Текст книги "Злодейка и палач (СИ)"

Автор книги: Екатерина Панова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

– А что Майя делала около моей камеры? – тут же спросила Ясмин, пока мастер не опомнился.

Он ответил, что, мол, придёт в себя, мы и спросим.

– Больше я эту девчонку живой не видела, – честно сказала она Слуге. – Но думаю, люди не умирают от потери глаза. Так что если она и впрямь умерла, то по какой-то другой причине. Лично я бы поспрашивала мастера Тонкой Лозы, все же ее смерть была в его интересах. Кто знает, что бы она наговорила, узнав, что осталась калекой по его милости.

– Этого не может быть, – сказал Слуга. – Этого просто не может быть! Ты мне рассказываешь бесов триллер, в котором тебя ежедневно хотят убить, а ты просто защищаешься, не имея ни особенных возможностей, ни сообщников, ни оружия. Я просто, гниль тебя побери, хочу понять, что произошло. А как же Фло? Ты искалечила ее прямо в прямом эфире соревнований. Тебя тоже вынудили обстоятельства?

Ясмин устало выдохнула.

Вот в чем причина. Фло. Девочка со стальным шестом на экзамене, девочка, сказавшая ей «подними мусор», девочка, засмеявшая над ней. Теперь эта девочка прячется на окраине Астрели, в башнях, укутанных разноцветными шелками, и не выходит дальше собственного сада. Ее отрада – розы и милый, который не оставил ее после увечья.

Что ж. Теперь она знает, как зовут милого, который ее не оставил.

Но она подумает об этом после.

Если останется жива.

– Ну? – спросил Слуга снова. – Как же Фло?

Его королевское безразличие, холод и самоконтроль рассыпались, как рассыпаются песочные замки после прибоя.

– Не скажу, – с трудом произнесла Ясмин.

Ей выпала редкая честь познать сказку о проклятой принцессы, с губ которой срывались только жабы и гадюки, на собственном примере. Слова едва выдавливались из пересохшего горла. В ее сторону тут же рванула одна из песочных лилий, бдивших за Верном. Тонкие корни, похожие на полупрозрачную толстую леску, взрезали песок.

– Лучше я сам все растолкую, – быстро сказал Хрисанф.

Лилия неохотно притормозила, и теперь покачивалась на ветру, как белый парусник, забредший в самое сердце песчаного моря.

– Расскажи, предатель, – тут же вставил Верн.

Хрисанф только лениво подвёл плечами, словно сбрасывая его ненависть, как дорожный плащ.

Он родился на самой окраине Варды, в деревеньке, имеющей в своём названии только порядковый номер. Сорок пять домов, двое братьев, самое большое развлечение – рыбалка по выходным. Тогда его звали Гаем, как его отца, как и половину его деревни. Он не шибко-то мечтал забраться в столицу, в отличии от отца.

Впрочем, что о том говорить.

Отцу удалось все, что он задумал, а новоявленному Хрисанфу, упакованному в новую неудобную одежду, не особенно. Его уровень посмеивался над ним, в группе дразнили Навозом, самые смелые подходили консультироваться насчёт весенней пахоты. Мол, покажь, дурень, как вы мишек запрягаете в своём захолустье. Ха-ха. После первой же драки его избил отец. И заставил выучить правила. Сказал, здесь ему не село, кулаками махать.

Ясмин появилась вовремя. Некрасивая, злая, тонкая до синевы, толкни – переломится. Зато гонору, как у инфанты. На неё правила не действовали. Отец сказал, нечего ей лениться, наделала дел, пусть и отвечает, ты уж пригляди. Он и приглядел. Увлёкся даже. Отсутствие обратной связи стирало грань дозволенного. Она, сначала понарошку, а после и всерьёз, стала принадлежать ему. Вроде как любимое домашнее животное, которое ему подарил отец.

Он вывел ее из-под взрыва, знал, кто портит ее оборудование, знал, кто травит ее сад, но молчал. Его статус был невысок, значит, и Ясмин не положен высокий статус. Ее нелюбовь ничего не значила, а стоимость его собственной любви росла с каждым днём.

Бабы они ведь какие – загони их в угол, те и начнут плести сладкие речи. Он ещё получит свои клятвы и признания, времечко-то на него работает.

