Текст книги "Ржавчина. Пыль дорог"

Автор книги: Екатерина Кузьменко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Да ты у нас недотрога. Подружка-то твоя? Поделишься?

Дэй приобнял типа за плечи, со стороны это выглядело так, будто он встретил старого приятеля. В свободной руке сверкнул нож, упираясь парню в бок.

– Вали, – одними губами сказал Дэй. – Вали отсюда.

Парень кивнул, отступая назад. Дэй подождал, пока тот не повернулся к нам спиной и не пошел прочь, убыстряя шаг, и только после этого спрятал нож.

– Ну ты даешь, – удивилась я, – тут же патруль на углу.

– Именно поэтому я и решил, что выпутываться надо быстрее. Сгребли бы всех троих, до выяснения. А второй раз за несколько дней попасть в участок – это уже признак неудачника.

– Думаешь, забрали бы? – усомнилась я. – Мы же ничего не сделали.

– А он скажет – ничего не знаю, шел мимо, попросил закурить, а они драться. Если у него нормальные документы и нет приводов в полицию, это дополнительный плюс его словам против моих. А сегодня еще и выходной, так что проторчать в участке мы совершенно спокойно могли хоть до завтрашнего утра. Полицейские тоже люди, им домой пораньше хочется. Кстати, с каждым надо разговаривать на его языке. Доходит быстрее.

– Языком шпаны ты владеешь неплохо.

– А я и есть шпана. Во всяком случае, в глазах окружающих. Им так проще.

– А как проще тебе?

– Как проще – неинтересно.

– Что ты чувствуешь? – я кивнула на пожелтевшую тетрадь. Завтра или послезавтра подброшу ее обратно. – Получается, что ничего не получается. В год, когда ты был зачат, мои родители жили в закрытом городе.

Где все по пропускам, в том числе выезд из города, а ученых чуть ли не до туалета под охраной водили. Боялись покушений, похищений. А это журнал наблюдений. Дата моего рождения. И отказников на тот период не было. В городе нет приюта, так что ребенка на усыновление пришлось бы везти откуда-то. А это сложно и бессмысленно, проще признать смерть родного отпрыска, чем платить за подделку документов. Такое только в сериалах и прокатывает.

Объяснить, что чувствую я сама, вряд ли получилось бы. Что-то похожее ощущаешь, самостоятельно доказав сложную теорему. Или переспорив преподавателя. По всем приметам ты не можешь убедить других в своей правоте – но карты ложатся удачно.

Как будто я с самого начала знала, что Дэй мне не брат, и мне просто нужны были доказательства.

– На воссоединение семьи не тянет, да, – Дэй пролистнул журнал и отложил. – Знаешь, что я чувствую? Освобождение. Я очень рад, что мне не придется вписываться в твою семью. Сложно после стольких лет свободы принять то, что у тебя есть отец и у него свои взгляды на твой образ жизни.

– Тебе было бы необязательно. Ты же ветер. Ушел бы и никто не узнал.

– Свою сестру я бы не бросил.

– Ясно. – Интересно, на что я рассчитывала? Волки дерутся только за членов стаи. – Хорошо, что все так закончилось, правда? – я встала из-за стола.

– Рин! Рин, что ты… Вот я идиот! Рин, – он рванулся мне наперерез, поймал за запястье. – Ну не умею я красивые фразы строить. Прости. Ты моя. Не по крови, так по духу, по судьбе, по воле богов, сколько бы их ни было. Я тебя никогда не брошу и никому не отдам. Кем скажешь, тем и буду. Братом, другом…

Я сама его поцеловала, первая. Под пальцами оказалась «молния» его ветровки. Я потянула застежку вниз. Дэй стянул ее и отбросил куда-то в кресло. Я коснулась губами обнажившейся груди, скользнула по ямке между ключицами. Дэй выгнулся и негромко застонал.

– Ты действительно этого хочешь?

– Да.

Как мы добирались до кровати, я уже не помню.

…Первой фразой Дэя было:

– Да, братской любви не вышло.

Я расхохоталась, выбирая шпильки из полураспущенной косы. По телу разливалось блаженство пополам с усталостью.

