Текст книги "Не расстанусь с Ван Гогом"
Автор книги: Екатерина Островская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 7
Надя вернулась домой, переполненная ощущениями. Печально, конечно, что с Еленой Юрьевной такое случилось. Но пожилая дама воспринимает приближающийся конец спокойно, словно долгие годы жила ожиданием этого момента. Сегодня при расставании она шепнула Наде:
– Жизнь – самое неизлечимое заболевание, которое, как ни крути, всегда кончается смертью.
– Человек жив, пока его помнят, – сказал услышавший слова бабушки, Павел. – Примитивно звучит, но если разобраться, люди, оставившие после себя великолепные здания или картины, от которых не оторвать взгляда, или музыку, снимающую боль и усталость, бессмертны. Они будут жить вечно, даже если их имена забудут.
Теперь Надя понимала, что внук Елены Юрьевны имел право так говорить. Глядя на его картины, нельзя было оставаться спокойным. Она смотрела на созданный им морской пейзаж и видела даль, которая едва угадывалась за волнами, набегающими на берег. Может, Павел ничего не изобразил за этой дымкой, а ей, зрительнице, казалось, что где-то там, среди облаков и морской пыли, скользят бледные силуэты парусников.
– Как так получается? – спросила Надя тихо.
Но Павел не понял, о чем она говорит, пояснил с улыбкой:
– Да я и сам удивляюсь, как при такой пастозной живописи мазок выходит прозрачным. Хотя нет, знаю. Просто я мастехином писал, кистью так краску не положишь. Можно, конечно, безопасной бритвой, но у меня тогда лезвия под рукой не было.
– Бритвой? – удивилась Надя.
Впрочем, неважно, чем художник работал, важен результат. Все работы у Павла были прекрасны.
– Вы ведь еще и копии делаете? – спросила она.
А внук Елены Юрьевны, не отвечая, неожиданно задал свой вопрос:
– Может, перейдем на «ты», вы не против?
Вскоре общение стало совсем непринужденным. Павел показывал работы, объяснял, когда и где он их писал. Надя слушала внимательно, переспрашивала иногда. Вдруг вспомнила о Радецкой и подумала: как-то нехорошо интересоваться чем-то иным, рассуждать о прекрасном, отмечая, какой приятный собеседник Павел, когда Елена Юрьевна одна в больнице.
– Жаль бабушку, – произнес ее собеседник именно в тот момент, словно угадал, какая мысль возникла у Нади, – но она предвидела, точно знала, что будет именно так, что мы будем разговаривать с вами… с тобой. Здесь или в другом месте. Бабушка даже оформила на тебя дарственную и сообщила в Амстердам в музей Ван Гога, что у картины теперь другой владелец.
– Когда Елена Юрьевна это сделала?
– Полгода назад или около того. Меня не предупредила, вероятно, опасалась, что я постараюсь ее отговорить. Я узнал об этом не так давно. А во всех каталогах уже наверняка указано, что полотно принадлежит именно тебе.
– И ты не расстроился?
– Так ее же вещь. Как я могу возразить? Раз она так решила, значит, знала, что делает. К тому же я теперь полностью поддерживаю ее решение.
Слышать такие слова было чрезвычайно приятно.
Обо всем этом Надя вспоминала, когда вернулась домой. А позже, уже лежа в постели, поняла, что именно сегодня стало окончательно ясно: Холмогоров не вернется к ней никогда. И сейчас подумала об этом спокойно, словно всегда знала это.
Утром она проснулась с ощущением каких-то перемен. Словно ход времени изменился и внезапно наступила весна, но не слякотная, а самый ее разгар, когда начинает вылезать трава, по утрам светит солнце и поют птицы. Надя посмотрела на шторы и увидела за ними серые сумерки, а возле рам искрились в свете уличных фонарей разводы морозного дыхания, отчего в душе возникло легкое разочарование. Потом пришла мысль: в мире вряд ли что может измениться к лучшему так внезапно. Как и в ее собственной жизни.
