Текст книги "Детдом"

Автор книги: Екатерина Мурашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Дмитрий стоял у окна в комнате Ольги. Рядом с ним в кресле разместилась Анна Сергеевна.

– Дима, вы принимаете прописанные вам таблетки? – настойчиво спросила она.

– Нет, Анна Сергеевна, – вежливо ответил юноша. – Мы решили, что сейчас в этом нет необходимости.

– Кто это – мы? Такое решение может принимать только ваш лечащий врач.

– Врач согласился. («А что ему оставалось?» – подумал Дмитрий.)

– Ну тогда – другое дело.

Олег и Кай в кухне проворно чистили картошку большими ножами и кидали очищенные клубни в кастрюлю, стоящую на плите. Ирка доверила им эту работу только после того, как Олег неопровержимо-исторически доказал ей, что картошка когда-то была завезена на Русь именно из Южной Америки, и стало быть, самыми компетентными из собравшихся в картофельном вопросе являются именно они с Каем.

– Как там у тебя с ними? Ты понимаешь их? – спросил Олег.

– Да, – ответил молодой человек.

– А они тебя?

– Да.

– Счастливый! – Олег пожал плечами. – А вот я ни черта не понимаю.

– Да, – в третий раз сказал Кай. Олег угрожающе взмахнул ножом. Молодой человек тут же, отшвырнув картошку, парировал удар и занял оборонительную позицию.

– Вы чего, с дуба упали?! – ошеломленно спросила с порога вошедшая в кухню Антонина.

– Все в порядке!

Олег отсалютовал дочери кухонным ножом, а Кай просто опустил руки и улыбнулся.

– Долго вам еще? – спросила Антонина. – Тетя Ира говорит, пора за стол садиться. А то у нее все готово, а Настька уже прилаживается в коридоре какую-то розетку вокруг зеркала рисовать. Соседи пошли краски искать.

– Мы уже заканчиваем, – сказал Олег, заглянув в кастрюлю. – Вряд ли, на фоне всего остального, гости съедят столько картошки.

– Ничего, ребятам на потом останется, – практично заметила Антонина. – Завтра разогреют. Как я поняла, они себе сами не очень-то готовят, а их Ольга вообще малахольная какая-то – от нее дождешься.

– Они воспитывались в детском доме, – напомнил Олег.

– Ну и что? – пожала плечами Антонина. – Вон Кай вообще бес знает где воспитывался, после того, как его из волчьей стаи выгнали. А ничего – картошку чистит. Ты умеешь готовить, Кай?

– Да, Антонина, – сказал Кай. – Я всегда любил приготовлять пищу. Особенно хорошо я могу готовить мексиканскую кухню. Ты сейчас сможешь попробовать.

– Вот видишь! – сказала Антонина, обращаясь к отцу. – Обязательно попробую, Кай. Спасибо… Значит, давайте заканчивайте, ставьте картошку, и приходите.

За столом все уместились с трудом, несмотря на то, что принесли еще маленький столик из кухни. Пожилых соседей пригласили, но они вежливо отказались и тихо заползли к себе в комнаты. Володя сходил к ним с бутылкой водки и выпил первый тост – за Победу.

Молодежь про Победу знала мало, но вежливо поддержала старших. Анжелика по давно укоренившейся привычке к интеллектуальным упражнениям провела блиц-опрос и выяснила, что из девяти собравшихся молодых людей только пятеро твердо уверены в том, что в ту войну мы воевали с фашистской Германией. Остальные – не уверены. Егор, например, считал, что мы воевали с Америкой. И Америка нас победила.

Из всех «детдомовцев» спиртное пили только Женя и Ольга. Остальные – воздерживались и наполняли бокалы кока-колой. Володя попробовал было шуметь по этому поводу, но Ирка весьма чувствительно ущипнула его под столом за ляжку и он заткнулся.

Потом были тосты за успех «конфеток» и программы в целом.

Детдомовская молодежь, явно к застольям не привыкшая, спокойно, без видимого напряжения отмалчивалась. Клавдия Петровна выпила текилы, пошла красными пятнами и теребила нитку искусственного жемчуга на шее. Анна Сергеевна поджимала губы так сильно, что это мешало ей есть. В роли тамады выступал Виталик. Семеро здоровых мужиков бодро сожрали всю картошку. Тонкие закуски, типа спаржи и морепродуктов, меланхолично, запивая текилой, поедала Света.

