Текст книги "Злодейка и палач (СИ)"

Автор книги: Екатерина Панова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Ясмин промчалась бегом по знакомо-незнакомому дому, выскочила в сад и остановилась, как вкопанная.

Ее детские воспоминания вставали перед глазами и тут же гибли. Это был совсем другой сад. Другой дом. Некогда разделённый на три крыла, как детская вертушка, с сетью внутренних садов, веранд и беседок, теперь он превратился в маленький городок. Яркий и небольшой, словно игрушечный, он лежал в низине сада под ее взглядом. Картонные далекие фигурки людей непрерывно двигались вдоль маленьких полей, садов и ухоженных, одомашненных перелесков, пылала мандариновая роща, горел красным огнём бересклет, опоясывающий сады живой изгородью. Соломенные крыши маленьких домов перемежались деревянными и глиняными постройками. Имея интеллектуальное превосходство, Чернотайя физически проживала примитивный шестнадцатый век, с поправкой на химико-биологический уклон развития этого мира. Натуральное хозяйство, фермерство, животноводство и ткацкие работы. Разве что удобства теперь находились в доме, а огонь и тепло давала многозарядная солнечная батарея.

Откуда здесь все эти люди?

Кто они?

В Чернотайе остался лишь тотем Бересклета и два его ближайших рода-союзника, должные тихо доживать свой век, коли им повезет выжить. А вместо через полтора десятка лет она находит здесь едва ли не целый город. Это как же надо размножаться, чтобы так размножиться?

– Мы назвали его Астрой, – хрипло сказал женский голос.

Ясмин обернулась и увидела Мирту. Тёмные глаза безрадостно смотрели вниз, где весело бежала жизнь.

– Там живут такие, как я, – объяснила Мирта. – Мы приходим в главное поместье к главе Астеру и мастеру Гербе, но они принимают не всех. Работы очень много, а мы пока ещё не приспособились.

– Как ты стала такой? – глухо спросила Ясмин.

Когда-то – теперь можно сказать, в другой жизни – она мечтала о чем-то большем, чем теоретические выкладки в научных сообществах. Наука нуждалась в новых смелых экспериментах. А теперь что-то большее стояло перед ней, и Ясмин не чувствовала ничего кроме ужаса и стыда. Человек, в которого посадили растение. Как она, боже милостивый, ходит?

– Вы не жалейте меня, мастер, – усмехнулась Мирта. – Я совсем не жертва, я продукт собственной вседозволенности. Подсаживала человеческие клетки в ясень, вот и подзаразилась. Я даже думала, что умерла, а денька через три откопалась. Слышали бы вы, как они тут орали. Молодая госпожа в обморок ударилась.

– И сколько вас? – с содроганием спросила Ясмин.

Бросила взгляд в долину, кипящую жизнерадостной вечнозелёной жизнью. Цветные ткани весело перемещались по проложенным тропкам и дорожкам, копошились в полях, собирались кучками и до сада долетал лишь неразличимый гомон. Но если бы Ясмин вслушалась, то услышала бы отдельные голоса – смеющиеся, веселые, печальные, усталые…

– Много. Нас куда больше, чем хотели бы мы сами. Здесь есть и парочка ваш собственных жертв, мастер. Вы освобождаете на операции место для дополнительного багажа, жертвуете ненужным человеком, а он не всегда и умирает. Говоря по правде, он никогда не умирает, но вот сохранить сознание и привести себя в относительно человеческий вид может не каждый. И не всегда.

Мирта усмехнулась, внимательно отслеживая ее реакцию. Лицо Ясмин совершенно окаменело. Прошлое, к которому она даже не имела отношения, находило ее везде.

Зато стало понятно, что случилось с погибшей Ли. Она правильно выжила. Вряд ли по собственному желанию, но она шла за ней, ориентировалась на знакомое лицо/запах/цвет. Возможно, и человеческий облик она приняла, лишь когда Ясмин грозила опасность.

– Думаю, исследователей, когда-то примкнувших к эксперименту, здесь куда больше, – дипломатично улыбнулась Ясмин.

Она больше не хотела здесь находиться. Не могла.