Но время шло, и Ясмин менялась. Из красиво-некрасивой отверженной девочки вытачивалась сталь будущего мастера Белого Цветка. Хрисанф начал отставать.

Просто было уже поздно сдавать назад. Понимаешь, Абаль?

Отцовские разговоры он не подслушивал, хотя они велись в их же доме. Но тут остановился у двери. Увидел Флору из Тотема Терна. Вот она была редкой красавицей, но, что важнее, из одной группы с Ясмин.

Они разговаривали очень тихо, но Хрисанф знал способ добыть информацию. Отец научил его. Он прошёл в соседнюю комнату и приник кружкой к стене.

– Это нарушение правил, – тихо говорила Флора. – Преступление, которое карается семикратным понижением статуса. А у моей семьи всего шесть ступеней. В Варде запрещена Казнь, а значит за мое преступление накажут не только меня, чтобы возместить нанесённый ущерб.

– Ты знаешь, что на кону, – мягко ответил отец. – Твоё оружие никто не станет проверять, уж поверь мне.

Хрисанфу понадобилось несколько минут, чтобы осознать задуманное его отцом и, почти наверняка, санкционированное Малым Советом. Жалящий шест – Оружие Флоры – застряло на середине начального уровня и давало показания к некоторой деградации. Тогда, как оружие Ясмин, унаследованное и обнуление, вступило в фазу развития второго уровня. Это было несправедливо. Девочка, которая должна была скончаться ещё на первом уровне, закончила четвёртый и шла на итоговый экзамен, будучи лучшим цветком научного ведомства.

– Тебе кажется это несправедливым, – продолжил отец. – Но посмотри на это иначе. Тотем Бересклета вверг Варду в чудовищный по бесчеловечности эксперимент, принёс в жертву тысячи светлых умов, погибших в Чернотайе, а его прямое порождение смеет претендовать на часть чужих заслуг. Ты видишь в Ясмин одногруппницу, но Варда видит в ней сильный ум, железную волю, готовность к риску. Не самые важные качества для ученого. Опасные качества. Ты окажешь услугу Варде, и Варда не оставит тебя без ответной услуги.

Он устал жаться к стене, так долго молчала Флора.

– Я поверю вам, – тихо сказала она наконец. – Но мое оружие поднимут до конца второго уровня и не вернут к начальному.

Он все рассказал Ясмин в тот же день.

– Я отставала почти на целый уровень, – пояснила Ясмин Слуге. Или теперь уже можно было его называть Абалем? Слишком уж они сблизились за эти несколько дней. – Развитие не тот процесс, которого можно достичь за несколько дней, поэтому я тоже не стала скупиться на полезные мелочи, которые могли дать преимущество мне самой.

– Какие мелочи?

Абаль не выглядел потрясённым. Скорее, печальным.

– Мое милое снадобье, – сказал Ясмин. – Нанесла на плеть и убрала обратно в вязь. Это не яд, просто раздражитель короткого срока действия, так что орудие прошло проверку. И я метила в лицо. Это дезориентирует, а мне нужно было любое преимущество. Фло была действительно сильнее меня. Ты что-то не выглядишь удивленным, Абаль.

Тот посмотрел на неё пустым взглядом.

– Ее оружие за сутки скакнуло на уровень выше. Я доверчив, но не идиот. Ты хотя бы понимаешь, что только эта несуразица и спасла тебе жизнь?

Ясмин недоуменно взглянула на Слугу:

– Я думала, мою жизнь спасла метка.

Слуга засмеялся. Теперь это был не тот легкомысленный и сладкий смех. Этот смех был горек.

– Мастер, вам не приходило в голову, что у меня есть вторая метка?

– Нет, – растерялась Ясмин.

Она что-то упустила? В памяти, которую она получила в наследство, было четкое правило, одна операция – одна метка. Как это возможно?

– Одна операция – одна метка, – сказала она.

– Метка даётся не на собственно операцию, – объяснил Слуга. – Она даётся на количество нагрузки. Четыре человека и груз из Чернотайи.

Мило. Назвать грузом бегающие люфтоцветы или кого-то вроде них.

– И почему не убил?

