защитить. Это понятно, – задумчиво кивнула княгиня. – Ты не собираешься, как я поняла, ехать со мной в Москву или Петроград, стало быть, если со мной, с Германом что-то случится там, это будет уже не твоя зона ответственности и тебе не придется себя винить… Но вот что занятно: кроме меня, здесь, в Синих Ключах, твоя жена, твоя дочь, другие дети, и их ты как будто никуда не собираешься увозить…
– Люба ни за что не уедет сейчас из Синих Ключей!
– Стало быть, ты полагаешь, что Люба-то как раз сумеет защитить себя и детей…
В тоне Юлии не было вопроса. Лицо Александра некрасиво перекосилось.
– Ты знаешь, – почти безмятежно продолжала княгиня. – Я как раз вчера получила письмо от моего мужа, князя Сережи, из Петрограда. Он радуется тому, что мы с Германом в безопасности, вдали от революционной толпы. Представь, к нему приходили красноармейцы во главе с его бывшим камердинером (и бывшим, как я понимаю, любовником) Спиридоном. Вели себя решительно по-хамски. Искали как будто оружие, но в результате разбили мою любимую вазу и после не досчитались ложек, чашек и шубы в прихожей. Спиридон всячески над князем издевался и обещался еще вернуться с ордером на арест «княжеского нетрудового элемента». Сережа пишет: я-то, хоть с трудом, но мог сдержаться, хорошо, что не было тебя, ведь это по твоему требованию я его когда-то уволил и он о том знает, небось, полез бы с оскорблениями к жене, так пришлось бы каналью пришибить, бог весть, что вышло дальше…
– Это уж как водится, – помолчав, сказал Александр. – Всякая накипь, и мусор, и прошлые обиды теперь полезут. Уже лезут вовсю, у нас в уезде самый революционный предводитель – бывший торбеевский управляющий, которого и я когда-то уволил за вороватость и бесстыдство. Прежде крестьян только что сам лично пеньковой веревкой не душил, а нынче на митингах орет: «народ настрадался и право имеет!..» И что самое дурацкое – они ему верят и идут за ним, как бараны, хотя…
– Александр, ты хочешь подробнее рассказать мне о бывшем управляющем? – усмехнулась Юлия, глядя мужчине прямо в глаза и не давая ему отвести взгляд. – Или мы все-таки продолжим о моем отъезде?
Александр молчал. Сквозь частый переплет светило на листья латании усталое осеннее солнце. Пыль летела в солнечном луче. Через комнату, мягко приседая на лапах, пробежала полосатая кошка. Потом зашла Настя, обвела взглядом всю сцену, спрятала руки под передник и отчужденно, поджимая подсохшие губы, сказала:
– Алексан Васильич, Любовь Николаевна всем детям, Капитолине тож, раздала коробочки – от пудры, монпасье и прочее – и отправила их в конюшню, в коровник и в поганую яму опарышей собирать. Обещала тому, кто больше соберет, выдать приз. Вам бы знать надобно…
Юлия скривилась и нервно сглотнула. Александр, скрывая облегчение, быстрыми шагами вышел из комнаты.
* * *
Глава 14,
В которой Люша играет с сыном княгини, профессор Муранов анализирует народные страхи, а отец Даниил читает о сущности Единорога.
Люша сидела на низкой скамеечке и держала в руках синий шерстяной клубок, из которого тянулась нить к другому клубку – в руках Германа. Ребенок то сосредоточенно мотал нить на свой клубок, то отпускал ее и требовательно говорил:
– Тепель Люшика!
Тогда Люша начинала мотать нить в свою сторону, а малыш смотрел на крутящийся и подпрыгивающий у него в ладошках клубок и весело смеялся.
– Тамара так с ним играет, – объяснила Люша вошедшей в комнату Юлии. – Идиотизм, конечно, я уж ему предлагала чего поинтересней – в барабан постучать, в дымоход залезть или на стенах углем порисовать, но он нипочем не соглашается…
– Любовь Николаевна, вас Александр Васильевич отыскал? – спросила княгиня.
– Нет покуда. Да и как ему догадаться, что я – тут?
– Действительно… – Юлия замялась, воспитание не позволяло ей спросить напрямую: «а что, собственно, ты тут делаешь?»
– Вы хотели бы знать: а что, собственно, я тут делаю? – угадала Люша.
– Нет, нет, – Юлия отрицающе повела рукой. – Я очень признательна вам, что вы занимаете Германа в отсутствие всех… И, раз уж так вышло, Люба, я хотела бы поговорить с вами о другом. Александр хочет, чтобы мы с Германом как можно скорее уехали из Синих Ключей, он считает, что после случившегося в Торбеевке тут оставаться опасно.
– У Алекса, как у нас на Хитровке воры говорили, очко заиграло, – Люша пожала плечами. – Если давний пожар в Синих Ключах вспомнить, я бы тому удивляться не стала.