Журнал «Подмостки», где она работала, умирал. Правда, умирал давно, а теперь наступила агония: почти все сотрудники разбежались, остались главный редактор, главный бухгалтер, Надя и пенсионер Ключников, совмещающий работу в трех редакциях (старичок трудился еще обозревателем в журнале «Ночная жизнь» и вахтером в «Высокой моде»). Ввиду такой занятости и потому, что занимался поиском рекламодателей, в «Подмостках» Ключников появлялся редко, а Надя была вынуждена приходить в редакцию каждый день и просиживать там до вечера. Только она не просиживала, а работала. Вот и сегодня надо подниматься и идти, хотя очень хочется поваляться в постели подольше.
Собираясь на работу, она включила телевизор, желая послушать городские новости, потом фен, чтобы высушить волосы, а потому не услышала телефонный звонок. Вернее, услышала, но подумала, что звук доносится с экрана, а когда поняла, что надрывается ее аппарат, удивилась, кто может ей звонить в такую рань. Сняла трубку с надеждой: вот сейчас раздастся голос главного редактора, который сообщит о кончине журнала и о том, что на работу можно больше не приходить. Мысль пронеслась сквозь сознание в одно мгновенье, Надя даже успела представить, как трудно будет найти новую работу.
– Ну, слава богу! – прозвучал в трубке знакомый голос, однако не шефа «Подмостков», непонятно чей. – А то я уже волноваться начал: утро, ты не снимаешь трубку, не случилось ли чего… Что ты молчишь? У тебя все в порядке?
Только после этих слов она сообразила, кто говорит, и еще больше удивилась. Саша? Почему? Зачем?
– Все в порядке, – ответила Надя, – собираюсь на работу.
– Прости, что давно не звонил. Мотаюсь по площадкам, даже дома в Москве редко бываю. Много раз хотел позвонить, но каждый раз не решался.
Хотел позвонить? А разве он не знал, что бывшая жена не желает с ним разговаривать и даже слышать о нем, мечтает его забыть? Ну, может, не сразу забыть, и если бы Саша и правда позвонил…
– Тебе что-то надо? – спросила Надя. – Извини, у меня нет времени на разговоры, и так уже на работу опаздываю.
На самом деле время было. Да и спешить в редакцию тоже нужды не имелось.
– Если честно, мне тебя не хватает, – с грустью в голосе произнес Холмогоров, – но речь не о том. У меня к тебе предложение. То есть я хочу спросить: ты не думала работу сменить? Дело в том, что одной кинопроизводящей компании срочно требуется редактор. Зарплату предлагают неплохую. Только надо срочно решать, потому что желающих много. Им нужен квалифицированный, образованный человек, а среди всех моих знакомых только ты полностью соответствуешь их требованиям.
– Спасибо, но…
– Не отказывайся сразу, подумай, – не дал договорить Саша, – подумай лучше, что тебе по душе. Я позже перезвоню, а лучше подъеду, и мы поговорим.
– Ты разве в Питере? – удивилась Надя.
– Ну да, – признался Холмогоров. – Давно хотел вернуться сюда, потому что меня с этим городом многое связывает. Лучшее время моей жизни, лучшие годы прошли здесь. И самые светлые воспоминания тоже связаны с ним, единственная девушка…
Александр помолчал. Потом вздохнул и спросил:
– Когда мне позвонить, чтобы условиться о встрече?
Надежда растерялась и сказала первое, что пришло в голову:
– Вечером.
– Тогда я подъеду, чего зря по телефону болтать. Приду, расскажу все подробно… Тогда до вечера.