– Я – Судья, – просто сказал Слуга.

Ясмин онемела. Какой, к черту, судья? Она видела чёртову уйму судей, поскольку их проект открыто сотрудничал со следственным отделом, так что… Да даже если судья, то где это видано, чтобы судья гонялся за преступником по всей Чернотайе?

Впрочем, они, кажется, обсуждали на одном из привалов какого-то сказочного несуществующего судью… Он говорит об этом?

– Эм, – замялась она, давая Слуге возможность отступить. – Ты уверен?

– Это старые сказки, – равнодушно вставил номер Два. – Ты хочешь сказать, что Примула охраняют мутанты с запрещёнными способностями, а его супруга… – он поймал жесткий взгляд Слуги и исправился: – Не вполне человек?

– Консулы, а не мутанты, – поправил Слуга, хотя его взгляд оставался неприятным. – Нет на свете никаких запрещённых способностей. Это незарегистрированные способности. Только и всего.

– Это ж цельное нарушение, – заметил номер Шесть. – Упрекаешь Миночку в преступлениях, а сам-то ты кто?

Слуга, заметно охладевший к спутникам за последние дни, посмотрел на Хрисанфа, как на вошь. Брезгливо дернулся угол губ.

– Юридически – это не верно, – поправил он. – Я не совершал преступления. Пока. Сущность Судьи заключается в безоговорочном следовании духу истины. Судья, совершивший неправомерное наказание, подвергается уничтожению, его убивает собственное оружие.

Ясмин зависла окончательно.

– То есть, – медленно спросила она. – Если бы ты меня убил сразу после входа в Чернотайю, то был бы уничтожен собственным оружием?

– В целом – да, – согласился Слуга.

С него окончательно сползла маска безразличия, как спадает дорогая мантия с тощего мальчишки, заигравшегося в короля. На белом лице осталась только растерянность. Кто бы ни обманул его доверие, отправив в Чернотайю, этот кто-то был дорог ему. Слишком много потрясений пришлось на эти сутки в пустыне.

– Последний вопрос, – сказал Слуга. – Отвечай, имела ли ты дурные намерения, отправляясь на эту операцию?

Вообще-то имела. В памяти ловились обрывки планов ликвидации Слуги, а, возможно, и номера Два. Конечный итог их похода был ей неизвестен, но дурные намерения истинной Ясмин было нельзя не почувствовать.

Она уже открыла рот, что признаться, когда когда ее слабо качнуло. Словно ветер прошёл сквозь грудь. Прополоскал ее в своём прохладном течении и выкинул.

Голову обняло, сжало воздухом и отпустило.

Настоящая Ясмин ушла.

Это было очень странное и приятное чувство. Словно все это время время, не замечая, она несла на плечах лишний вес.

– Нет, – сказала она. – Я никогда не имела дурных намерений. Я просто шла к солнцу, чтобы пройти испытания, зарядить метку и вернуться домой.

Сказала и вдруг поняла. Все было только ради этой фразы.

Она пришла в этот мир только, чтобы однажды сказать «я невиновна» и не солгать.

– Вот как, – все тот же пустой голос.

Все то же выключенное лицо.

– И сколько осталось до солнца? – спросил Верн.

Без солнца он ник, как цветок без воды. Посеревшая кожа, спутанные волосы, небрежно схваченные в хвост, синева под сапфировыми глазами.

– Сколько-то, – неуверенно сказала Ясмин.

Теперь, без подсказок чужой памяти, утверждать что-либо было бы опасно. Полученные данные ещё оставались в голове, но неполученных было больше.

До этого момента жизнь этих троих ее мало интересовала, но сейчас, когда они прошли вместе весь этот путь… После этой пустыни. До этого момента можно было себя утешать тем, что это дело настоящей Ясмин, но не сейчас.

Сейчас Ясмин ушла, и это стало ее делом.

– Думаю, достаточно пройти пустыню до конца, – предположила она. – Если мы перестанем копаться в тайнах друг друга, то сделаем это быстрее.

– Это был суд, – прохладно заметил Слуга.

Чтобы это ни было – оно закончилось. Ясмин выполнила свою часть работы, но чувствовала только усталость и опустошение. Хотелось вытащить голос, спрятанный в подвалах ее подсознания и заставить его вернуть ее домой. Но сил не было.

