Текст книги "Сверх отпущенного срока"

Автор книги: Екатерина Островская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– А стриженый, – Алексей показал на новобранца с метлой, – это Лебедев. Он тоже…

Как убивали сошедшего с ума парня, Дальский рассказывать не стал, потому что всему есть предел.

Женщина стала листать альбом и гладила каждую фотографию, гладила каждого, кто был на ней запечатлен.

– Бедные мальчики… Ведь у всех матери остались. Мне-то повезло, что Петя живой. И вашей маме тоже повезло.

Девочка не выдержала и убежала в дальнюю комнату.

– Очень они с Петей дружили, – вздохнула женщина. – Петя вообще очень заботливый мальчик. Муж мой ликвидатором в Чернобыле был, потом все по больницам лежал. А когда умер, Петя школу бросил и работать пошел, чтоб нас содержать. Пенсия за мужа маленькая, да я еще на инвалидности… Вот когда Петя вернется…

– Сейчас начали пленными обмениваться, – удачно вспомнила Нина, – его наверняка скоро отпустят.

– Дай бог! – вздохнула женщина и перекрестилась.

Алексей поднялся с хлипкого табурета и прошел в дальнюю комнату. Девочка лежала на кровати матери, уткнувшись лицом в подушку. На тумбочке – пузырьки с лекарствами, коробочки с таблетками.

– Слышь, Лена, – шепнул Дальский, – Петр наверняка живой. Если бы его убили, я бы знал об этом. А раз не знаю ничего, раз среди убитых его нет, значит, в плену. Конечно, не сладко ему там, но он выдержит. Все вытерпит, чтобы к вам вернуться, помогать и заботиться о вас.

Девочка обернулась и вытерла слезы.

– Мама говорила, что там, в морге, не только убитые солдаты были, но и части тел.

– Успокойся, когда я Петра видел в последний раз, он был жив. Только ранен. Вернется, и все у вас будет по-прежнему. А пока…

Алексей достал деньги и протянул их Лене.

– Вот, возьми! Вам сейчас трудно.

Девочка затрясла головой.

– Нет. Мама узнает, ругаться будет.

– А ты не говори. Не хочешь так брать, возьми в долг. Когда вырастешь… то есть когда Петя вернется, он и отдаст. Хотя мне не к спеху: я артистом работаю – получаю много.

На обратном пути в Москву Нина сидела грустная.

– Ты веришь в то, что твой друг жив?

Дальский подумал. Потом кивнул и промолчал.

– Тяжело им, но хоть надежда какая-то, – сказала Нина.

– Я им денег оставил.

– Сколько?

Алексей и на сей раз ответил не сразу, но признаться пришлось.

– Все, что нам на свадьбу подарили.

– А я дубленку себе хотела купить и диван для нас новый.

Молодая жена вздохнула. Потом поцеловала мужа в щеку…

Лена приехала к ним через полгода. Нина ходила с ней по музеям и даже привела ее в детский театр, где тогда служил Алексей. В тот день он был на сцене, изображал очередного ежика. Было ли интересно тринадцатилетней девочке – неизвестно. Но Нина после спектакля провела ее за кулисы, и Лена увидела, как все эти песики, ежики, лисички и зайчики пьют портвейн, не сняв своих костюмов и не смыв с лица нарисованные усы.

Нина купила девочке кроссовки и джинсы, проводила ее на вокзал. Некоторое время Алексей и Нина звонили в Старую Руссу, а потом перестали. О Петре не было никаких вестей.

Через шесть лет в квартире Дальского раздался звонок, и незнакомый женский голос сказал:

– Это Лена из Старой Руссы. Я вам звоню, чтобы узнать, как ваши дела.

Дальский ответил:

– Все замечательно.

Тогда Лена сообщила, что недавно вышла замуж. И что звонила в Москву, хотела его с женой пригласить на свадьбу, но несколько дней подряд в квартире Дальских никто не снимал трубку.

– Как мама? – спросил Алексей.

– Мама умерла два года назад. Умерла легко: поднималась по лестнице, села на ступеньку, и все.

– Жаль ее.

Лена вздохнула. Помолчала, а потом произнесла:

– Спасибо вам. Вы очень помогли нам. Я не про деньги. Просто мама увидела вас и поверила, что Петя живой и вернется скоро, раз кто-то выжил тогда. До последних дней верила. Она иногда диктовала мне письма для вас, а я читала ей ответы.

– Какие письма? – не понял Дальский.

– Ну, те, что вы нам писали: про себя, про свою работу в театре, про то, что Петя обязательно вернется. Не знаю, догадывалась ли мама, что я сама сочиняла их, но нам обеим было от этого легче. А деньги я верну.

Алексей не успел ничего сказать, потому что Лена уже отключилась.

Он сидел на кухне. В глазах потемнело, и застучало в висках.