Холмогоров закончил разговор, раздались гудки, а Надя продолжала стоять возле аппарата с трубкой в руке. Наконец положила ее на рычаг и опустилась в рядом стоящее кресло. Рада ли она тому, что бывший муж позвонил? А ведь когда-то вздрагивала от каждого звонка, надеясь, что это он вспомнил о ней… Но Саша не звонил. А сегодня как ни в чем не бывало объявился. Вдруг предложение работы – только повод для того, чтобы увидеться с ней и возобновить отношения? Нет, последнее вряд ли – у него наверняка кто-то есть. Но работа, новая работа, ей нужна. Даже очень нужна. А Саша? Может, Холмогоров и вправду хочет вернуться? Иначе зачем бы он стал петь дифирамбы городу, в котором у него осталось все…
Надя продолжала думать об этом и в вагоне метро, и позже, когда открывала своим ключом дверь редакции, когда просматривала материалы, подготовленные в очередной выпуск. Почти все было написано ею, и теперь она читала статьи и рецензии, не вникая в текст, словно это были чужие строки, чужие суждения, мысли незнакомого ей человека. «Театр как вид искусства не умрет никогда, потому что имеет перед кино одно преимущество – преимущество живого общения, соприкосновения с подлинной, хотя и выдуманной жизнью, которое ощущается во всем: в тембре не искаженного записью голоса актера, в скрипе кресел в зале, в запахе цветов и тепле собственных ладоней, рождающих аплодисменты. Да, у кино есть свои преимущества: из десятков дублей можно выбрать лучшие, а потом смонтировать из них фильм. В кино может быть настоящий ветер, и льющийся с неба дождь, и молния не бутафорская, а самая взаправдашняя, и крупный план имеется. Но в фильме никогда не найдется места единению зрителей и актеров, никогда не будет взглядов глаза в глаза, счастья зрителей дышать одним воздухом со своими кумирами. Нет в кино и счастья творцов – возможности выйти в последний раз на подмостки, чтобы умереть на любимой, истертой собственными подошвами сцене…» Неужели это она написала?
С Надей случилось какое-то раздвоение личности. Одна ее часть пробегала глазами строки статей, а другая размышляла совсем об ином.
Если Холмогоров не обманул и какой-то студии в самом деле требуется редактор, то она готова пойти туда. Но не потому, что работа обозревателя театральных постановок ей не нравится. Просто то, что нравилось ей, умерло само по себе. Не в ней умерло, а вообще, как скончался журнал «Подмостки», отчего попытки его реанимировать сродни попыткам сделать искусственное дыхание трупу.
Чьи-то шаги прозвучали в коридоре. Вероятно, это пришла бухгалтер – дверь ее кабинета скрипнула, потом хлопнула закрываемая форточка. И снова в редакции наступила тишина. Надя работала, читала и не понимала, зачем она это делает. Потом поняла, что изображает работу, чтобы избавиться от других мыслей, которые стучатся в ее сознании. Сегодня позвонил Холмогоров, набивающийся на встречу и придумавший мифическое предложение вакантного места. А если предложение о работе ложь, значит ли это, что он просто прощупывает почву для своего возвращения? Если бывший муж хочет вернуться, то что делать ей? В смысле, хочет ли она этого?..
Сразу после полудня появился Ключников. Пенсионер воткнул в розетку электрический чайник и достал пакет с бутербродами, от которого пахло вареной колбасой.
– Не хочешь чайку? – спросил Ключников и показал на свой сверток.
Увидев, что Надя покачала головой, задал еще один вопрос:
– Ближайший номер уже сверстан?
– Место для рекламы оставлено.
– Это хорошо, я как раз ее принес.
Коллега кинул в стакан пакетик с чаем и залил его кипятком.
– Реклама ночного клуба подойдет?
– Нам сейчас все сгодится, – ответила Надя.
– Там текст и фотографии. Они просили побольше снимков дать. Правда, на всех запечатлены стриптизерши возле шестов.
– Если снято красиво, то…
Надя замолчала, поняв, что чуть было не сказала глупость.
А Ключников усмехнулся:
– Люди, то есть мужики, собираются на голых девиц посмотреть, деньги за это платят, причем не маленькие, я полагаю. Явно они больные. Какой здоровый ночью от семьи, от жены и детей помчится на посторонних баб глазеть? А мы, стало быть, пропагандируем гадость. Так ведь?
Не дождавшись ответа, пенсионер продолжил:
– Ну, скажем, девочки зарабатывают своим телом, потому что головой не могут. И уж побольше нашего, вероятно, получают. Но почему так сложилось, что умные и порядочные живут в нищете, а те, у кого из всех достоинств только титьки большие, в шоколаде? Ты-то ладно, ты еще устроишь свою жизнь, у тебя временные трудности…
– У меня нет никаких трудностей, – возразила Надя, – я своей жизнью довольна.