Курящих среди собравшихся почти не было, но все регулярно выходили «курить». В обширной кухне Лена сидела на крышке облезлого кухонного буфета, болтала ногами и о чем-то путано рассуждала, размахивая рукой с сигаретой. Анжелика, отвернувшись и склонившись над раковиной, чистила картошку на добавку. Олег попытался было отобрать у нее нож, но с Анжеликой ссылки на американское происхождение картофеля не прошли.

Настя, осторожно, но совершенно профессионально дымя Володиным беломором, провоцировала Олега на рассказы об Америке и путешествиях. Олег рассказывал. Любопытная Ирка пришла из комнаты послушать.

– … И теперь вся маленькая и малочисленная Европа, – вещал Олег. – Стоит, подобно средневековому замку, на высоком утесе, а вокруг бушует неисчислимое море других народов и рас, которые и мыслят, и действуют совершенно непредставимым для европейца образом. И когда этот прибой захлестнет скалу и смоет замок… тогда, возможно, мир вовсе не рухнет, а, как и предсказано, все станут как дети, и наступит царствие божие…

– О чем это он? – спросила Ирка у Лены.

– Это он, возможно, негритянский фильм «Матрица» посмотрел и впечатлился, а может, Шпенглера с Киплингом перечитал и решил, что миссия белого человека потерпела поражение, – не поворачиваясь, откликнулась от раковины Анжелика.

– А она – о чем? – спросила Ира, указывая пальцем на объект своего недоумения.

– Понимаешь, Ира! – проникновенно сказала Лена. – Люди издавна живут группами. И у каждой группы есть свой код доступа, чтобы отличить своих. Самый большой ключ доступа – это язык. Но есть деление и помельче, состоящее из определенных слов и выражений, которая эта группа употребляет. Ну, например, язык математиков, или шоферов-дальнобойщиков, или музыкантов, или медиков. Это не обязательно слова, это могут быть случаи из жизни, которые понятны тем, кто жил в одном дворе или учился в одном классе, но непонятны никому другому. Или названия книг, которые эта группа читает, или названия музыкальных направлений и имена кумиров… А общем, некая система, которая позволяет опознавать духовно родственное существо и общаться с ним через голову чужих окружающих…

– Дамы, зачем вы морочите Ире голову… – начал Олег. – Она же не понимает…

– Чего это я не понимаю?! – обиделась Ирка. – Только сказали бы человеческим языком: отвали, Ирка, дай поговорить, я бы и ушла! А то слова в простоте сказать не можете, развели, понимаешь… «миссию белого человека»…

Ирка состроила презрительную гримасу и вышла из кухни.

– Только у одной прослойки нет своего ключа доступа! – провозгласила Лена и затушила сигарету в тарелке с объедками. – У чиновников и клерков. Я – чиновник, и муж у меня – чиновник. И дочь учится в институте, чтобы стать – чиновником. Ненавижу чиновников!… Пошли отсюда, Настена!

Лена обняла слабо сопротивляющуюся Настю и увела ее из кухни.

– Анджа, ты меня избегаешь, – сказал Олег.

– Вот еще, – сказала Анжелика.

– Но еще недавно мне показалось, что мы…

– Тебе показалось. Иди догони Ирку и утешь ее какой-нибудь американской байкой. Настя тоже хочет их послушать.

– А ты? Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Да, – мгновение поколебавшись, сказала Анжелика.

– Хорошо, – кивнул Олег.

Она не увидела его кивка, глядя прямо перед собой, в раковину, на треть засыпанную картофельными очистками. С порезанного пальца Анжелики на белый клубень капали и расплывались маленькими звездочками алые капли крови.

* * *

– Этот дикий юноша совершенно очаровал нашу девочку, – сказала Анна Сергеевна Клавдии Петровне. Они единственные так и остались сидеть за праздничным столом. Все остальные куда-то разошлись. – Я так и не поняла: он что, индеец?