Этот душный, ставший незнакомым сад, вишни, росшие вдоль обрыва давно срублены, и окно воздуха падает в эту страшную низину. На человеческие аллели, срощенные с растительной днк. Какой будет эта страшная новая раса, созданная любопытными человеческими руками?

– Я должна идти, – сказала она замолчавшей Мирте. – Но совершенно не представляю куда.

– Я покажу, – Мирта хрипло откашлялась.

Грот был расположен под водопадом в старой южной части сада, но у этого незнакомого Ясмин сада не было никакой южной части. Было только чёрное кружево ограды над обрывом, падающим в живую низину.

– Мы перенесли его в западную часть, пойдемте, мастер.

Ясмин автоматически двинулась за Миртой. Как можно перенести целый грот? С водопадом! Быть может, у них в семье завёлся Гарри Поттер, пока ее не было дома? Она же завелась. Мол, вингардиум левиоса, и водопад теперь будет на западе, потому что это удобно.

Ясмин вздохнула и двинулась по каменистой дорожке за Миртой. Здесь и впрямь росли те самые дубы, про которые ей рассказывала истинная Ясмин. Они не пели, не танцевали и не разговаривали, и с ними было приятно иметь дело. Под ними цвели мышиный лук и барвинок, и проглядывали редкие шляпки поддубника. И с ними тоже все было в порядке.

Грот вырос перед глазами внезапно, хотя шум водопада, Ясмин слышала ещё в саду. Они давно вышли за пределы домашнего сада и спустились по бывшей звериной тропе в лес. Если бы она обернулись, то увидела бы самый угол дома, просвечивающий белой кладкой сквозь разноцветный вьюн и персиковые деревья, закрывшие зелёной гривой калитку.

Водопад ломился в высоты в два десятка метров, разбиваясь блестящей пеной о зеркало лесного озера, а к гроту шла боковая тропа.

– Там, – сказала Мирта.

Ясмин обогнула ее и побежала к гроту. После сбавила темп и почти остановилась. К решетке из сталактитов она подошла осторожно, как по льду. Пахло тленом, сыростью и кровью.

Почему-то первым она увидела Верна. Белое пятно рубашки притягивало взгляд. Он сидел в самой глубине и вертел в руках соломину. Хрисанфа она нашла только потому, что приглядывалась к Верну – оказалось он сидел едва ли не вплотную и копался в своём рюкзаке.

– Привет, мой маленький лживый мастер, – тихо сказала темнота. Так близко, что она почти ощутила его голос щекой.

Абаль стоял вплотную к сталактитовой решетке, с которой срывались капли воды и смотрел в упор. Сердце, как дрессированное, тут же заколотилось в грудную клетку. Реакция на его голос, на его взгляд.

Хотя нормальное сердце сказало бы бежать хозяйке быстро, потому что взгляд был ледяным, а голос неприятным.

– Абаль, – она протянула к нему руку, а после, наконец, увидела.

Бледность, переходящая в синеву, мокрое от воды и порванное платье. У него не было кисти правой руки.

Это от него пахло кровью. Вместо того, чтобы коснуться Абаля, она поднесла руку к собственному горлу в попытке удержать всхлип.

– А мы тута, Миночка, отлично устроились. Прямочки на сырых камнях. Так что если ты беспокоишься на наше здоровьишко, то не стоит того. Спим мы хорошо, бактерий нами кормят, мох на полу постелен, опять же…

Хрисанф подошёл вплотную и почти загородил Абаля. Усмешка на его лице смотрелась чужеродно и страшно, как если бы ей улыбнулся медведь или тигр. Сразу вспоминалось, что он не столько деревенский увалень, сколько им притворяется.

Верн не подошёл. Отвернулся.

– Я сейчас открою, – слабым голосом сказала Ясмин.

Взгляд намертво приклеился к руке Абаля. Это ведь из-за неё? Из-за песочной лилии? Если бы она сказала правду в пустыне, если бы не искала помощи у Абаля, если бы могла разбудить Ласку…

Но это его решение, тут же сказал голос разума. Он спас тебя, потому что сам этого захотел. Вот так выглядит правда для инфантилов. Все сами за все отвечают, а ты цветочек. Ты вовсе не цеплялась за его силу, не флиртовала с ним, не давала понять, что он тебе нравится.