– Кажется, нам обоим нужен душ.

– И расческа.

– Не помешает, – согласился Дэй, отводя от лица спутанные пряди. Сейчас он совсем не похож на шпану, которую так любит из себя строить. Словно вместе с одеждой оказались отброшены уличные словечки и привычки. Это даже не красота, это что-то другое, для чего сложно найти слова, потому что ничего похожего не существует. Не существовало.

Сравнить нас можно только друг с другом. К этому придется привыкнуть.

И началась другая жизнь, тайная, запретная, стыдная, но от того не менее сладкая. Случалось, что целые недели мы проводили вдали друг от друга, но зато выходные принадлежали нам. Родителям я сказала, что беру на себя уборку той квартиры, за которой нас просили приглядывать, а заодно – что буду там иногда готовиться к занятиям. И то, и другое было правдой. Но не всей. Потихоньку я прибрала к рукам второй ключ – чтобы отцу или матери не пришло в голову нагрянуть в самый неподходящий момент. Неспокойную совесть я заглушала тем, что тетя Лика, отдавая ключи, сказала мне с улыбкой:

– Можешь с подружками девичники устраивать.

Знала бы она, что это будут за девичники…

Простыни, которыми мы застилали диван, я принесла из дома. Чайные кружки Дэй купил на распродаже. Чужая квартира становилась временным домом вроде гостиничного номера. Здравый смысл подсказывал, что долго так продолжаться не может. Что однажды Дэй закончит работу, а тетя Лика с мужем вернутся домой.

Я понимала, почему оттягиваю знакомство Дэя с родителями. Если отец будет настроен против, нам придется уходить. Вопрос в том – куда?

– Работу-то я найду, – говорит Дэй, проводя пальцами по корешкам книг в шкафу. Снимает с полки «Сны на краю вечности», осторожно перелистывает страницы. Интересно, он случайно выбрал «роман о молодом человеке, ищущем свой путь», как говорила моя учительница литературы? – Простую, не слишком легальную. Для чего-то большего нужно образование. А для образования нужны выпускные экзамены. Вся проблема в этом. Придется идти в паспортный стол и приводить в порядок документы. Поднимать сведения об успеваемости в моей старой школе. В принципе, если пойти в вечернюю школу для рабочих – года за два наверстаю. Сдам выпускные и сразу вступительные. Сможешь меня подготовить?

– Думаю, да. Не так уж давно я школу закончила. Вот только у меня медицинский класс. Но есть подруги, которые по обычной программе учились или по гуманитарной, они не откажут…

Ему страшно, неожиданно понимаю я. Страшно так резко менять свою жизнь. Страшно выходить в новый мир, где действуют совсем другие правила, ничуть не похожие на законы улицы. Страшно потерять свободу, которую дает дорога. И меньше всего ему хочется пополнять ряды «приличных людей». Я невольно улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы взъерошить ему волосы, и без того растрепанные.

– Дэй. В моем мире можно жить, не превращаясь в скучное существо в офисном костюме, озабоченное мнением соседей. Правда.

Девочки любят плохих мальчиков? Может, и так.

Мне нравится, как слетают хлесткие уличные словечки с его идеально очерченных губ. Нравится вызывающий прищур золотистых глаз. Нравится, с каким шиком он носит потрепанную куртку и потертые джинсы. Нравится идти с ним под руку по людной улице и ловить возмущенные взгляды прохожих. Но дело не в уличной экзотике – за ней угадывается что-то древнее, ясное, как сталь клинка.

– Да я не сомневался – ты ведь откуда-то взялась, – Дэй закрыл книгу, но не поставил ее к другим, а просто положил на полку. – У тебя не осталось учебников? Буду восполнять пробелы, – логика у него чисто уличная. Решил – сделал, чего в долгий ящик откладывать.

– Куда поступать будешь?

Решительно встряхивает головой, и я почти вижу, как за его спиной разворачиваются знамена и закованные в доспехи воины обнажают оружие. Для него этот выбор – бой, как и любая отчаянная драка в темной подворотне, где стены неизбежно поглотят любой крик.