Ключников посмотрел на нее и не стал спорить. Развернул пакет, в котором и в самом деле оказались бутерброды с маслом и тонко нарезанной докторской колбасой.
– Ты, может, и довольна, а вот я… Мне шестьдесят два, и что я в жизни видел? Закончил Литературный институт, и когда поступал, самым счастливым на свете человеком был. Там ведь такие люди учились! Поэт Николай Рубцов, например. Он карандашом в институтском мужском туалете написал на стене стихотворение, и годы шли, а надпись оставалась – ее студенты сохраняли, обводили постоянно. Почерк, правда, менялся, хотя строки были четкими.
– Что хоть за стихотворение? – усмехнулась Надя.
– Сейчас, – махнул рукой Ключников, – прожую только.
Он запил бутерброд чаем и продекламировал:
Когда я буду умирать,
А умирать я точно буду,
Ты загляни мне под кровать
И сдай порожнюю посуду.
– И в самом деле Рубцов написал? – не поверила Надежда.
– А то! Мы же все тогда веселыми были, счастливыми, знали, что каждого ждет слава, изданные книги, поклонники с цветами. Когда у меня вышла первая тоненькая книжечка тиражом в три тысячи экземпляров, я не ходил – летал. Думал – вот оно, признание. Появления второй ждал десять лет. Все писал, писал, сочинял стихи, работал завлитом в театре, в котором никогда не было полного зала. А зал-то был маленький, и театр был маленький, и мечты у меня тоже были маленькими – как бы на квартиру денег накопить, как бы дочку приодеть, чтобы не хуже других выглядела. А теперь вот жизнь прошла, словно и не было ее вовсе. Жена пилит постоянно, дочка истеричка, чуть что – сразу в крик, зять бездельник, внук в компьютер уткнулся в свои стрелялки. Хоть домой не возвращайся! Вот и делаю вид, что работаю.
– Но вы же работаете.
– Работаю, – согласился Ключников, – а работодатели делают вид, будто платят мне. Мой приятель по институту был поэтом, как и я, но потом в прозаики подался. Одну или две книжки издал, а после не принимают у него рукописи, и все. Так он в литературные негры подался – сочиняет теперь за одного раскрученного детективиста и живет очень неплохо. Тот даже не читает, что за него создает мой приятель. Сам писать не умеет, читать, вероятно, тоже, но богатый и популярный – как телик ни включишь, он с экрана учит всех, как жить. А приятель говорит, что сочиняет за этого, мягко говоря, писателя, не включая голову вообще: стакан примет – и за компьютер, строчить. Так в месяц по роману у него получается. Машину купил недавно иностранную, женился на женщине, которая младше моей дочки, и счастлив. Ребенок родился у него. Первый, кстати. Конечно, счастлив: ему же на вахте, как мне, не стоять, пропуска не проверять, и он не бегает в поисках рекламы для дохлого журнала…
Хлопнула входная дверь, шаги вошедшего были неторопливы, звучали уверенно.
– Главный пришел, – догадался Ключников и начал прятать бутерброды. Сам удивился своей поспешности и шепнул Наде: – Рабская привычка, словно у кого-то украл… Теперь-то уж что, раньше надо было раба по капле из себя выдавливать…
Отворилась дверь, вошел главный редактор. Обвел помещение взглядом. Наде показалось, что мужчина принюхивается.
– Зайдите ко мне, Черкашина, – произнес шеф, – обсудим, что давать в следующий номер.
Надя кивнула было и тут же сообщила:
– Я хочу уволиться, нашла себе другую работу.
Сказала и подумала, что, вероятно, зря поторопилась. Ведь Холмогоров не предложил ничего определенного. К тому же после собеседования, которое наверняка будет, ей могут отказать.
– А я заказ на размещение рекламы принес, – доложил Ключников.
Но главный даже головы не повернул в его сторону, по-прежнему обращался к Наде:
– Тогда ко мне не заходите, но две положенных недели отработайте.