Глава 17

Как ни странно, из пустыни они вышли спустя час хода на юг. Почти без приключений. Только один раз Верн спросил у Абаля:

– Какого цвета у тебя нижняя сорочка?

– Я убью тебя, белая, – нехорошим голосом сообщил тот.

Больше вопросами никто не баловался, и когда песок, клубящийся серым дымом, выпустил их в долину, полную янтарных камней, они опешили от неожиданности.

– Четыре испытания? – с подозрением уточнил Абаль.

– Четыре, – твёрдо ответила Ясмин. После замялась. – Вроде бы четыре.

– У этого поля нет приказа, – сказал Хрисанф.

Он водил рукой, словно гладил воздух или плавно правил закинутый в море невод. Ясмин присела рядом, дотрагиваясь до странных камней, похожих на янтарь слишком крупной и сложной формы. Те мягко пружинили под ее касаниями, наподобие сквиша, и были тёплыми наощупь. Их было приятно гладить.

– Как детская игрушка, – сказала она. – Антристресс.

– Что такое антистресс? – тут же спросил Хрисанф.

Ей показалось или Абаль насторожился? Его поза не изменилась, но словно вся целиком вслушалась в их тихий диалог.

– Это… – она замялась. – Предметы, которые позволяют снять нервное напряжение.

– Стресс снимают другие вещи, – тихо пробормотал Верн.

Он покраснел и отвернулся. Румянец на серой от недосыпа и пресловутого стресса коже смотрелся непривлекательно. Но гармонично. Классика цветосочетания.

– Стресс хорошо снимает дружеский поединок, чтение и медитация, – нудно перечислил Абаль.

Ясмин усмехнулась. Котов в этом мире не было.

– Это как гладить белок, – покопавшись в остатках чужой памяти сказала она. – Медитация.

– И поединок, – тут же добавил Абаль. – Они же кусаются.

– Дружеский.

– Кусаются они всерьёз.

– Они не любят, когда их гладят.

– Замкнутый круг, – Абаль засмеялся.

На этот раз это был простой и легкий смех.

Хрисанф и Верн переводили глаза с Ясмин на Абаля и наоборот. Она их понимала. Ещё вчера Слуга планировал ее убийство, а сегодня так беззастенчиво мил.

Ясмин пожала плечами:

– Эти камушки не кусаются, когда их гладят, и хорошо бы взять один себе, но… Я чувствую, что нужно оставить их здесь.

Она выпрямилась и двинулась вперёд по тёплым камням всех видов и форм, которые только допускает человеческое воображение. Один из камней она все ещё держала в своих руках – такой тёплый, мягкий и упругий. Прозрачно-оранжевый, как янтарь, и приятно-тяжелый.

Наклонилась и с уважением положила его среди других таких же прозрачных солнечных камней и двинулась за Абалем.

– Движемся на юг, – сказал он, когда Ясмин с ним поравнялась.

Теперь, когда он ее не ненавидел и не хотел убить, рядом с ним стало надежно и хорошо. В какой-то мере она понимала отчаяние настоящей Ясмин, которая вольно или невольно сделала его своим врагом.

– Почему ты потребовала моего присутствия на этой операции? – мирно спросил он. – Ты могла требовать понижения статуса. Это ударило бы по мне, куда больнее.

Он остановился, и Ясмин застыла рядом. Они все ещё были близко к пустыне, которая брала с путников дань правдой и истиной, но давление уже не было таким сильным.

– Так случилось, – с усилием ответила Ясмин.

Она просто-напросто не знала правды. У неё не было снов с его участием.

Абаль изучающе сфотографировал ее взглядом и снова двинулся вперёд. Верн и Хрисанф не вмешивались в их разговор и шли на метр позади, словно давая им возможность остаться наедине и договориться.

Спустя несколько шагов – десять или двадцать, или чуть больше – она вдруг заметила, что идти стало тяжелее. Ноги вязли, как в болоте. Камни обнимали сапожки всем своим мягким телом и тянули вниз. Ясмин попробовала стряхнуть их, но ноги ввинчивались только глубже.