– Не решил еще. Может, в авиастроительный. В детстве бредил крылатыми драконами. А если не получится… Если не получится, всегда есть еще один выход. Армия.

– По-моему, он тебя не радует.

Представить Дэя в форме, послушно выполняющим приказы, не получается. Не хватает фантазии.

– Все равно придется, когда девятнадцать исполнится. Ну, или выбирать университет с военной кафедрой. Если потом остаться на контракт и завербоваться на Острова – точно голодать не будем. Вербовочные пункты все плакатами увешаны: вперед, ты нужен стране. Хочешь быть женой офицера?

Острова. Оккупированная территория. Ты воистину не ищешь легких путей…

– Я хочу быть твоей женой.

– Значит, оставляем вариант в резерве, – резюмирует Дэй.

Дэй

Я просыпаюсь рядом с Рин. Наши тела кажутся одним целым. Я позволяю себе пару секунд насладиться этим ощущением тепла, ее дыхания рядом, ее непередаваемо родного запаха. Потом легонько целую в висок.

– Мне пора.

На полу у кровати нахожу свои вещи, торопливо одеваюсь, пытаюсь наскоро продрать спутавшиеся за ночь волосы.

– Разреши мне, – Рин набрасывает халат, – много времени не займет.

Ее пальцы что-то творят с моей непослушной шевелюрой. Блаженно зажмуриваюсь.

– Я же сейчас замурлычу. А потом вообще никуда не пойду.

– Да все, уже закончила.

Провожу ладонью от лба к затылку. Коса. Туго заплетенная и неожиданно толстая. А что, должно быть, удобно.

– Спасибо.

Рин уходила позже. Я обнял ее, вдыхая еле уловимый аромат волос. Выскочил на лестничную площадку, спустился на пару ступенек и прижался лбом к холодной стене.

Это была… жизнь. Нормальная обычная жизнь. Уют. Не в чужой квартире с белыми чехлами на мебели, а рядом с этой девушкой. Которая таскает в сумке книжку, чтобы читать в перерывах между занятиями, рассуждает о том, как можно убить человека, зная анатомию, и приносит в дом букеты желтых листьев. Девочка из хорошей семьи. И почему-то выбрала меня – со всеми моими скелетами в шкафу. Перед глазами немым фильмом прокручивается вчерашний день. Работа. Едва теплый душ – потому что горячая вода в очередной раз исчезла непонятно куда. Уход со стройки. На ночь не ждите, останусь в городе. Понимающие ухмылки строителей – на их счастье, все же промолчали. Встреча возле ее института, прогулка по вечерним улицам, потом бар. Не притон, конечно, но одно из тех мест, где наливают, не спрашивая документы. Кстати, не самое плохое вино, которое не стыдно предложить девушке, и легкие коктейли – что окончательно склонило чашу весов в пользу этого заведения.

Я узнал за тот вечер, что Рин любит легенды Темных веков, что ее любимый цветок – сирень, что она отказалась от поступления в столичный университет, потому что не хотела уезжать из родного города, что она терпеть не могла свою школу… В детстве она знала путь в волшебную страну – это было дупло дерева в старом парке, только она никак не могла понять, как же эта дверь открывается. А теперь дерево спилили, и придется искать другую дверь. И еще – что она никогда не влюблялась.

Я узнал много – и сам рассказал почти столько же. Даже то, что не рассказывал никому. Даже то, что считал надежно похороненным в памяти.

Раньше я не видел разницы между словами «моя вещь» и «моя женщина». Со всеми девчонками, с которыми приходилось оказываться в одной постели, я старался быть нежным. Добропорядочные граждане, приводя в дом жену, считают нормальным мотать ей нервы за остывший суп или слишком яркий макияж – в качестве платы за свою любовь. А я даю девушке самое лучшее, что есть в браке, не требуя ничего взамен, не заставляю кормить меня, вести себя согласно моему статусу, не сваливаю на нее обязанности по воспитанию детей или содержанию дома в порядке.

И только теперь я понял, что есть и третий путь.

Моя – значит, я буду ее защищать.

Это не принадлежность, это родство.