Вечером Надя ждала звонка Холмогорова. Но позвонил Павел:
– Бабушку обследовали еще раз… Увы, все плохо. Как-то уж внезапно она сдала. Но держится, вида не показывает, шутила даже. Но мне сказали, что и встает она с трудом. Очень жалко, если…
– Поедем к ней прямо сейчас, – предложила Надя.
– Пусть она отдохнет: я только что оттуда. Но если хотите встретиться….
– Очень хочу! Только сейчас жду одного звонка. Дело в том, что я ухожу из журнала. То есть мне кажется, что ухожу. Предложили работу, то есть не совсем еще предложили…
Она поняла, что запуталась. К тому же, зачем много говорить о себе, когда с Еленой Юрьевной такое.
Тут раздался звонок в дверь.
– Ко мне пришли, – сообщила Надя Павлу, – я перезвоню.
Открыв дверь, она увидела Холмогорова с букетом и почему-то в солнцезащитных очках. Саша протянул ей цветы.
– Прости, что не предупредил о визите, трубка разрядилась. Я постараюсь не задержать тебя.
Надя отнесла цветы на кухню, чтобы поставить их в вазу. Повернула кран смесителя и почувствовала, как учащенно забилось сердце. Неужели она все прошедшее после развода время ждала этого момента? И даже когда поняла, что Холмогоров не вернется никогда, продолжала надеяться?
– Наивный я человек, – рассмеялся в прихожей бывший муж. – Понимаешь, ищу на полочке для обуви свои тапочки, словно…
Он не договорил. Просунул голову в дверной проем, подойдя тихо – вероятно, шел в носках, и вздохнул:
– Все на своих местах, никаких перемен.
– А ты надеялся, что все тут рухнет с твоим уходом? – ответила Надя. И удивилась спокойствию своего голоса.
Саша снял очки, и она заметила распухшую скулу.
– На съемках повредил, – объяснил Холмогоров. – Решил один трюк сам выполнить. Десять раз попробовал – все нормально, на одиннадцатый неудачно приземлился.
Она поставила цветы на стол, включила чайник и осталась стоять. Бывший муж, усевшийся было за стол, посмотрел на нее и тут же встал.
– Прости, кажется, размечтался. Я и в самом деле ненадолго, уверяю тебя.
– Могу и потерпеть, если расскажешь, что за работу мне предлагают.
Надя слушала, не перебивая, и вдруг поняла: Александр специально договорился о том, чтобы ее взяли на эту должность. Вероятно, долго уламывать работодателей ему не пришлось, она же хорошо знает и Решетова, и уж тем более Васю Горелова, который подкатывал к ней когда-то. Не стоит, конечно, говорить об этом Холмогорову. Хотя почему не стоит? Ведь тот не муж ей теперь.
– Рудольф хочет поскорее встретиться с тобой, чтобы обо всем договориться, – завершил свою речь Саша.
– Мне надо отработать две недели.
– Одно другому не мешает.
– Тогда на следующей неделе в любой день.
Холмогоров не стал спорить. Допил чай, а потом, отодвинув пустую чашку, произнес, как бы размышляя:
– Тогда я пока в Москву смотаюсь на денек. Соберу кое-какие вещи и вернусь на машине. А то я свой «Рендж» во дворе оставил. Поехал сюда просто оттого, что невыносимо было там одному…
– Так ли?
Она сказала это и пожалела: еще подумает, что бывшая жена интересуется его личной жизнью.
– Представь себе, живу один. Пока не встретил никого, да и времени нет заниматься поисками. Если честно, даже желания нет. И потом, если смотрю на кого-то – просто смотрю, без всякой мысли, – всегда сравниваю с тобой. Сравнение всегда оказывается не в пользу других. – Холмогоров поднялся: – Хотелось бы посидеть еще, но вижу, что ты не в настроении разговаривать со мной. Понимаю тебя и виню только себя за ту глупость.
– Я все забыла, – солгала Надя. – А настроение у меня плохое, потому что один очень хороший человек сейчас в больнице и ему уже вряд ли кто-то сможет помочь.