– Нет, кажется, наоборот, совершенно русский, – покачала головой Клавдия Петровна. – Но Оленька действительно смотрит ему в рот.

– Это особенно удивительно на фоне того, что он почти ничего не говорит. Только улыбается своей странной улыбкой.

– Но зато как он двигается! Аннушка, это ты, надеюсь, оценила?!

– Безусловно. Помесь змеи и леопарда. Я потому и спросила про индейцев, что Америка, и сразу вспоминаются романы Фенимора Купера про Чингачгука и Соколиного Глаза… Иногда кажется, он Ольгу просто гипнотизирует…

– Чушь! – решительно отмела Клавдия Петровна. – Просто у нее сейчас возраст подходящий, а тут как раз он – весь из себя такой необычный…

– А как же Владимир? Я думала, у них…

– Что мы можем? – философски сказала Клавдия Петровна. – Никто не в силах уберечь молодость от ее первых разочарований…

– Если бы они были твоими собственными детьми, ты бы так не говорила! – упрекнула коллегу Анна Сергеевна. – Ты бы хотя бы попыталась… Есть же еще и интересы дела, этот их ансамбль, который может всем им помочь окончательно выйти в люди. Если они сейчас переругаются на почве ревности, то это же уже невозможно будет поправить… А этот русский индеец – он как приехал, так и уедет…

– Как знать… – пожала плечами Клавдия Петровна. – Может быть, все дело в том, что когда-то я была слишком послушной дочерью… И слишком увлекалась интересами дела и общественной активностью…

– Ну знаешь, Клавдия! – решительно не одобрила коллегу Анна Сергеевна.

Клавдия Петровна неодобрение проигнорировала, наколола на вилку маринованный грибок Ирининого изготовления, долго его разглядывала, о чем-то задумавшись, и наконец положила в рот.

* * *

– Слушай, Светка, объясни мне одну вещь, – попросила Ира, подсаживаясь к подруге.

– Если по философии или по религии, то не буду, – сразу открестилась Света.

Общение с Анджей и Леной в сочетании с употреблением крепких спиртных напитков часто будило в Ире (как в типичном представителе русского народа) желание размышлять о жизни и осмыслять действительность. Света была хорошо знакома с этой ее особенностью.

– Нет, я не про это, – отмахнулась Ира. – Смотри: Настя твоя запала на Олега – это понятно. Ну, кто бы на него, такого шикарного, не запал! Только наша Анджа замороженная, да и та когда-то не устояла… Девочка-певица хвостом ходит за бывшим Кешкой, теперь Каем. Это тоже ясно, он воспитанник Олега, да к тому же от него самого, как от дикого зверя, какое-то прямо излучение идет… Но вот ты мне теперь объясни, чего Тоня-то бесится? Ведь ее-то Виталик при ней…

– А разве с Антониной что-то такое происходит? – искренне удивилась Света.

– А то! Да она же того и гляди разнесет чего-нибудь, Виталика своего покусает или просто в истерику кинется.

– Ну и ну! – покачала головой Света. – Если ты, Ирка, права, то я прямо и не знаю…

– Может быть, Андже сказать? Пусть попробует разобраться и сделает чего-нибудь.

– Нет! Нет, Ирка! Оставь Анджу в покое!

– Ну, как хочешь…

Вообще-то Ира была оптимисткой. Но почему-то именно сегодня ей все время казалось, что все ее обижают. Поразмышляв немного над этим феноменом, она решила выпить еще водки. (Вино Ира не любила и считала его употребление напрасной тратой времени. Если и пила, так только в угоду утонченным подругам.) Водка безусловно помогла. Случайно встреченный на обратном пути из туалета ее собственный муж Володя сразу ее понял и пригласил в комнату пожилой пары бухгалтеров, где они впятером продолжили праздновать день Победы. Молодежи они дружно решили не мешать и только один раз пригласили их спеть всем вместе гимн, потому что прекрасно понимали: гимн нужно петь торжественно и обязательно громко, а у них самих уже просто ни сил, ни голоса не хватит. Молодежь тоже все поняла и послушно откликнулась, разве что, кажется, не знала слов и не помещалась в комнате. Но тогда Володя построил всех в коридоре напротив кухни («пролетариат еще не потерял своей ведущей роли! – объяснил он подвернувшимся Жене и Егору. – Он себя еще покажет!»), велел Олегу дирижировать и громко и внушительно запел:

 
«Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки великая Русь!
Да здравствует созданный волей народной
Единый могучий Советский Союз!»
 