У нее маленькая родинка под левой грудью, и раньше ее вряд ли видел кто-то кроме матери и врачей. Теперь вижу я. И это словно делает меня причастным какой-то тайне.

Моя – потому что она меня выбрала.

И я впервые не знаю, что делать дальше.

Потому что, когда я наклоняюсь поцеловать ее, небо обрушивается на нас.

Рин

Кто придумал, что влюбленные должны являть собой один сплошной дух, презирая все телесное? Ведь тело дарит столько ощущений. Лежащие на плечах руки, скользящие по коже жадные губы, прядь его волос, защекотавшая щеку, – и никогда не знаешь, на какую высоту блаженства тебя вознесет следующее прикосновение.

Дело не только в сексе.

Дело в мелочах вроде шершавых складок древесной коры или металла ограждения на крыше, куда мы забрались, чтобы посмотреть на город. Вот и сейчас чувства обострены до предела, как, наверное, не бывает и у животных.

– Если не хочешь, не рассказывай, – я усаживаюсь, обнимая колени. Разогретая солнцем крыша медленно отдает накопленное за день тепло, небо над головой – огромное, распахнутое навстречу. Как в детстве. Почему я раньше этого не замечала?

– Нет, почему же, – Дэй обманчиво спокоен. Плохие парни не плачут и не оглядываются назад. Плохие парни не ходят по улицам без ножа и не бегают от драки. – Не знаю, что у них там произошло. Может, измена, а может, мать до свадьбы крутила сразу с двумя, а потом – привет! – залетела. В общем, они не знали точно, от кого ребенок. Самое забавное – не появись я, у них все могло быть куда более радужно. Стерпелось бы и слюбилось. А тут такое ходячее напоминание. Я ведь еще и не похож ни на него, ни на нее. Потом выяснилось, что мать больше не сможет забеременеть. Отец так и не смог утвердить свои права на эту женщину.

– Идиоты. Прости, Дэй, но они просто озлобленные эгоистичные идиоты.

Эти люди получили самый ценный дар, который только может достаться жителям послевоенной страны. Здорового и красивого ребенка. Да любая женщина, не дождавшаяся любимого с войны, продала бы душу демонам за такое счастье.

Я пытаюсь представить Дэя мальчишкой, но получается плохо. Только детали: большие глаза, непослушные вихры, тонкие запястья. И этот ребенок никуда не делся, просто спрятался за уличными привычками, яркой, вызывающей красотой.

И ему по-прежнему не хватает тепла.

– Надеюсь, ты не винишь себя?

– Конечно нет. Они сами пустили свою жизнь под откос, а я успел спрыгнуть с поезда.

Дэй

…Первое и главное, что я помню о детстве, – море. Смешно, конечно. Должен был бы сначала запомнить комнату или двор, город. А помню море. Побережье, перемешанный с мусором песок. Там валялись какие-то металлические штуки вроде грузовых контейнеров, во время прилива их почти затапливало. Когда мне исполнилось десять, я полюбил сидеть на верхушке одного из них. Как раз во время прилива. Наверное, это было опасно.

Город? Узкие улочки, палящее солнце, серый и песочно-желтый камень домов. Узкие окна. Родители работали на заводе, и большую часть времени я был предоставлен самому себе. Отношение к моим постоянным отлучкам было философским. Главное, что ребенок обут, одет и накормлен. Пришел к обеду – хорошо. Не пришел – оставим еду на плите. Пришел ночевать – замечательно. Не пришел – все равно придет наутро.

В двенадцать лет я перестал стричься. Это решение было чем-то вроде подарка на день рождения самому себе. Дело не в том, что я хотел обратить на себя их внимание, я не стал бы делать что-то, что мне не нравилось. Возмутись отец – и я смог бы отстоять свое право на самовыражение, упереться рогом, вызвать его на «серьезный мужской разговор». Но реакции не последовало.