Ясмин думала об этом, и ее правда становилась кривдой. Уж очень криво она лежала на поверхности. Она молча подошла к боковой кованной дверке и уже отработанным движением толкнула пространство.

Дверь рухнула вместе со стеной. И с половиной пещерного потолка. Вода ливанула внутрь, и Верн, изображавший обиженную барышню на пикнике, выскочил первым и с воплями. Она сосредоточилась и снова скомкала воздух в ладонь, намереваясь не то остановить воду, не то выместить гнев на гроте.

– Перестань!

Голос матери остановил ее. Ясмин медленно обернулась и опустила руки.

– Выпусти их, мама, – сказала она медленно. – Они заперты водой.

– Мирта, – мама обернулась к так и не ушедшей ясеневой девушке и бросила ей связку ключей. – Отопри второй вход.

Мирта полезла по раскиданным камнях куда-то вверх, а мама взяла Ясмин за руки.

– Ну почему ты не пришла ко мне, зачем нужно было так горячиться? Астер ненавидит Варду, а грот накрыт антимагическим шалфеем, забирающим силу, хотя бы одну ночь, но все оставались живы.

Она сосредоточенно смотрела на маму и верила ей. И когда вернулась Мирта, за которой спускались Хрисанф и Абаль, тут же рванула к последнему. Осторожно взяла его за другую руку и подвела к матери.

– Мама, посмотри, ты можешь сделать что-нибудь? – Ясмин осторожно потянула Абаля за правый рукав.

– Да, доченька, – страшным шепотом передразнил ее Верн. – Сейчас схожу за тесаком и отрублю по горло.

Он стоял сзади и почти впритык. Улыбка на лице матери застыла, и Ясмин испугалась, что та услышала идиотскую шутку Верна. Воистину, у парня отчаянный талант делать врагов из ничего.

– Можно? – спросила она. – Это Абаль, он дважды спасал мне жизнь, и я просто не могу…

Ее голос звучал умоляюще.

Ее добрая мама стояла, смотрела на неё и ничего не делала. Она просто молчала. Молчал Абаль.

– Представься мне полностью, мальчик, – потребовала мама.

Почему-то голос у неё стал таким же скрипучим, как у Мирты. Глаза заледенели, как зимнее озеро.

– Абаль из тотема Спиреи, первый сын, – глухо представился Абаль.

Что-то вспыхнуло в голове у Ясмин и рассыпалось, прежде чем она успела поймать это чувство. Что-то из той части памяти, которую так тщательно прятала от неё истинная Ясмин.

Вместо этого она почувствовала железную хватку Верна на собственной талии. Когда он шутил, она почти не чувствовала его прикосновения, но сейчас он сжал ее слишком сильно. Что-то происходило.

Что-то очень важное и всем понятное, но скрытое от неё. Очень тесно связанное с тем, что они прошли четыре испытания и оказались у дома Бересклета, когда-то запертого в Чернотайе. Должного давно уже умереть.

– Попроси меня о помощи сам, – сказала мама и улыбнулась. Эту тонкую улыбку можно было снять, как серп, и резать им каменный грот, словно свадебный торт в ресторане.

Абаль промолчал. Только посмотрел на Ясмин самыми темными на свете глазами.

– Попроси, – сказала она. – Мама может помочь.

Абаль даже не стал делать вид, что колеблется, только дернул левым плечом, потому что правое промокло от крови.

– Помоги мне, мастер Гербе.

Мать несколько секунд цепко изучала его лицо, а после кивнула:

– Я помогу тебе, Абаль, сын Примула.

В голове Ясмин разросся бесшумный взрыв. Разрозненные, раскиданные приманкой по всему подсознанию пазлы памяти со скрипом выстраивали страшную схему. Сначала эйфорический смех– ей прислуживал сын Примула, ха-ха. Как он вообще оказался в роли слуги? После страх. Когда она вернётся, Примул любезно вынет из неё кишки и намотает на замечательный шест своего сына…

Они двинулись почему-то не к дому, а в лес.

– Перенесла туда лабораторию, – пояснила мама.

Она взяла Ясмин за руку, и та мгновенно перестала думать. Зачем? Какая разница? Ее мама была рядом, все прочие вещи не имели значения. Каким-то странным образом, она чувствовала, что ей нужно торопиться. Взять так много времени с матерью, сколько это возможно.