Пожилые руководительницы ансамбля и прочие тетки дисциплинированно пели. Молодежь сначала нерешительно подтягивала без слов, но потом навострилась подхватывать припев:

 
«…Па-артия Ле-енина, сила народная,
Нас к торжеству коммунизма ведет!»
 

Голоса у молодежи были звонкие и чистые, и все вместе получалось очень душевно. Всем так понравилось, что на гимне не остановились и, логически погружаясь в историческую перспективу, спели сначала «День победы», потом «Вставай, страна огромная!», а потом и «Варшавянку».

Серьезно выводя тихим и пронзительным речитативом:

 
«Вих-ри враждеб-ны-е ве-ют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут…» —
 

Владимир пытался одновременно припомнить слова «Боже, царя храни», вспоминая русского националиста Антона, и из своих резонов полагая, что вскоре дело дойдет и до этого. На последних, громоподобных тактах «Варшавянки», там, где «Марш, марш впере-е-од, рабочий народ!», в дверь позвонили. Владимир сразу сообразил, что пришли соседи, которых гремящий на всю лестницу хор достал до печенок, и, с трудом протолкавшись сквозь строй хористов, ринулся извиняться. Держа в двух руках четыре бутылки с иностранными наклейками, сверху пришел новый русский, который в прошлом году выкупил и расселил верхнюю коммуналку. Теперь он, не торопясь, делал в ней евроремонт.

«Забористо поете, ребята! Прямо душа разворачивается! – сказал сосед сверху, и, заглянув за плечо Владимира, добавил. – Ни фига себе, сколько вас тут! Можно и нам к вам? Победу отметить, святое дело!»

Нового русского, естественно, пустили. Вместе с ним пришли четыре шабашника из Белоруссии, которые делали у него ремонт. Выпили за знакомство, а потом в честь гостей из Белоруссии и при их непосредственном участии исполнили «Молодость моя, Белоруссия, – песни партизан, сосны, да туман!» Потом двое из четырех шабашников и сам новый русский принялись ухаживать за Светкой. Третий положил было глаз на Ирку, и они с Володей пошли на лестницу «покурить». Там шабашник все понял и сказал: «Без вопросов, мужик, если ты с ней двадцать лет живешь, так какие вопросы? И тебе и ей памятник ставить можно. Совместный. Как Минину и Пожарскому.» Четвертый белорус, самый старший и, по всей видимости, бригадир, женщинами не интересовался, степенно пил водку, закусывая ее картошкой и луком, и агитировал бухгалтеров и Виталика за батьку Лукашенко.

* * *

Кай сидел на глубоком подоконнике, свесив ноги. Его широко открытые глаза медленно скользили по рисунку на обоях. Он видел на стенах диковинных зверей, похожих на древние индейские фрески. Звери перемещались, скалили зубы, ссорились, играли и спаривались между собой. Их скрытая от посторонних глаз жизнь забавляла Кая и заполняла текущий мимо него ручеек времени. Праздник, который шумел за стеной, не раздражал его, но казался слишком громким и похожим на вечеринки мексиканских студентов. Кай искренне не понимал, зачем люди, собравшись вместе, столько разговаривают и вообще издают столько разнообразных звуков. Сам он из всех звуков по настоящему любил только голоса леса и шум прибоя. За отсутствием леса и моря он предпочитал тишину. Впрочем, человеческая музыка тоже часто была ему приятна. Услышав что-то понравившееся один раз, он легко запоминал мелодию, и потом свободно, в любой момент воспроизводил ее у себя в голове, получая удовольствие, равноценное повторному прослушиванию.