Когда я не шлялся по побережью – торчал в гарнизоне. Тогда я еще не понимал, что раздолбайство там царило страшное. По-хорошему, сопляка вроде меня и пускать туда не должны были. Но солдаты и офицеры сами маялись от тоски в маленьком портовом городке. Один из них, капитан Эстерф Райнен, почему-то полюбил возиться со мной. Приносил книжки, учил приемам рукопашного боя, водил на дальний пляж пострелять из пистолета по пустым бутылкам. Говорили, что его бросила жена, забрав сына, и поэтому он так ко мне привязался. Иногда я завидовал этому парню. Я бы к такому отцу через всю страну пришел.

Когда мне стукнуло тринадцать, воинскую часть ликвидировали, а гарнизон вывезли. Жизнь стала окончательным болотом.

Потом, в первый год на улице, я мечтал разыскать капитана Райнена. Вот я вижу его за оградой какой-нибудь армейской конторы, бегу следом. Конечно, меня ловят за шкирку и спрашивают, что я тут делаю. И я гордо отвечаю:

– Я сын капитана Райнена.

– Да не ври, просто стянуть чего хочешь. И тут из-за угла выходит Эстерф Райнен.

– Дэй? Как ты сюда попал?! И тогда я отвечу:

– Я пришел к вам.

И он меня усыновит. Обязательно усыновит. Если к нему жена вернулась, это даже лучше. Если вернулась, значит, добрая женщина, верно? Мало ли почему люди ссорятся? Раз добрая – значит, примет еще одного ребенка. А я буду очень хорошим старшим братом. Или младшим.

На будущее – дольше одного года такие мечты на улице не выживают.

Я не помню, в какой момент мне пришла в голову мысль о побеге. Просто однажды я понял, что после школы меня ждет техническое училище, отцовский завод и тесная квартирка с узкими окнами. Иногда мне вообще казалось, что в мире ничего нет, кроме панельных стен и замусоренного побережья, а за границами города – бесконечная пустыня. Странно, у моих родителей даже фотографий времен их романа не было. Официальные школьные, на которых я не мог, как ни старался, узнать ни мать, ни отца, потом официальные училищные, свадебная и заводские разных лет. И все. Никаких тебе «мы на свидании», «мы с друзьями на вечеринке».

Нет, я не хотел в Столицу, потому что там якобы больше возможностей. Я хотел просто уехать, только и всего.

Как-то с вечера я сложил в школьный рюкзак кое-что из одежды и пару любимых книг. Хватило ума прихватить документы и заработанные на каникулах деньги. Я бы взял что-нибудь на память, старые игрушки, например, но у меня их просто не было. Все вещи, не имеющие практического применения, в нашем доме исчезали бесследно. То ли мать их выбрасывала и сама забывала, то ли просто отдавала знакомым.

Я дождался, пока родители уснут. Мы жили на втором этаже, и к нашему дому вплотную прилегал ряд каменных гаражей. Мог бы выйти через дверь, но побоялся разбудить отца и мать – комнаты были смежные. Дальнейшие действия сейчас выглядят идиотизмом, но тогда казались единственно верными. Я открыл окно – рама поднималась вверх, – повис на торчащей из стены арматурине и спрыгнул вниз. А потом, потом покажите мне мальчишку, который не сумеет слезть с крыши гаража.

Выходя со двора, я еще раз оглянулся на окно своей комнаты.

Я ведь мог уйти днем, пока родители были на работе. Меня не искали бы до конца учебного дня, а учитывая мою страсть к бродяжничеству, и дольше. Но я почему-то решил: уходить надо ночью. Смешно, но, пока я шел по темному городу к железнодорожному вокзалу, боялся, что сейчас улица извернется и я окажусь в знакомом до тошноты дворе-колодце.

Но я добрался до вокзала и взял у сонной кассирши билет на шестичасовой поезд. Родители уходили на завод в семь…

С тех пор я ни разу не видел ни свой родной город, ни отца и мать. Мне иногда кажется, что там до сих пор та ночь, в которую я уходил, и все так же открыто окно моей комнаты. Как прерванная игра, к которой я могу вернуться. Но я никогда не вернусь.