Абаль был важен. Но не настолько важен.

– Боишься, что-нибудь взорвется? – спросила она у матери.

Та кивнула.

– Помнишь, как взорвался торт на Рождение Эшли?

Рвануло знатно. Около матери тогда собралось шесть человек детей и каждый хотел что-то своё. Айрис любила безе, и чтобы из крема что-нибудь выпрыгивало, Мечтатель кисленькое и сюрприз, сама Ясмин хотела, чтобы из торта что-нибудь непременно росло и расцветало прямо на глазах… Торт неотвратимо превращался из вкусного в экспериментальный. Во всяком случае, мама предлагала проверить съедобность на собаке. В том смысле, что на Эшли.

Залу они сутки отмывали. Даже в коридор немного вылетело.

– Я с тех и сладкое ни разу не ела, – сказала Ясмин. – В Варде несладкие сладости.

Лаборатория оказалось неожиданно большой и светлой. Вход вёл внутрь земляного холма вниз, после несколькими пролетами вверх, и расцветал высоким бутоном светлой залы, окружённой стрельчатыми окнами. Должно быть на рассвете здесь волшебно красиво.

В стеклянной крупной колбе, шириной с аквариум, она увидела свои люфтоцветы, и со стыдом поняла, что просто забыла о них.

– Они… – начала она, но мама ее перебила:

– Позже. Сначала я осмотрю руку.

Едва они вошли, мама сразу же подвела Абаля к одной из длинных кушеток и строго сказала:

– Раздевайся, мальчик.

Мальчик пошёл красными пятнами, но спорить не стал. Расстегнул верхнюю застежку платья, а после повернулся к застрявшей в дверях троице.

– Я хочу, чтобы ты ушла, Ясмин, – сказал он.

Несмотря на очевидные физические признаки смущения, его лицо по-прежнему давало так мало информации, насколько это было возможно. А едва Ясмин молча развернулась к двери, добавил: – И вы двое проваливайте.

Абаль перестал соблюдать всякую видимость вежливости. Он – сын Примула, а они – все остальные.

– Мастер Гербе, – язвительно попросил Верн. – Заодно и голову ему проверьте. Ему папенькин венец на виски давит.

Хрисанф без рассуждений выдернул его из двери, как редис из грядки.

Глава 21

– Глупо ждать в саду, я проведу вас в дом. Его так перестроили, что, думаю, мы найдём пару-тройку гостевых комнат. Да и отобедать вам не помешает.

Ясмин повела их от леса к дому, но недалеко ушла. Верн без всякого стеснения взял ее за руку сквозь рукав под недовольным взглядом Хрисанфа и сказал:

– Ты объяснить нам ничего не хочешь?

Держал он ее крепко, но не больно, и Хрисанф никак не мог определиться, стоит ли начинать конфликт. Ясмин осторожно качнула головой в ответ на его взгляд. Мол, пока нет.

– Мы попали в погодную петлю, – осторожно сказала она. – Сколько бы мы не ждали в Чаровницах солнца, оно бы никогда не пришло. Мы вышли из этой петли только через эти испытания, и этот сад – единственное место в Чернотайе, которое находятся в такой же петле, только солнечной. Здесь метка напьётся силы всего за неделю.

Ясмин причудливо мешала правду с ложью, но только потому, что и сама не знала всю правду. Правда была не то, чтобы неприглядна, скорее слишком откровенна. Слишком обнажала слабости самой Ясмин.

– Ты лжёшь, – тяжело сказал Хрисанф.

На миг из его речи исчезли все уменьшительно-ласкательные. Стало понятно, насколько далеко он на самом деле отстоит от образа деревенского Иванушки, которым прикидывался в ведомстве.

Ясмин заколебалась, но причин покрывать слабости давно умершей хозяйки тела больше не было. И ей не хотелось разрушать и без того крайне хрупкие отношения с напарниками. Она знает не всю правду, но ту, что знает, может сказать.

Она попыталась сформулировать разбегающиеся факты и вдруг как-то сразу все поняла. Рассыпающиеся неудобной формы факты сложились в когда-то изобретённую той, другой Ясмин ловушку, из которой нет выхода никому из них.