– Пятое испытание, – сказала она с ужасом.

Абаль обернулся. Она вдруг увидела, что он ушёл гораздо дальше неё. В темных глаза мелькнуло удивление.

– Нет, – ответил он на ее испуганный взгляд. – Я ничего не чувствую, и у этого поля нет приказа. Оно свободно от человеческой воли.

– Но я не могу идти, – пожаловалась она. – Вязну, видишь?

Он в два шага вернулся к ней и уже привычно поднял ее на руки. Ясмин с усилием обхватила руками его за плечи, потому что не дотянулась до шеи. Тело стало тяжелым и непослушным, гравитация увеличилась вдвое. Как только он меня держит, подумала она с недоумением.

И отключилась.

***

Она уснула. Упала сознанием в прошлое.

Мама – деятельная, светловолосая, всегда в прекрасном настроении – отчаянно пыталась устроить ее на биофак. Это было не сложно, они с отцом работали в одном институте и ее будущее лежало светлой и спокойной дорогой, по которой она не пошла. В конце девяностых они развелись и мать полностью ушла в генетику в частном столичном комплексе, а отец остался. Он хотел сделать карьеру.

Ясмин – тогда ее звали Аминой – ушла, потому что была не в силах каждый день видеть человека, который вычеркнул ее координаты. Просто представила, как отец проходит по институту мимо с пустым взглядом – тот самый человек, который варил ей манку и чинил сломанный пластмассовый вертолёт – и не смогла. Сказала матери, что биология – это скучно.

Она осталась одна против враждебного мира. Ее место в жизни, такой очевидное ещё пять лет назад, никак не находилось. У неё просто не было никаких особенных талантов.

В детстве мать много куда пыталась ее устроить. В музыкалку. Но как заметила ее репетитор:

– Голос ангельский, слуха нет.

Смелая была женщина. Пятая по счету из многочисленных репетиторов.

Мама не смирилась. Амина скиталась по кружкам в поисках собственного таланта, но как правило, уносила только пару практичных умений и желание никогда не возвращаться. В художке завела подругу и умение преподнести себя эпатажно, на танцах приобрела фотогеничность и умение красиво сидеть в углу, а кружок древнегреческой поэзии наделил ее умением лепить к месту цитаты древнегреческих философов. Отец называл это «с миру по нитке».

Он ушёл, когда ей было тринадцать к даме вроде неё самой – лишенной слуха, умело упоминающей прочитанные книжки и явно умеющей готовить. К тому же у неё не было разочаровывающих детей.

Иногда он всплывал на горизонте, чтобы дать ей стольник и похвалить стильное пальто. К тому моменту, как она окончила психфак, он выглядел потрепанным и усталым. Жаловался на вторую супругу, на те самые качества, к которым ушёл девять лет назад. Иногда осторожно спрашивал о матери и по-детски радовался, узнав, что она все ещё не вышла замуж. В его понимании он выиграл. Она смотрела и боролась с тошнотой.

Красотой она не блистала. Детское одухотворенное лицо к старшим классам приобрело черты бледной барышни, работающей белым фоном при более яркой подруге. Русые, с осенней рыжиной волосы неопределенного тона, светлые, едва заметные брови, ресницы, пропадающие при неудачном ракурсе, веснушки, в плохие дни оттеняющие лицо нездоровой желтизной. Она быстро поняла свои минусы.

И плюсы.

Хороший вкус, хороший макияж, благородный крой и дорогая обувь подняли ее на олимп интересных женщин. Она заводила знакомства, заводила романы, весело кутила по выходным в регулярно обновляющихся компаниях, и благодаря умению к месту цитировать поэтов, имела репутацию остроумной красавицы.

А после возвращалась в свою потрепанную двушку, снимая с себя вместе с платьем и макияжем маску прекрасной незнакомки. Становилась отвергнутым гадким утёнком, который никогда не переродится в лебедя. Она была счастлива только в своей старой детской наедине с книгами и наукой. Самоутверждение превращалось в обузу. Но рядом была мама и жить было можно. Были силы лгать. С ее смертью все закончилось. Действительно все.