Я никогда не задумывался о том, что было в городе после моего исчезновения. Родители, наверное, прождали пару дней, надеясь, что у меня очередной загул и я ночую где-нибудь на пляже. Не уйди из города военные, они ждали бы дольше. А может, тогда не сбежал бы я. Потом они позвонили моей учительнице и спросили, был ли я на уроках. Еще в таких случаях звонят одноклассникам, но не в этом. Спрятаться в типовой заводской квартире так, чтобы об этом не узнали хозяева, нереально.

Потом они пошли в полицию, взяв мое фото. То самое, школьное, где я в белой рубашке и с короткой стрижкой. Дежурный, сидящий в душном помещении с вяло крутящимся вентилятором под потолком, задавал им обычные вопросы.

– У вас есть родственники, к которым ваш сын мог бы поехать?

Не знаю точно, были ли мои родители приезжими или родились и выросли в этом городе, но подозреваю, что все мои бабушки и дедушки лежали на местном кладбище.

– Вы с ним ссорились в последнее время?

Здесь, думаю, повисла бы тягостная пауза, после чего мать, скорее всего, сказала:

– Он всегда был таким тихим мальчиком.

Ну да, тихим. Я даже не дрался ни разу, и не уверен, дрался ли кто-то из моих ровесников в городе. Просто не было причин. Первая в моей жизни драка была в каком-то привокзальном переулке и началась со слов:

– Эй, ты, лохматый!..

А потом меня, конечно, объявили в розыск. И в некоторых участках лежала черно-белая копия той самой фотографии. И крупный текст под ней: ушел из дома и не вернулся.

Возраст, рост, особые приметы… Интересно, а какие у меня особые приметы? Разрез глаз?

Так прошел год, два. Они, конечно, заходили в полицию. Поначалу каждый день, потом каждую неделю. И слышали в ответ:

– Ищем, но пока сведений не поступало.

Я не знаю, когда заявления о пропаже теряют свою силу.

Возможно, за пару сотен километров от города чье-то изуродованное тело опознали как мое. Подростки, сбегающие из дома, – те, кто не вернулся домой в первые же дни или месяцы, – имеют все шансы умереть. От наркотиков, в уличной драке, от рук какого-нибудь ублюдка, под колесами автомобиля…

А может, не было никакого тела и меня признали пропавшим без вести, списав ту фотографию в архив.

Взрослые – чудные существа, когда дело касается подростков. Они правда думают, что сбежавший из дома школьник, которого они видят в объявлении о пропавших, после нескольких лет бродяжничества останется тем же школьником, только грязным и голодным.

Первым у человека на улице меняется взгляд. Становится у кого заискивающим, у кого жестким. У меня – вызывающим, даже, пожалуй, наглым. Затем наступает черед манеры двигаться. Чтобы выжить в одиночку, необходимо почти звериное чутье и осторожность. Очень быстро меняется речь: ты подхватываешь словечко у дальнобойщиков, словечко у бармена, словечко от наркомана в трущобах. Новые вещи требуют новых слов.

А где-то там продолжают искать тебя трина дца тилет не го, свято веря, что ты разве что стал выше ростом с тех пор.

Взрослые вообще до смешного мало знают о подростках. Даже о собственных детях.

Будь я матерым преступником – и то не смог бы спланировать свой побег лучше.

Рин

– Принципы театра Вайарда Эланса, – наугад ткнула я в список вопросов. Мы сидели на полу, обложившись со всех сторон моими школьными конспектами и учебниками. Садиться за тяжелый письменный стол было неловко, хотя места за ним вполне хватило бы нам двоим.

– Минимум декораций, предельно простые реплики, условность характеров персонажей, что возвращает нас к народному театру Темной эпохи. Эланс исповедовал принцип «играть может каждый», – Дэй откинулся назад, прислонившись к спинке кровати; закрытая книга лежала на коленях. – Он хотел создать театр, который уравнял бы начинающую актрису из любительской труппы и маститого трагика. Наиболее яркие примеры – «Черный Стрелок», «Леди Милисента», «Роза на щите». В «Черном Стрелке» хорошо видны основные принципы его пьес. Условность сюжета, в основе которого легенда, персонажи четко делятся на положительных и отрицательных. Образ леди Иоланты – добродетель, неспособная защитить ни себя, ни других, и потому перерождающаяся в свою противоположность.