Ее накрыл хтонический ужас. В голове, как когда-то во сне, звучали слова клятвы, данной главе Бересклета. Теперь она понимала, почему Ясмин не могла пройти четвёртое испытание. Нельзя солгать пустыне, а клятва сидит шипастой розой в груди, тянет кровь, тянет силы.

Она дикими глазами смотрела на веселого Верна, сшибающего тонким прутом алые барвинки, Хрисанфа, с тревогой на неё поглядывавшего. Вспомнила Абаля, напряженного и готового к бою, словно он в окружении саблезубых тигров. Впрочем, скорее всего, это было действительно так. Она привела его к эшафоту. На плаху рода Бересклета, свергнутого родом Спиреи.

– Я дала клятву главе тотема Бересклета. Мне было десять, и я очень хотела стать законной дочерью тотема, а клятва не требовала ничего особенно сложного, как мне тогда казалось. Вернуться с меткой и привести любого человека из рода нынешнего Примула, но желательного прямого потомка.

Вот только она, когда кокетничала с Абалем, когда тащила их через четыре поля приказа, когда билась с песочными лилиями, даже не подозревала, что он сын Примула. Зато делалось ясным, почему Ясмин не могла пройти пустыню. Вряд ли она могла бы сказать, что не замышляла ничего дурного.

Скорее всего, изначально она собиралась убить Абаля, как это описывал Хрисанф – тем вакуумным взрывом, но что-то пошло не так. Переоценила свои силы. Недооценила силы Абаля. Или просто не смогла убить любимого человека.

В груди откликнулось невыносимым огнём. Но на этот раз в ее сознании не было Ясмин, и не осталось никакой возможности солгать себе. Это были ее собственные чувства. Как когда-то другая Ясмин, и она повелась на его улыбку, на чёрный миндаль глаз.

Эта мысль вдруг сделала ее слабой. Мягкой и отупевшей. Ровно такой, какой она боялась стать всю жизнь. Ее мать сломала карьеру из-за любви, оставив институт, кафедру и все наработки бывшему мужу. Англичанин, который попался на слабости к своей сестре. Ее собственный отец, мнивший себя умнее прочих. Встречавшийся с ней, только чтобы узнать, как поживает бывшая.

– Как ты прошла пустыню? – спросил Хрисанф.

О, Хрис, ты не представляешь. Ногами.

Допросы ей осточертели. И в той жизни, и в этой.

– Так же, как и ты, Хрис, – ответила Ясмин.

– Я не лгал, – упрямо возразил Хрисанф.

Стало понятно, что он будет рыть, пока не найдёт что-то стоящее.

– Тебя ни о чем не спрашивали, Хрис, – заметила Ясмин. – И меня спрашивали не обо всем.

– Тебя спрашивали, не замышляешь ли ты дурного, – прохладно заметил Верн.

Он все ещё держал себя в руках, к ее удивлению. Согласно собранной в голове мертвой Ясмин статистике, он уже раз двадцать должен был сорваться. Во всяком случае, он не церемонился даже с сыном Примула. Однако, она стояла перед ним, и он прекрасно себя контролировал.

– Я не замышляла, – устала сказала Ясмин. – Я дала клятву главе Астеру, но сама не желаю никому неприятностей.

К ее удивлению, Верн улыбнулся. Одной рукой он все ещё сжимал через ткань ее запястье, а второй легкомысленно помахивал прутом. Искалеченные барвинки лежали вокруг них

алым крошевом.

– Ну наконец-то, нормальная человеческая реакция, мастер, – сказал он. – После того случая с Белым деревом, ты стала похожа на замороженную лягушку, в которую подселили дух-говоритель.

Ясмин покопалась в память, пытаясь понять, о ком говорит Верн. Кукла, которая озвучивает правила этикета, традиции Варды, или социальные нормы. Популярная игрушка в стране. Наверное, Ясмин единственная, у кого такой не было.

– Все правда, Миночка, – Хрисанф успокоился и принял ее объяснения. – Ты начала разговаривать, как дух праведника. Я уж забоялся, что как вернёмся, тебя у меня заберут и канонизируют.

– Что значит, у тебя заберут? – неприятным голосом уточнил Верн.