Она тупо смотрела на квадрат земли, куда криво прилепили крест, и не понимала, зачем все это было. Зачем она живет, если в любой момент сама окажется в такой могиле по соседству? Необычайный талант, красавица, которой нет равных, алкаш, который опохмеляется у пивной, посредственность, старик и ребёнок – все сделались равны. После смерти наступал долгожданный коммунизм, про который они в детстве орали лагерные песни. Каждому по квадрату земли и пучок тонконогих гвоздик в дни поминовения.

Но она привыкла держаться и исправно функционировала. Ходила на работу, потом домой. Что-то ела, что-то носила, что-то говорила на собраниях, устало улыбалась, когда при ней шутили.

И она не знала в какой момент открыла глаза в теле по имена Ясмин, владелица которого, должно быть, бежала в своё собственное небытие.

Проснулась от боли. Кто-кто без всякой нежности отвешивал ей пощечины.

– Хватит, – простонала она, чувствуя, как горят щеки.

Голова казалась чужой и тяжёлой, она попыталась приподняться, но не смогла. С трудом разлепила словно налитые свинцом веки и увидела Слугу.

– Зачем ты разбудил меня, Абаль, – шепнула она. – Я не досмотрела свой сон, а он был очень важным.

– Ты не приходила в себя слишком долго, и я не смог ждать. Ты дышала совсем тихо.

Абаль навис над ней, и Ясмин впервые увидела его волосы распущенными. Они облепили его мягкой чёрной волной, и весь он целиком казался темным и едва уловимым на фоне ночного неба.

– Уже ночь? – не смогла она скрыть изумления. – Но ведь было совсем ещё утро! Мы вошли в долину, полную тёплых камней, едва минуло первое утреннее двоечасие.

– Тише, разбудишь Верна с Хрисанфом. Они изрядно утомились, особенно Хрисанф, когда пытались разбудить тебя. Ты спала шесть двоечасий, а твой пульс упал до сорока шести ударов в минуту. Верн все время держал тебя за руку и все время считал.

– Я же просто спала, – неверяще возразила Ясмин.

В темноте она почти не видела его лицо, ловила его движения скорее адаптивной памятью, чем зрением.

– Значит, не просто, – сказал Абаль.

Он сказал это очень веско, и Ясмин не нашлась, что возразить. Только обнимала взглядом белый контур его лица, темный дым растрепанных волос. Она вдруг поняла, почему видит его таким – ее голова лежала у него на коленях, и Абаль осторожно трогал пальцами ее щеки.

Отлупил, а теперь жалеет, подумала она. Фыркнула.

– Ты меня любишь? – спросил Абаль.

Сначала бьет, потом требует любви. Определённо, это самая странная ночь в ее жизни.

Ясмин сначала растерялась, а после ощутила настоятельную потребность ответить.

– Вряд ли, – сказала она, и ее голос звучал совсем тонко и тихо. – Я не очень люблю людей, которые хотят меня убить, но в постель бы затащила.

Абаль затрясся, отдельные пряди скользнули с плеч и защекотали ее лицо. Ясмин не сразу поняла, что тот смеётся, а когда поняла, засмеялась тоже. Она смеялась и смеялась, пока не почувствовала слёзы на своих щеках. Ей одновременно хотелось вернуться в свой сон, где осталась ее мать, и провести эту ночь с Абалем, который так нежно баюкал ее голову на своих коленях.

Абаль, оставшийся во вчерашнем дне, ласковый, как затаившийся кот и ядовитый, как змея, вызывал у неё ужас и страсть. Этот – незнакомый и нежный, который не в силах дождаться утра, чтобы проверить дыхание – ей очень понравился.

– Если мы узнаём друг друга получше, ты будешь хотеть не только этого?

Не только этого?

Ах, да. Она же угрожала затащить его в постель…

– Я не знаю, – сказала она честно и снова ощутила потребность пояснить свой словно бы отказ. – Такие вещи должны происходить в мелодрамах, где тебя сначала душат, а потом поливают слезами и клянутся в любви. Я бы предпочла что-нибудь простое. Цветочек или прогулки по саду, или смотреть кино до ночи.

Они попыталась вспомнить что-то ещё из шаблонов свидания, про которые ей трындели коллеги, но голова была пустой и легкой, как воздушный шар.