Дверь медленно открылась. Кай оторвался от созерцания жизни обойных зверей и скосил глаза. Ему казалось, что еще до появления кого-либо он угадал вошедшего. Но он ошибся. На пороге стояла Антонина. Некоторое время оба молчали. Их молчание не было тягостным. Ручеек времени как будто бы остановился в камнях и потек вспять. Взъерошенный полуголый мальчишка и высокая серьезная девочка снова смотрели друг на друга на одном из островов Белого моря. Скрученные ветром сосны цеплялись за скалы и настороженно наблюдали за ними. Чайки резко вскрикивали над салмой и чиркали крыльями в вечернем сгустившемся воздухе. Антонина знала, что Кешка-Кай мог перемолчать кого угодно. Но все-таки первым заговорил именно он.

– А где Виталик? – спросил Кай и в пустой комнате отчетливо раздался звон разбитого стекла.

– Почему он должен…? – спросила Антонина.

– Не знаю, – пожал плечами Кай. – Ты знаешь лучше.

– Ты даже не писал мне писем, – сказала она.

– Да, – сказал он.

– Ты помнишь?… – спросила она.

– Да, – сказал он.

Когда биологи уехали с базы, он унес с веревки ее забытый зеленый шерстяной носок с дыркой на пятке и потом долго таскал его с собой, как собака таскает и прячет под подстилку тряпку или мячик.

– Тебе больше нечего сказать мне?

– Да, – сказал он.

Антонина долго смотрела на него. Он пил ее взгляд глазами и улыбался.

– Вы с Ольгой очень подходите друг другу, – наконец, сказала она. – Она тоже все время говорит: да.

Он промолчал, но задержал дыхание на вдохе и выдохнул только тогда, когда она вышла за дверь. Потом вернулся к разглядыванию рисунков на обоях. Ручеек времени снова мерно журчал рядом с ним.

* * *

Ольга стояла возле двери, не решаясь подойти. Как будто бы это была не ее комната, и она заглянула сюда случайно и в первый раз. Кай подвинулся на подоконнике и показал ей на место рядом с собой. Она приблизилась, посмотрела вприщур прямо на него, потом села и стала смотреть перед собой.

– У тебя глаза, как махровые колокольчики, – сказал Кай.

– А разве бывают такие? – спросила Ольга.

– Не знаю. Ты здесь живешь?

– Да. Тебе не нравится?

– А почему у тебя нет цветов в горшках? Или кошки?

– Да. У нас ни у кого нет, хотя я люблю цветы, Егор любит кошек, а Владимир – собак. Наверное, мы боимся.

– Чего вы боитесь?

– Да. Нас всех когда-то бросили, и теперь нам страшно взять кого-то живого. Вдруг это сидит где-то внутри нас, и мы тоже – бросим? А ведь каждый из нас знает, каково это.

– Откуда ты знать, что тебя бросили? Может, так вышло…

– Да. Но я не верю. Маленькая верила. Придут, найдутся. В детских домах все верят. Да.

– Это не есть… это неправильно.

– Да, – сказала Ольга. – Но ведь ты тоже меня бросишь. Уедешь с Олегом в свою Америку и все.

– А разве я тебя уже взял? – спросил Кай.

Ольга молча кивнула.

Кай, помолчав, тоже кивнул. Тогда она легко спрыгнула с подоконника, и как будто бы пошла к двери. Потом обернулась и решительно подошла вплотную к нему. Он раздвинул колени, и она прижалась к нему животом и грудью, спрятала лицо у него на шее. Он обнял ее. От него к ней шло чистое тепло, как от ровно горящего костра. Она несколько раз вздрогнула и успокоилась.

– Ты знаешь зверей на обоях? – спросил Кай.

– Конечно, знаю, – ответила Ольга. – Они глупые.

– Нет, – возразил он. – Просто они нигде не бывали. Только на фабрике, где делают обои, в магазине и здесь.

– А ты везде побывал? – спросила она.

– Нет, не везде, конечно. Но много.

– Я тебя ждала, Кай, – сказала она.

– Да, – сказал он.

Она отстранилась и закрыла глаза.

– Ты хочешь, чтобы здесь? Сейчас? – с сомнением спросил он.

– Да, – сказала она. – Я закрыла дверь на задвижку. Никто не войдет. Слышишь, они там поют?