– Люба, я помню, что вы в том давнем пожаре пострадали куда значительнее Алекса, однако теперь, как кажется, вовсе не склонны из страха разгонять своих гостей…
– Каждому своя сила в главной жиле дана, – философски заметила Люша. – Кому больше, кому меньше. Так вы, Юлия Борисовна, поступайте как сами знаете – уезжать вам теперь или нет, то не мне решать. Может у вас с Алексом какое непонимание образовалось, может, вас князь Сережа к себе зовет. А только я вам вот что скажу: Германика сейчас с места трогать никак нельзя – под зиму, по нынешним дорогам, да с выбитыми в поездах стеклами, да везде обыски-проверки, да еще на него все пальцем тычут – вы его живым-здоровым даже до Москвы не довезете. А еще он, вы же знаете, только овощи свежие ест, да молочное все, а другое у него желудок не принимает. В столицах же сейчас, говорят, с продуктами плохо совсем…
– То есть, вы не против, чтобы я уехала, оставив вам на неопределенное время на попечение своего больного сына? – уточнила Юлия. – Когда все кругом само более чем неопределенно и неизвестно, когда и как я смогу вернуться за ним?
– Тепель Люшика! – Герман сложил ковшиком ладони и засмеялся в ожидании знакомого щекотного ощущения.
– Да, все правильно, – кивнула Люша, наматывая нить на клубок. – Только Тамару уж тогда тоже у нас оставьте. Он к ней привык, и она может с ним вот в эти дурацкие игры играть, от которых я сатанею…
– Я даже не знаю, что сказать…
– Ничего не говорите. Я ведь и так, по факту, узнаю, что вы решили.
– Скажите: где Тамара? Дети? Куда вообще все ушли?
– Опарышей собирать.
– Но зачем?!!
– У Катиш ожоги гниют. Ветеринар сказал: общее заражение и каюк. Теперь все годится. Аркадий Андреевич мне рассказывал когда-то: еще в наполеоновском войске был врач, который так лечил, в том числе и ожоги – промыть опарышей и навалить их на раны, они все отмершие ткани сожрут и рану очистят. Но их очень много надо…
– Боже мой! Мне бы никогда не пришло в голову…
– Вам и не надо. А я хочу, чтоб Катиш выжила. А то уж совсем никого впереди не осталось…
– Простите, Люба… Впереди?
– У вас отец и мать живы, вам не понять… Ладно, Юлия, держите теперь этот чертов клубок! А я пойду червяков посчитаю…
Неуверенно оглядевшись, Юлия боком присела на скамейку, вовсе, кажется, непригодную для сидения. В комнате было тесновато из-за шкафчиков, тумбочек, подушек, каких-то ящиков, из которых выглядывали уши и лапы плюшевых зверей. Она ни за что не согласилась бы представить детскую своего ребенка именно такой. Но следовало признаться: теперь ей уже и трудно было представить Германика каком-то ином месте.
* * *
Укутав плечи теплым платком, Михаил Александрович Муранов раскладывал по столу в кабинете немецкие гравюры семнадцатого века, привезенные в усадьбу кем-то из прежних хозяев. Кабинет был неважно протоплен, и платок не спасал от холода – зато спасал горячий чай с наливкой, который профессор пил маленькими глотками, увлеченно разглядывая сказочные готические улочки, фасады, расчерченные фахверком, и поджарых псов, позирующих на фоне винограда и битой дичи. Впрочем, явление нынешней хозяйки усадьбы очевидно показалось ему не менее занятным.
– Михаил Александрович, у меня к вам серьезный разговор, – Люша смотрела, насупясь из-под черных бровей, и беспокойно притоптывала ножкой в крошечной туфельке.
«Злая Золушка, – подумал профессор Муранов. – Не дождалась своего принца (то есть принцы-то были, но все какие-то фальшивые попадались), озлела, задвинула мачеху и сестер подальше и взяла все в свои руки…»
– Помилуйте, Любочка, до сей минуты я и помыслить не мог, что вы способны меня серьезно воспринять…
– Ну, когда вокруг такое вершится, я должна же теперь все, что можно, попробовать, – пожала плечами Люша. – Вы – не хуже всего прочего. Смотрите, как оно выходит: старые власти все куда-то сгинули вместе с царем, временные тоже не удержались, а нынче как будто и вообще ничего нет…
– Междувластие, – кивнул головой Муранов. – Во все времена – источник смуты и жестокости.
– Точно! – воскликнула Люша. – Но ведь оно кончится когда-то?
– Несомненно. Я не могу сейчас сказать, когда и какая именно установится власть, но она непременно возникнет на развалинах предыдущей формации и постепенно укрепится и закостенеет, чтобы когда-нибудь, в свою очередь, истончить ткань своего бытия и бессильно пасть в соответствии с историческими законами…
– Погодите, погодите, может, это уж будет, когда наши кости мхом прорастут, и какое мне дело до того, кто и когда будет рушить ту власть, которая еще и не установилась толком!..