Ясмин оказалась не в силах усвоить такое количество перемен. Мама, рука Абаля, оставленные в лаборатории люфтоцветы, неясное положение в семье, а теперь это. Ненависть Верна потихоньку превращалась в детскую ревность, и Ясмин понятия не имела, как это произошло. А Хрисанф словно не видит, знай, подливает в огонь масло.

– Как зовут твою невесту, – тут же спросила Ясмин.

Лучше сразу расставить приоритеты. Верн хмуро уставился на неё своими странными синими глазами, но ответил:

– Мальва.

С точки зрения слогового анализа, Мальва очень перекликалась с Маликой. Ясмин стало не по себе. До какого-то момента она полагала, что ее сходство с Ясмин объяснимо некой зеркальностью душ. Но в эту теорию не умещалось полная идентичность ее матери. Остальное пока отличалось, но… Сходство Верна и Англичанина было высоко. Вспыльчивость, наглость, социальная холодность, желания идти вне системы. Почти одинаковые имена невест, и, кажется, мать Верна тоже разводит цветы…

– А сестра у тебя есть? – спросила она.

– Нет, я одинокий бутон, – сказал Верн с усмешкой.

У Англичанина была сестра-пагодок и старший брат, с которым они крайне не ладили.

Возможно она просто сочиняет. Видит всякую ерунду там, где ее быть не может, но, возможно, прямо сейчас она единственный способ для Мальвы остаться в живых.

– Да… Может, ты просто торопишься со свадьбой?

Ясмин поймала непонимающий взгляд Верна и постаралась объяснить:

– Ты очень молод. В таком возрасте браки редко складываются удачно. Быть может, стоит просто…

– Сменить невесту? – с неожиданным интересом спросил Верн.

– Я не об этом!

– Сменить жениха?

– Ох, Верн, перестань, – с досадой сказала Ясмин. – Это совет от человека, который знает к чему приводит спешка. Хочешь маленькую проверку?

Стоило признать, Верн умел быть обаятельным. Ясмин смотрела в искрящиеся тёплом и светом глаза и чувствовала себя одной из фанаток принца с четвёртого уровня, которого сама же и погубила восемь лет назад.

– Хочу, – сказал Верн.

Хрисанф нахмурился:

– Ты все ещё держишь мастера за руку.

Верн медленно отпустил ее руку, но не отпустил взгляд.

Ясмин расположилась на ближайшием пригорке и спросила:

– Назови любимый цвет госпожи Мальвы, ее увлечение и распорядок свободного дня.

Верн уселся через тропинку – настолько узкую, что они едва не соприкасались коленями. А Хрисанф остался стоять, демонстративно отвернувшись к лесу.

– Ну… – Верн сосредоточенно возил прутом по тропке. – Ну… Синий. Она надевала синее платье.

Ясмин только горько вздохнула. Она за такую терапию, между прочим, деньги брала. Хотя, кого она обманывает…

Ей просто нравятся счастливые люди.

– Увлечение? – напомнила она.

– Не знаю. Цветоводство? Они все поголовно выводят розы.

Верн сразу сделался хмурым, и Ясмин поразило, как быстро он переходит от одной эмоции к другой.

– А свободные дни мало у кого совпадают. Да и чем занимается любая высокорожденная госпожа в Варде? Ест, спит до полудня, меряет украшения, гуляет по саду.

М-да. Признаться, в первые три дня в этом мире, Ясмин считала, что у Верна любовь, выше которой только звёзды. Как же. Вровень только линолеум на кухне, и это не точно.

Верн смотрел на неё и молчал, и Ясмин молчала тоже.

– Эй! Сестра!

От дома ее окликнул Мечтатель. Даже повзрослев, он все ещё казался Ясмин хорошим парнем, который действительно считает ее сестрой.

– Отец хочет тебя видеть!

– Я не одна, – крикнула в ответ Ясмин и развела руками.

– Я тебя не слышу, – тут же весело заорал Мечтатель и закрыл уши ладонями. – Здесь очень плохая слышимость.