– Слышу, – согласился он и приласкал лицо девушки, словно изучал пальцами ее черты и пытался что-то в них отыскать. Она положила руки ему на плечи, а потом подняла их вверх, чтобы он мог снять с нее свитер. Он не торопился. Что-то тревожило его, но поводов было так много, что он никак не мог нащупать верный.

– Скажи мне что-нибудь ласковое, – попросила она.

Кай, не медля, темпераментно произнес что-то по-испански, потом, подумав, добавил пару английских выражений.

– Я так не понимаю. Ты по-русски скажи, – попросила Ольга.

Молодой человек задумался, а потом по всему его сильному телу вдруг прошла крупная дрожь.

– Оленька моя… птенчик мой звонкий, птичка моя голосистая… – сказал он странным, высоким и одновременно грудным голосом.

Ольга изо всех сил оттолкнула его руками и пронзительно закричала.

– Ольга, нет! – крикнул в ответ Кай и рванул на груди застежки джинсовой рубашки. Вырванные с мясом металлические пуговицы посыпались на пол и заскакали от подоконника, как будто комната целиком была наклонена в сторону двери. – Смотри!

– Ольга!!!

От сильного удара дверная задвижка отлетела со скрежетом, дверь стремительно распахнулась, ударившись об угол кровати. В открывшемся проеме стоял Владимир, а за его спиной – Дмитрий и Олег. Владимир смотрел исподлобья и как будто бы не верил увиденному. Дмитрий тянул длинную шею. Глаза Олега метали голубые молнии ацтекского идола.

Открывшаяся их взору картина в общем-то не оставляла места для толкований. Кай в распахнутой на груди рубашке, наполовину обнаженная девушка с остановившимся взором, судорожно сцепившая кисти рук в попытке прикрыться от чужих взглядов.

– Девочка, что он… – начал Олег.

Сценам с подобным уровнем неловкости любые слова противопоказаны, и потому никто из вошедших, разумеется, не ожидал, что Ольга или Кай станут что-нибудь объяснять. Однако, к удивлению присутствующих (их количество постепенно увеличивалось за счет подходивших из коридора), Ольга заговорила.

– Ничего, – каменным голосом произнесла она. – Он – ничего. Я сама хотела. Ты слышишь, Владимир? Все – я сама.

Никто не знал, что делать. Настя Зоннершайн, вся какая-то зеленоватая и похожая на деталь растительного орнамента, держала за рукав Олега. Олег пытался вырваться и несколько раз что-то начинал говорить. Остальные безмолвствовали. В конце концов ситуацию неожиданно разрулил новый русский, со значением переглянувшийся со старшим белорусом. Решительно пройдя в комнату, он обнял Кая за плечи и сказал:

– Вот что, пацан, бери-ка ты сейчас свои шмотки и пошли ко мне наверх.

Кай спокойно подчинился. Выходя, он на мгновение встретился взглядом с Владимиром. «Ох, и ни черта же себе!» – подумали большинство присутствующих. Анжелика, Олег и один из белорусов-шабашников (окончивший в юности философский факультет Минского университета) подумали о мифологемах и архетипах.

Старший белорус с той же хозяйской решительностью вытолкал из комнаты всех остальных и закрыл дверь, сам оставшись внутри.

– Одевайся, девонька, – сказал он, присаживаясь на застеленную кровать и отвернувшись. От окна за его спиной слышался металлический шелест, как будто бы там работал какой-то довольно сложный и тонкий механизм.

– Тебя Олюшкой звать? – спросил мужчина и, не дождавшись ответа, добавил. – У меня доча чуть постарше тебя будет. Тоже надурила немало… Ты-то с этим пошла, чтоб тому доказать, так?

– Да. Нет, – сказала Ольга за его спиной.

– Вот, – усмехнулся белорус. – И говорите мне после этого, что бабы не дуры, а такие же умные, как мужики. Поди-ка сюда.

Ольга, уже полностью одетая, подошла к нему.

– Вы что, правда все детдомовские? – спросил белорус, снизу вверх глядя на девушку. Ольга молча кивнула.

– Эка как! – крякнул дядька, за руку притянул девушку к себе, усадил на колени и долго качал, что-то негромко напевая по-белорусски. Ольга тихо и расслабленно плакала.