– Удивительно, – усмехнулся профессор. – А большинство моих знакомых сейчас только об этом и думают: когда рухнет власть большевиков? Многие давали им три недели, но эти уже просчитались. Теперь дают три месяца. В Петрограде ждут немцев…
– Ой, Михаил Александрович, да погодите же вы, ради бога! Мне сейчас надо понять. Стало быть, смутное время, а потом что-то новое станет. И надо как-то вот это время пережить, чтобы, пока всем и на все свобода дана, нас не спалили и не зарезали, не снасильничали и голышом по дороге не пустили…
– Очень здраво рассуждаете, Любочка, очень здраво, – Муранов наклонил голову, взглянул с любопытством. У нее ведь, пожалуй, и продолжение этой логической цепочки имеется…
– Я думаю: что может нас сейчас охранить? Что вообще людей от людей охраняет? Вы историк, должны знать…
– Охраняют традиции. Охраняет сила. Охраняет страх, – четко сформулировал Муранов. Его начинала занимать предложенная ею игра.
Люша задумалась на минуту.
Профессор представил себе ее и этот кабинет – а лучше большой зал с витражной Синей птицей! – в изображении искусного гравера. Сказка! Миф… нечто зыбкое и ускользающее и в то же время прочнейшими корнями связанное с хтоническими корнями этих мест.
– Так-так. Все традиции нынче рухнули в одночасье. Им в людях ни веры, ни желания нет. Свобода, без креста. Сила? На любую силу сейчас непременно другая сила найдется, и нашу сломит. Стало быть, остается страх. Чего ж может испугаться теперешний мужик, которому царя нет, попа нет, начальника нет, и который к тому же на войне побывал и таких же как он людей буквально своими руками убивал?
Люша взглянула на старого историка с вызовом, и он вдруг понял, что непременно должен этот вызов принять. Впервые от его научной эрудиции зависело не мнение исторического сообщества или новый оборот в современном видении давно истлевшей эпохи – здесь и теперь, жизнь или смерть, возможно, в самом прямом смысле этих слов, которые он всю свою долгую карьеру употреблял преимущественно в качестве метафор.
– «Боязливость есть младенческий нрав в старой тщеславной душе. Боязливость есть уклонение от веры в ожидании нечаянных бед.» Иоанн Лествичник, – процитировал Михаил Александрович. – Излюбленная цитата русских летописцев времен ордынского гнета. Из этого мы и будем исходить… Все бывшее рухнуло? Отлично. Наступило новое варварство, как говорят мои высокомудрые коллеги? Замечательно. Вот мы и возродим нынче, здесь и сейчас, эту первобытную, трепетно-жуткую атмосферу близости чуда и такой же близости гнева Божьего.
– «Излюбленная»…«излюбил»… – какое странное, страшное и окончательное слово, – задумчиво сказала Люша, глядя в окно.
Старому профессору она показалась удивительно, просто пугающе похожей на чудотворную статую Богоматери из темного кедрового дерева, которую он видел в Лорето, путешествуя по Италии.
* * *
– Пр-рокляну! Прокляну пар-ршивца! – выпятив огромное брюхо и красные губы, вытаращив глаза, ревел священник святого Николы церкви в Торбеевке отец Даниил.
Матушка Ирина – длинная и высохшая, как палка от швабры – суетилась вокруг. Многочисленные поповичи и поповны попрятались по углам просторного, добротного, с высоким крыльцом и крытой галерейкой, деревянного священнического дома.
– Отец, отец, погоди, не кипятись, остынь сперва, выпей вот кваску… Вспомни: Господь прощать велит…Революция ента ведь не одному только Пашеньке голову вскружила…Да ты же и сам, вспомни, с марта по октябрь здравницу Временному правительству с амвона провозглашал…
– Что мне до других?! Павел – мой сын, плоть от плоти! Революция, говоришь?! Да что это за революция такая – архиерею кирпичи в окна кидать! Грех это и хулиганство сплошное!
– Тут уж ты все верно, отец, говоришь, – вздохнув, поддакнула матушка Ирина. – Не семинаристы, а башибузуки какие-то…
– Ты только представь, мать, – отец Даниил, свесив живот между колен, присел к столу и отхлебнул квасу из высокой глиняной кружки. – Говорят, они намедни прямо в семинарии устроили диспут о пользе безбожия и происхождении Бога и человека… Вот стыдоба…
– Отец, да я там был, – вылез откуда-то шестнадцатилетний попович Акимка. – Меня Паша послушать позвал. Рабочие какие-то выступали, солдат из бывших студентов… И чего – складно у них выходит. Дескать, наукой доказано, что человек произошел от обезьяны, а Бог – от человеческих суеверий. И это раньше царю помогало народами управлять, а теперь, когда все стали свободные, надобности в Боге больше не осталось, и он вскорости естественным порядком отомрет…
– Ты у меня раньше отомрешь! – рявкнул отец Даниил. – Потому что я тебя, мерзавца, вожжами запорю!