– Ты меня точно не разыгрываешь? – поинтересовалась я, вычеркивая строчку из списка. – Неужели ты это выучил за пару дней?

– Нуу… – протянул он, – кое-что – только сейчас, да. А про разных драматургов и их теории наслушался, когда у уличных актеров жил.

Я в очередной раз подивилась тому, как много может уместиться в одну семнадцатилетнюю жизнь. Дэй иногда казался одновременно древним и очень юным. Сейчас он склонился над увесистым томиком, отыскивая нужную страницу, – выбившаяся из хвоста прядь черным росчерком легла на лицо. Дэй раздраженно отбросил ее.

– Ты расскажешь мне?..

О чем? О том, как хочется есть, а в кармане – ни гроша? О ледяном ветре ночных трасс и одиноких машинах, пролетающих мимо автостопщика с поднятой рукой? О новых городах, проносящихся сквозь тебя со скоростью автобуса или попутки, мотающей на колеса километры? О мокрой от дождя одежде, которую негде высушить, пока не найдешь себе работу и угол? Я не настолько наивна, чтобы считать, будто бродяжничество – это романтика и свобода. И не настолько глупа, чтобы идеализировать всех детей улиц. Иначе на лице Дэя не было бы этого шрама. И еще парочки – таких же тонких, белых – на боку. Но мне хочется знать все.

– Когда-нибудь, – задумчиво обещает он. – Мы собирались гулять, ты помнишь?

– Тогда дочитывай параграф. Я в душ.

Проскальзываю в ванную, чтобы переодеться. Заколку прочь, волосы рассыпаются по плечам. Они долго-долго хранят его запах. Немного – сигарет, немного – мокрой кожаной куртки. И чего-то еще, присущего только ему. Странно, никогда не видела Дэя курящим.

Раньше мне казалось, что влюбленным нужны всякие памятные знаки, локоны в конвертах, кольца. Какая чушь. Само мое тело стало памятью. Висок – к нему прикоснулись теплые сухие губы, когда мы встретились у подъезда. Почти целомудренно – если учесть, как жадно он обычно целуется. По спине скользили тонкие, загрубевшие от работы пальцы.

Мне кажется, что все эти прикосновения оставляют на мне след. Странно, что никто его не замечает.

Я включила кран и склонила голову под тугую струю. Горячая вода распрямила с таким трудом созданные кудри. Расческа почти не путалась в мокрых, тяжелых от воды прядях. Высушив волосы, я стянула их в высокий хвост, как это делал Дэй. Надела специально принесенные с собой выгоревшие за лето голубые джинсы и такую же куртку. Раньше эту одежду я носила только во время вылазок на природу.

Наверное, со стороны и правда ничего не понять.

А противозачаточные я прячу куда лучше, чем мои бывшие одноклассники – сигареты.

Дэй

Если бы пару дней назад я не бросил курить и не отправил пачку вместе с пластиковой зажигалкой в мусорку, то точно подавился бы сигаретой. На пол с размаху не плюхнулся, потому что и так на нем сидел. Нет, я в курсе, что девушки способны за полчаса изменить себя до неузнаваемости, но так… Юная леди превратилась в пацанку. И, надо сказать, перемены мне нравились. Гибкая, худенькая, затянутая в потертую джинсу, Рин вдруг показалась едва ли не более женственной, чем в самом шикарном платье. Гладко зачесанные и убранные в хвост волосы подчеркнули высокие скулы и разрез глаз.

– Кажется, я тебя все-таки испортил. Плохая компания, знаешь ли. Осталось только научить тебя бегать от контролеров в поездах, лазить по развалинам и отмазываться от патрулей.

– На самом деле мне просто хотелось быть ближе к тебе.

Своей цели она добилась, почти сгладив социальный разрыв между нами и недвусмысленно подчеркнув сходство. Теперь действительно придется периодически отвечать на вопрос, не родственники ли мы.

Ну и наплевать.

– Забавное чувство. Немногим парням удается представить, какая бы из них получилась девушка.

– И какая же?

– Красивая.