Калох. Ее брат. Мечтатель. Напарник по детским играм. Они оба были изгоями, и память непрерывно переключала в голове кадры с их детскими приключениями в доме, который их отвергал. Было бы неверным сказать, что глава Астер не любил Ясмин – он ее игнорировал, а не любил он Мечтателя. Старший сын и будущий глава рода был откровенно слаб и вряд ли стал бы когда-нибудь мастером. Должно быть, это он видел в нем и пятнадцать лет назад, когда шпынял за каждую ошибку и требовал отличного знания всех дисциплин.

Ясмин хотелось бы верить, что он остался неплохим и спокойным человеком. Ну, может быть, немного расчётливым. Но верила она не особенно сильно. Он страшно напоминал ей когда-то лучшего друга, который был им до самого диплома.

– Позже, – крикнула она. – Я дождусь матери.

***

Матери она дожидалась до вечера.

Точнее было бы сказать, они дожидались, потому что ни Верн, ни Хрисанф даже не отсели от неё ни на дюйм. Ясмин с Хрисанфом устроились на все том же пригорке, затеяв старомодную игру в листики. Выложи листки бересклета в заданную фигурку – почти, как игра в пазлы. Раньше в неё играли все, кому не лень, а сейчас в Варде, наверное, не осталось ни единого бересклета. Все вырубили.

Верн не присоединился. Сказал:

– Детский сад, цветочные панамки.

Но без запала. У него было лицо человека, который заглянул в себя и не обрадовался увиденному. Инсайт он переживал на удивление молча, разве что хмурился.

Они так увлеклись, что Ясмин чуть было не пропустила возвращение матери. Подняла голову только когда та подошла вплотную и тронула за плечо:

– Ясмин.

Ясмин молча встала, а после, наплевав на все традиции Варды вместе взятые, обняла мать и уткнулась носом ей куда-то в висок. Варда придерживалась очень строго этикета даже среди близкой родни, а допустимость касаний четко ранжировалась, дополнялась и уж, конечно, не допускала и сотой доли той вольности, которую позволяла себе Ясмин.

Но ей было просто наплевать.

– Мастер Абаль нуждается в восстановлении, но руку мы сумели спасти. У него прекрасный магический резерв.

Ясмин покрепче прижалась к матери и попыталась понять. Когда она просила маму помочь Абалю, она с трудом представляла себе, как именно помочь. Остановить кровотечение? Закрыть кость? Что-нибудь придумать, вроде того экспериментального торта? В конце концов, у Мирты было целых четыре руки, а, значит, теоретически, это возможно.

Ведь возможно?

– Он останется на пару дней в лаборатории, ему требуется наблюдение и физический покой. Если хочешь навестить его, то сейчас лучшее время, потому что на ночь я запру его в восстанавливающую камеру.

Ясмин неохотно отстранилась. От матери пахло густой сладкой дрянью, в которую вмешивались нотки горечи.

– Ты никуда не уйдёшь? – уточнила она. – Будешь ждать меня прямо на этом месте?

Мать засмеялась. Морщинки собрались у самых глаз, хотя в вечерней полутьме она выглядела молодой и весёлой.

– Давай так, я устрою на ночлег наших дорогих гостей, а к ночи приду в твою спальню. Как тебе мой отличный план?

– План самый отличный, – тут же согласилась Ясмин.

Ей снова было восемь, и они с мамой – самые главные заговорщики в доме. Они были командой и там, в советской старой трешке, а в этом мире их навыки только возросли.

Но когда мама поманила за собой Верна и Хрисанфа, она вдруг почувствовала себя мамой-уточкой, у которой уводят утят. Оба шли за матерью, но непрестанно оборачивались на Ясмин.

По-хорошему, ей нужно было поторопиться. Идти, бежать. Найти Абаля, который сидит один в темной лаборатории, спасённый человеком, который его ненавидит. Преданный и обманутый Ясмин. Потерявший ради неё кисть руки и снова ее обретший.

Ясмин встала. После снова села на облюбованный пригорок. Ее целью было вернуться в свой мир, а теперь, когда она прошла четыре испытания и получила маму, цель не сильно изменилась. Дом – это мама. Слова-синонимы.

Абаль… Она рада, что удалось спасти его руку, она вернёт его домой, даже если мама будет против, но и только. Ясмин слишком встроилась в чужую жизнь, слишком привязалась к людям, которые были лишь попутчиками на пути к цели. Ясмин не обязана смотреть Абалю в глаза и оправдываться за чужие ошибки.