– Кто звонил? – крикнула из комнаты Нина.

– Из театра.

За стеной надрывался от бразильского горя телевизор. Дон Педро никак не мог добиться любви донны Хуаны.

Дальский открыл холодильник и достал бутылку водки, налил полный стакан и поставил его на стол. Закрыл глаза и сразу увидел разгромленное здание вокзала, по которому полз удушливый дым. Во мраке шли люди и освещали лица лежащих фонариками. Перешагивали через убитых, а раненых добивали. Алексей лежал на спине и не мог пошевелиться. Под головой у него было чье-то тело. Может быть, труп. А в голове гудел колокол, и мутило так, что внутренности рвались наружу. Как и когда его принесли сюда, к сваленным в кучу убитым, он не помнил. Помнил лишь, что его вывернуло наизнанку с кровью и красной кирпичной пылью. Потом он потерял сознание, а когда очнулся, увидел людей с фонариками. Увидел, как поставили на колени Лебедева, как кричали раненые, видя, что их убивают. Но все это происходило как бы не здесь, а где-то далеко, может, в каком-то фильме или во сне. И Алексею было уже все равно, чем тот фильм или сон закончится. Отчетливо увидел, как раненый полковник Белов поднял пистолет и несколько раз выстрелил по силуэтам с лучами смерти в руках. И сразу ударили несколько автоматных очередей. Потом поднялся кто-то с перебинтованной нижней частью лица.

– Сержант! – хотел крикнуть Дальский и захлебнулся кровью.

Подошли и к нему, осветили фонариком.

Кто-то опустился рядом на корточки, приставил к горлу десантный нож.

– Э-э, – прозвучал веселый голос, – откуда я твое лицо знаю, а?

Алексей хотел отвернуть лицо от широкого лезвия, но голова не слушалась.

– Ты на одного артиста похож, да? – спросил тот же голос. – Но тебе здесь не кино. Здесь люди свою родину защищают. Мы – волки и всех вас порвем. Смотри, как!

Еще несколько лучей ударили по глазам.

– Конечно, он артист, – сказал другой голос.

– Ты понял? – спросил тот, кто узнал его первым. – Придешь домой, скажи, что мы тоже искусство любим…

Дальский, сидя в одиночестве в отдельном кабинете московского ресторана, поднял стакан и осушил его залпом.

– За тебя, сержант.

Глава 9

Утром, когда Алексей спускался по лестнице, его окликнула жена Потапова.

– Максим! – позвала Светлана.

Актер обернулся и увидел ее на площадке второго этажа. Похоже, женщина спешила догнать его и сообщить что-то важное. Он остановился.

– Поднимись, чтобы мне не бегать за тобой, – попросила Светлана Валерьевна.

Алексей вернулся.

– Что еще?

– Денис хочет на Новый год слетать в Таиланд отдохнуть.

– Отдохнуть от чего?

– Просто встретить Новый год в компании друзей в теплых краях.

– Во Франции замок пустует на берегу моря. Пусть туда летят, если пообещают его не сжечь.

– Но там купаться нельзя.

– Там бассейн есть. Они отдыхать хотят или им девочки экзотические нужны?

Светлана Валерьевна поджала губы. Явно хотела ответить резко, но сдержалась.

– Денис просит твой самолет.

– Билеты до Марселя дешевле обойдутся. И за президентские апартаменты платить не придется.

– За какие апартаменты? – не поняла Светлана.

– Которые Денис с друзьями в Таиланде обязательно разгромят.

– Ты стал злой, – отвернулась в сторону жена олигарха, – я не могу этого терпеть.

– И не надо. Позови сюда Дениса.

Он не сомневался, что Потапов-младший стоит этажом выше и прислушивается к спору родителей. В конце концов, Светлана права: зачем ей терпеть? Это он должен терпеть. Именно так ему советовал Максим Михайлович в последнюю встречу.

– Денис! – позвала Светлана Валерьевна и пошла навстречу сыну, который уже несся вниз.

Парень подскочил к «отцу» с перекошенным от напряжения лицом.

– В Таиланд хочешь? – спросил Дальский.

– Ну.

– На моем самолете?

– Ну! Мать разве тебе не объяснила?

– Короче, так. Я дам тебе самолет. Лети куда хочешь, но с одним условием.

– С каким еще? – скривился Денис.

– Еще раз скорчишь подобную рожу, условий будет много, и все – невыполнимые. А пока только одно. С персоналом быть повежливее: не оскорблять, не «тыкать», а главное, девушек не прихватывать.

– Ты это о чем?

– Сам знаешь.

– Анька пожаловалась?

– Во-первых, не Анька. Для тебя горничная – Анна. Во-вторых, если бы пожаловалась, то ты бы никуда не полетел, разве что в Мухосранск на карачках пополз.

Потапов-младший побледнел от злости.