– Печально, – посочувствовал Саша.
Затем вышел в прихожую, наклонился, чтобы взять свои ботинки, но передумал:
– Можно, хоть в гостиную загляну? Чтобы просто как бы заглянуть в прошлое… Хочется освежить в памяти то, что дает мне силы преодолевать неприятности и трудности.
Не дожидаясь ответа, он вошел в комнату и вдохнул глубоко.
– Все тот же аромат книжной пыли и еще чего-то сладостного, чего мне сейчас так недостает!
Она прошла следом и наблюдала, как Холмогоров осматривает мебель, фотографии на стенах.
– Здесь когда-то висел мой портрет, – вспомнил Саша. – Но, вижу, ты от него избавилась. И правильно сделала.
– Подарила одной знакомой.
– Хм, теперь на том месте копия картины Гогена…
– Ван Гога, – поправила Надя.
– Ну да, я оговорился. Конечно же, Ван Гога. «Любители картошки», кажется. Мрачная вещь, но все равно моя рожа так эту стену не украшала.
Холмогоров ушел. Надя решила помыть чашки и вдруг поняла: Саше вовсе не хотелось уходить отсюда. Он намекал, практически открыто признался в совершенной когда-то глупости. А она сделала вид, будто не поняла, чего бывший муж хочет. Хотя стоп, ведь и в самом деле не поняла. Только хочется ли ей, чтобы Саша вернулся? Слов о том, что тот невольно всех сравнивает с ней, явно недостаточно… Но недостаточно не только этих слов.
Кстати! Между прочим, теперь и у нее есть с кем сравнивать. Тогда стоит ли ждать сейчас каких-то особенных слов или действий от Холмогорова? Вообще-то она готова поверить в его искренность. Да, готова. Если только его искренность нужна ей. А нужна ли?
Саша сел в такси, назвал адрес, потрогал скулу – когда же пройдет наконец?
Надя не прогнала его, и это радовало: даже не потому, что он кому-то пообещал встретиться с ней. Бывшая жена нисколько не изменилась за прошедшее время. Разве что улыбается реже, чем когда-то. А с чего ей быть веселой? «Значит, у нее точно никого нет, – догадался Холмогоров. – Если бы кто-то появился, то остался бы рядом. От таких девушек не уходят просто так. Только по глупости».
Кто знал, что Надя тогда не вовремя вернется с работы? Они просто разговаривали с Татьяной, потом Саша зачем-то предложил выпить немного мартини, и Бровкина вроде бы сразу запьянела, стала вешаться ему на шею, шептать, как хочет его. Но он-то не сопротивлялся особенно. Сказал, правда, что подруги Нади для него табу. И как оказались вместе в постели?
Раздался звонок мобильника. Номер был скрыт.
– Я знаю, вы только что с ней встречались, – произнес голос, который Александр уже не раз слышал. – Что можешь сообщить по этому факту?
– Все нормально, – ответил Холмогоров. – Сразу остаться не получилось, но дело сдвинулось. Хочу сгонять на день в Москву за вещами и рассчитываю, что вернусь уже к ней.
– Лады, – произнес голос, – на один день можно. Но не тяни больше.
В Москве Саша заскочил в банк, оплатил проценты по кредиту за три месяца вперед, сказав, что уезжает на съемки нового фильма. Зашел к соседям попросить присматривать за квартирой. Отдал комплект ключей, вернулся к себе, начал собирать вещи. Вскоре в дверь позвонил сосед. Заскочил в квартиру и сразу перешел на шепот.
– Ты на сколько уезжаешь?
Холмогоров пожал плечами:
– Не знаю, но может получиться, что надолго.
Сосед помялся и спросил:
– Не хочешь сдать квартиру на это время? Не для постоянного проживания, а так, на время, если понадобится. Платить я… то есть не я, а мой хороший приятель будет как за постоянное жилье. Он человек женатый, но у него есть девушка. По гостиницам мыкаться, сам понимаешь, рискованно, рано или поздно все раскроется, а так пришли, посидели, навели порядок и ушли. Они тихо будут тут сидеть, никакой музыки или компаний.