Она не обязана чувствовать то, что чувствует. И в ее силах остановить эту пытку. Только травмированные невротики считают, что любовь превыше всего или что ее, боже упаси, нельзя остановить. Можно. Конечно, ее нельзя включить или выключить, как пароварку, но можно поменять температуру. Градус. Вектор.

Ей просто-напросто нечего сказать Абалю.

Она медленно поднялась и двинулась к дому, который едва улавливался в темноте.

– А я-то наделся, что ты придёшь поплакать у меня на груди, – остановил ее ядовитый голос.

Ясмин резко обернулась и увидела, что Абаль стоит прямо перед ней. В темноте было невозможно разглядеть выражение его лица, и в фокус взгляда ловились только чёрные тени век, парабола рта, ткань волос, сливающаяся с ночью. Она сглотнула.

Чтобы техники работали нужен холодный ум, а рядом с Абалем было невозможно сосредоточиться. Эмоциями действительно можно управлять.

А химией нельзя.

– Я рада, что с тобой все в порядке, – сказала она, тщательно контролируя голос.

Вот так. В меру прохладно, в меру тепло. Совершенно посторонний человек, который просто не любит, когда кому-нибудь больно. Такой всегда уступает беременной в метро или помогает перейти старушке на зелёный. Такая… мимолетная доброта.

– Как я вижу, – с некоторым удивлением ответил Абаль. – Твоё сочувствие претерпело некоторые изменения.

Слово «сочувствие» звучало так, словно было написано на туалетной бумаге.

Ясмин напрягала зрение до легкой рези, но разглядеть руку не сумела. Поэтому просто шагнула вперёд и легонько тронула опущенный рукав. Спросила:

– Можно?

Вместо ответа Абаль просто поднял руку, и она увидела абсолютно целую кисть руки. Ни шрама, ни швов, ни стыков при сращивании, только чистая гладкая кожа. Уровень медицины этого мира был действительно высок, но вот о выращивании органов или частей тела Ясмин и слыхом не слыхивала. Она, конечно, очень смутно представляла некую технологию, способную заменить или помочь в восстановлении, но… Вот так? Ясмин тут же забыла про высокие планы, держаться от Абаля на расстоянии.

– Как это возможно? – воскликнула она. – Как такое вообще возможно!

Сжала руку сильнее:

– Больно? А так? А если…

Она совершенно беспардонно схватила его за руку и потащила к лаборатории – свет, инструментарий, отчёт об операции. На втором пролёте лестницы накрыло осознание циничности ее действий. Одна, в темноте, тащит за руку рокового красавца в помещение, где, если рассуждать отвлеченно, есть кровать. Хотя пять минут назад клялась на психоанализе Фрейда, что в два счета научит своё сердце хорошим манерам.

– Я просто посмотрю, – извиняться она не умела, да и не за что было пока.

Хотел бы вырваться, давно бы бежал с визгом к напарникам. А раз он здесь и слушает ее лепет на темной лестнице, значит, сделал этот выбор сам.

Она прошли в светлую залу, и Ясмин сразу же забыла обо всех сложностях и снова бесцеремонно потащила Абаля к кушетке. Беспардонно задирала рукав, с неверием рассматривая совершенно чистую кожу. Ни единой царапины.

Она попыталась найти на столе отчёт об операции, но там оказались только дневники наблюдений за гидропоническим садом.

– Как это возможно? – она посмотрела Абалю в лицо.

Она увидела, как сильно вымотали его последние дни. Бледность, пересохшие губы, почти потерявшие цвет, синева у самых глаз. Стыд и запоздавший ужас накрыли ее темным крылом. Она малодушно решала собственные проблемы, хотя создала куда большие другому человеку. Человеку, который дважды спасал ее жизнь.

– А как ты прошла пустыню?

Кажется, она успела забыть, что покажи Абалю мизинец, и он отхватит руку по локоть. Ясмин криво усмехнулась. Она теряет баланс. Базовое равновесие, благодаря которому она всегда была безупречна и оставалась в роли наблюдателя, а не мухи, наколотой на бумагу.

– Туше.