– Ты очень странная, – после некоторого молчания сказал Абаль. – Быть может, ты заболела?

Он тронул ее лоб и тихо цокнул языком.

– Кажется, действительно температура. Завтра ты придешь в себя и предложишь на первом свидании отделать меня кнутом, на втором отдать своё оружие, а на третьем принести голову невесты.

Боги. Зачем ей голова его невесты? Ясмин попыталась встроиться в логику этого мира, чтобы понять смысл кровавой жертвы от любовника, но не смогла. Наверное, она действительно была слишком другой. Странной, как сказал Абаль.

– Я хочу спать, – без особой вины сказала она. – Я должна.

Кажется, Абаль ответил ей. Но она уже не услышала.

На этот раз она сидела в темной узкой комнате, которая до заворота кишок напоминала допросную. Она провела в такой половину своей карьеры. Ее фишкой было предлагать будущим заключённым кофе и спрашивать о самочувствии. Мол, как ваше ничего?

Однажды у нее в подопечных был такой чудный мистер по кличке «Англичанин» – всегда в смокинге, при бабле и в лакированных ботинках. Лощённый и самодовольный, как кинозвезда после первого успеха. Успех в его жизни был только один, что он сам и признавал, без всякого пиелита. Успеху было тридцать пять, полгода из которых он провел в жизни Англичанина в качестве его якобы подружки. Все друзья уверяли, что она расчётливая стерва и умерла от интоксикации. Типа, переизбыток яда в организме. А когда им совали под нос протокол вскрытия, где причиной была указана асфиксия – не верили. Англичанин был обаятельным. Обаятельнее протокола.

И был немного похож на Верна.

Тогда ее звали Амина, что было просто издевательством. Жаркое восточное имя не шло ее блеклой внешности, и Англичанин с удовольствием рассуждал на эту тему. Все что она могла сказать в первые дни допроса – он просто тащился от самого себя. Доказательств нет, людей, обвиняющих его, тоже нет, а подружка была стервой, мало ли кто ее… Он запорол трех психологов, первую и вовсе довёл до слез. Ясмин – Амина – держалась на чистой воле.

Сергей Владимирович – в миру просто Серый – хотел его посадить. Буквально голубая мечта. А Альбина Петровна подвести к экстрадиции обратно в США, где он так насолил, что асфиксия светила ему самому. Та ещё мечта. Амине было плевать, что они ей нашептывали. Она сидела с Англичанином до ночи, расспрашивая о его жизни. Кем была его мать (цветовод, одна из лучших, постоянно на выставках и в разъездах), отец (чтоб он сдох, скотина), сестра (хорошая, но дура редкая, в детстве он зашивал ей колготки). Они жили бедно, как все в Блетчли, но с голоду не умирали. Просто бедно. В шестнадцать он свалил в Нью-Йорк. Наверное, думал там его ждёт слава.

Амина, как опытный терпеливый рыболов, удила в темноте его душе, грамотно подсекая и давая правильную наживку. Она не хотела его посадить и не собиралась убивать.

Она хотела его наказать.

Чтобы он почувствовал то, что однажды почувствовала его жертва, ощутив его руки на своём горле. Англичанин был весел и циничен только пока не видел в ней человека. Работой Амины была заставить его увидеть.

Она хорошо делала свою работу.

– Расскажите про сестру немного подробнее. Что она ест на завтрак?

– Тебе зачем, дура? Ну… яйца.

– Хорошо. Я тоже беру на завтрак яйца.

Она улыбалась, представляя себе светловолосую девчонку (она видела ее мельком около здания тюрьмы), которая как все нормальные люди ест яичницу. Самым странным в ней была внешность – такая же блеклая, как у самой Амины. Ни малейшего сходства с братом.

– Чем увлекается? Послушай, психолог ты там или кто, ничем она не увлекается, ясно? Ищет парня побогаче.

– Нашла? – с живым интересом уточнила Амина.

– Пазлами, – после продолжительного молчания ответил Англичанин. – Я доставал ей несколько раз такие… Сложные, в общем.

– Здорово, – восхитилась Амина. – Я тоже люблю пазлы. И вы знаете, что Малика тоже увлекалась пазлами?