– Если только посидеть, то я готов помочь.
– Спасибо огромное! – обрадовался сосед. – Приятель в долгу не останется. Будет платить, сколько скажешь. Кроме того, ежели что, сможет в суде помочь, он же адвокат известный.
– Хотелось бы, чтобы не было нужды в его помощи, – отмахнулся Саша.
Но сердце его сдавило – а вдруг придется обратиться?
Перед дорогой он выспался, чтобы выехать сразу после полуночи. Багажное отделение «Ренджровера» и заднее сиденье были забиты чемоданами и сумками. Может, поэтому Саше на мгновенье почудилось, что он уезжает из Москвы навсегда, но это уже не представлялось ему трагедией. А то, что его вещи не уместятся в шестиметровой комнатенке, предоставленной ему Гореловым, и вовсе вызвало улыбку.
В последний раз он оглядел двор, не предполагая даже, на какое время прощается с ним. Хотел уже тронуться с места и тут увидел в зеркале въезжающий во двор «Бентли», прикрываемый с тыла «Геленвагеном». Что-то екнуло внутри, потому что ошибки быть не могло. И возможности исчезнуть тоже.
Обе машины остановились, из «Геленвагена» выскочил накачанный парень, подошел к окошку, за которым, положив голову на руль, ждал своей участи Холмогоров, и постучал по стеклу. После чего дернул за ручку двери и, просунувшись в салон, сказал:
– Вылезай, киллер! С тобой поговорить хотят.
В салоне «Бентли» висел полумрак. Если бы не фонари за тонированными стеклами, было бы не разглядеть, с кем Саше придется разговаривать. Хотя он и без того не сомневался, что приехал сам Багров.
– Что у тебя нового? – спросил банкир, после того как его водитель вышел.
– Был у Нади.
– Мне об этом уже доложили. А дальше-то что? Сколько раз ты ей позвонил из Москвы?
Холмогоров лишь пожал плечами.
– Ни разу, – констатировал Багров. И повторил: – Ни разу! Чего ты тянешь?
– Я не тяну. Просто нельзя нахрапом действовать, можно все испортить. И потом, я же не знаю, что вам нужно.
– Мне? – переспросил банкир.
– Просто если бы я знал конечную цель…
– Значит, так, – произнес банкир, – ты должен забрать у нее одну вещь. А если твоя жена не хранит ее у себя дома, то должен разузнать, где она.
– О какой вещи речь?
– Меня интересует одна картинка.
– У Нади нет никаких картин… Есть только копия Гогена… простите, Ван Гога.
– Копия, – подтвердил Багров, – ну да, именно копия. Она-то мне и нужна.
– Тогда я без труда смогу принести ее вам в ближайшее время.
– Без труда любой дурак может, а ты должен потрудиться. Нужно, чтобы она сама подарила ее тебе и документ дала, то есть обязательно у нотариуса заверила дарственную.
– Так это настоящий Ван Гог? – не поверил Холмогоров.
– Настоящий, не настоящий! – разозлился банкир. – Гог-Магог! Плевать мне на них всех вместе взятых! У меня есть покупатель на эту мазню, который готов платить, но только не за ворованную вещь. Потому что он солидный человек и не хочет, чтобы его считали барыгой, скупающим краденое. Теперь понял, кому ты обязан жизнью?
– Ван Гогу? – растерялся Саша.
– Дурак же ты, артист…
Даже в сумраке было видно, с какой брезгливостью скривился Багров.
– Мне ты жизнью обязан, урод!
Банкир даже ладони о брюки вытер, словно только что ему подсунули в руки червяка или жабу.
– Я понял, – послушно кивнул Холмогоров.
– Ну а если понял, то кати, куда намылился. Только не забудь: картину ты должен мне принести как можно скорее. Я обычно никогда никого не прошу и тебя умолять не собираюсь. Сделаешь – получишь мое прощение. Нет – тогда уж не взыщи. А если при этом пострадает твоя бывшая жена, весь грех на тебе будет.
– Я понял, – повторил Александр.
– Тогда все. Езжай осторожно, не гони и правила не нарушай.