Улица была золотой от предзакатного света. Днем прошел дождь, и теперь солнце тонуло в высыхающих лужах и отражалось в мокром асфальте. Желтые листья лежали на мостовой, как кусочки мозаики, – хоть сейчас садись да собирай. Красивая штука – осень. На юге она теплая и дождливая, опавшая листва начинает гнить почти сразу, а серое грязное море упрямо бьется в берега, ожидая, когда какой-нибудь псих решит отправиться в плавание. Но порт закрыт уже много лет. Корабли приходят сюда только на ремонт, и потому судоремонтный завод еще сводит концы с концами. Может, для кого-то и впрямь хорошо там, где нас нет. Лично мне хорошо именно потому, что меня там нет.

– А давай сфотографируемся? – я вытащил из кармана смятую банкноту. – Я недавно зарплату получил.

На другой стороне улицы стоял мужчина с фотоаппаратом, делающим моментальные снимки. Заметив, что мы остановились, он улыбнулся и помахал нам рукой – мол, подходите.

– Подожди, – Рин нашла в кармане сумки зеркальце, торопливо поправила воротник куртки и цепочку серебристого медальона. – Все, я готова.

– Улыбнитесь, молодые люди, – фотограф на миг перестал колдовать над своей аппаратурой.

– Ага. Дэй, распусти волосы.

– Если тебе так нравится…

Щелкнул затвор фотоаппарата, перенося на плотную бумагу яркие мазки осенней листвы, стену старинного дома и наши лица. Как будто часы на миг остановились – и снова пошли.

Рин

– Рин, мы давно хотели с тобой поговорить.

Тааак… Все неприятности обычно начинаются с этой фразы. Я аккуратно отставила тарелку в сторону. Интересно, все родители в мире предпочитают начинать Очень Важные Разговоры за ужином, чтобы оголодавший отпрыск не сумел отвертеться?

– Что это за юноша, который тебя иногда ждет во дворе? – подчеркнуто нейтральным тоном спрашивает отец. Ради Очень Важного Разговора он даже отложил газету, которую обычно листает за столом. Мама его регулярно за это отчитывает, но все как об стенку горох. Ясно, будет воспитывать.

– Это Дэй, – также небрежно отвечаю я. – Помните, я помогала ему? Вот он и пришел поблагодарить.

– Но госпожа Кери говорит, он приходит каждые выходные.

А еще сосед с первого этажа не иначе как взятки на работе берет – потому что машину купил, а рабочие, когда укладывали асфальт перед домом, под каток плюнули и точно сглазили все дело, так что после зимы перекладывать придется. Одним словом, госпожа Кери, профессорская вдова из квартиры над нами, старая, как мир, и вредная, как сказочная ведьма, – тот еще источник информации. А вот поди же ты, раз в год и она может углядеть что-то важное и всерьез подгадить.

– С каких это пор госпоже Кери есть дело до меня?

Интересно, где соседка могла нас заметить и что успела увидеть? По всему выходит, что только позавчера, когда Дэй на прощанье поцеловал меня у подъезда. На улице ее не было, получается, наблюдала из окна. Стало немного легче – значит, о нашем сходстве она ничего не знает. Если что и успела разглядеть, то только черные длинные волосы и потертую кожанку Дэя. Под эти приметы подходит половина парней по всей стране. Дэй говорил, что кожаные мотоциклетные куртки являются своего рода уличным шиком, а волосы в черный красит каждый второй, не считая каждого третьего.

– Ну, ей же делать нечего, – мама предчувствует надвигающуюся грозу и спешит вмешаться, – вот она и смотрит целыми днями в окно.

Угу. А потом сплетничает. Мысленно прикидываю расстановку сил. Папа сейчас – однозначный противник, он уже настроен против Дэя, никакие слова его не убедят. А вот маму можно попробовать перетянуть на свою сторону.

– И чем же занимается твой новый знакомый? – отец помешивает ложечкой в стакане с чаем. Часы на бомбе тикают, можно отсчитывать секунды до взрыва.

– Недавно приехал в город. Работает на строительстве, – не ты ли, пап, учил меня уважать человека труда?