– Кто это? – удивился Англичанин, потом вспомнил. – А, Малик… Не знал. Она никогда не доставала при мне пазлы. Она все больше по бижутерии.

Это был очень тонкий момент. Очень важный. Он расслабился и упоминание подруги больше не вызывало у него приступ гнева.

– Почему?

– Да что почему?

– Почему не доставала пазлы? Их не было в доме? Она увлеклась чем-то другим?

– Опять ты за свое. Ждёшь, что я признаюсь, как задушил ее, что ли… На меня целая адвокатская контора работает, так что не жди, дуреха.

– В мыслях не было, – искренне ответила Амина. – Я просто хочу понять, почему Малика, которая зарабатывала на жизнь рисованием и печатью пазлов вдруг резко потеряла к ним интерес.

Конечно, она знала ответ. В доме не было пазлов. Кистей. Красок. А из дома она не выходила. У неё не было интернета, книг и красивой одежды, она полгода не делала маникюр и потеряла семь килограммов. В конце концов Англичанин завёл подружку вовсе не для того, чтобы она куда-то там ходила и чем-нибудь увлекалась.

Ясмин огляделась. Она больше не чувствовала себя Аминой, и не очень понимала, зачем сон перенёс ее в эту комнату. Англичанин давно мёртв. Кажется, следующая подружка не стала дожидаться, когда ее задушат. Ну или, что вернее, он просто снова куда-то вляпался. Обычное дело при такой-то вспыльчивости.

Ясмин оглядела пустые стены, а когда обернулась, ей в лицо светила круговая лампа. Она сама заняла ее у знакомого фотографа, потому что в допросной остался только общий свет.

За другим концом стола кто-то сидел, и ей ничего не оставалось, как сесть напротив. Свет бил в лицо, и Ясмин не могла разглядеть кто это.

– Ты выполнила своё обещание, Амина, – сказал знакомый голос.

Теперь она слышала его отчётливо и без помех. Этот звонкий насмешливый голос вызывал протест – она уже привыкла быть Ясмин. Амина – это кто-то другой. Какой-то просроченный человек, оставшийся в страшном майском дне две тысячи двадцатого года.

– Я прошла испытания, – она с трудом заставила себя произнести эти слова.

– Чудесно, – голос радостно засмеялся.

Но это был неприятный смех. Смех человека, которому удалось провернуть аферу и остаться безнаказанным.

– Почему ты не прошла их сама? – спросила Ясмин. – Я была тобой, когда проходил Суд, и не солгала ни словом, ни делом.

– Разумеется, ты не была мной, Амина, – тепло напомнил голос. – Ты – это ты, я – это я.

Ясмин ворочалась внутри своего окаменевшего, скованного отвратительным сном тела. Она больше не была Аминой. Свет слепил глаза.

– Я вернусь домой? – пересохшими губами спросила она.

– Ты получишь плату, – жестко сказала Ясмин.

Стало как-то сразу и резко понятно, что это она сидит напротив и допрашивает ее, как преступника.

– Не помню…

Не помню, какое желание я хотела исполнить настолько, что жарюсь под круговой лампой в собственном сознании.

– Видимо, переход из твоего мира в этот оказался слишком болезненным. Твой разум отключил твои воспоминания для адекватной адаптации.

Теперь голос у настоящей Ясмин был озабоченный и напряженный.

– Ты оказалась сильнее, чем я полагала. Но ты выполнила договор, поэтому пройди Долину и получи свою награду.

Свет выключился, и Ясмин проснулась.

Открыла глаза и несколько минут тупо смотрела на тусклый песочный бархан, вставший прямо перед ее носом. Песок?

Она резко поднялась и тут же шатнулась вбок, осела на что-то тёплое и живое. Опустила взгляд и поняла, что всю эту ночь так и лежала на коленях у Абаля. Но это ее это не нервировало. Ее нервировало кое-что другое.

– Ты притащил меня обратно в пустыню, – зашипела она едва ли не по-кошачьи.

Рядом проснулся и завозился в песке Верн.

– Ты очнулась, мастер!

Он вскочил и в два шага схватил ее за плечи. Выглядел он отвратительно бодро для человека, умирающего от депрессии. Просто энергоджайзер.