– Ладно. Я понял. Только учти, все уже заметили, что ты на Аньку… прости, на Анну, сам глаз положил. Целый месяц дома сидишь. Я потому и самолет попросил, раз он тебе не нужен. К тому же зачем аппарату стоять без дела? Экипаж летать разучится.

– Вот уж не твоя забота. Но помни, ты слово дал. Если нарушишь, пеняй на себя.

Дальский развернулся и начал спускаться.

– И что будет? – уже весело крикнул ему вслед Денис.

– Не дай бог тебе узнать, – ответил дублер олигарха.

Но очень тихо ответил, словно боялся, что его кто-то услышит.

Самолет, конечно, не стоял без дела. Денис смог убедиться в этом уже через несколько дней. Его деду, отцу Светланы Валерьевны, исполнялось шестьдесят пять лет, и он пригласил зятя с семьей в Вольфрам на торжество. Господин Степанов был представителем концерна «Росинтерн» в родном городе, называя себя смотрящим за комбинатом. Судя по всему, Потапов был тестем доволен.

В течение последнего месяца Валерий Иванович звонил несколько раз зятю и бодрым голосом докладывал о проделанной работе. Докладывал абсолютно постороннему человеку, Дальскому, о чем, разумеется, не догадывался. Но доклады его были странными: сначала Степанов говорил о погоде, жаловался на метели, потом на жену, которая стала совсем старой, несет всякую ахинею и к тому же стала невероятно ревнивой. Кстати, потаповская теща была на три года моложе своего мужа и, судя по ее фотографиям, сделала богатым не одного специалиста по пластической хирургии. Когда же Дальский интересовался у «смотрящего» делами на комбинате, тот весело отвечал, мол, с комбинатом ничего не сделается, как работал, так и работает, только еще лучше и производительнее. Было похоже, что бывший партийный глава Вольфрама в производственные дела влезать не любит, а в экономике разбирается слабо. По старой привычке он вызывал к себе на ковер кого-нибудь из специалистов, в том числе из экономистов, и угрожал явившемуся не лишением партийного билета, разумеется, а непопулярными мерами, после чего распивал с приглашенным бутылку французского коньяка и спешил в загородную резиденцию зятя, где для него растапливали баню.

Шестидесятипятилетие свое тесть Потапова решил отпраздновать на широкую ногу.

Вылететь семейство Потаповых собиралось накануне дня рождения – восьмого ноября. А за пару дней до этого Светлана сообщила Алексею, что торжество намечено провести в «Северном сиянии».

– Где? – не понял Дальский.

– В бывшем ДК комбината, – напомнила Светлана Валерьевна. – Там теперь ресторан, ночной клуб с казино, хотя кинотеатр, кажется, оставили. Ты что, забыл? Еще Паша…

– Еще Асланов его учреждал, – догадавшись, завершил фразу Алексей. И весело добавил: – А теперь оно наше, и твой папочка надумал там гульнуть. Уж не за счет ли комбината?

Кажется, попал в точку. Потому что уже на следующее утро позвонил «смотрящий» и доложил, как водится, о погоде, о том, что у жены окончательно съехала крыша, и только перед прощанием заявил, что празднование юбилея оплатит из собственного кармана, что подтвердят платежные документы и договор на обслуживание банкета. А поскольку лично он человек не очень богатый, то количество гостей будет не большим, а оптимальным – около ста пятидесяти. Это лучшие люди Вольфрама, честные и порядочные.

– Где вы их столько нашли в нашем-то городе? – удивился Дальский. – Неужели пригласили представителей рабочих династий?

Потаповский тесть хихикнул, затем хрюкнул.

Когда успокоился, сказал:

– Тебя, Максим, ждет сюрприз.

Дальский не любил сюрпризы. Особенно, если они предназначались не ему, а зятю смотрящего непонятно куда.

На самолетах Алексей, конечно же, летал, но на таком довелось впервые. Салон больше смахивал на домашний кабинет, только без книжных шкафов и полок. Здесь имелись рабочий стол и черные кожаные кресла с диванами. Стены были отделаны шевро, однако белого цвета. И именно на этом самолете Денис намеревался отправиться с друзьями в Таиланд…

Вот и сейчас парень сразу стал вести себя по-хозяйски. Пока Дальский здоровался за руку с командиром и членами экипажа, Потапов-младший, войдя в салон, плюхнулся на диван, вытянул ноги и, схватив пульт, включил настенную плазменную панель. На экране девица с силиконовыми губами нагло притворялась певицей:

 
Посмотри на мой рот, посмотри на мой зад.
Загляни в мою душу скорей!
И мы сразу уйдем в этот сладостный ад
Под прицелом ночных фонарей.
В этом танце любви столько будет огня,
Столько страсти в сплетении ног!
Я тебя утомлю, стану демоном я,
Ты умрешь, мой изнеженный бог…
 

Светлана Валерьевна опустилась в кресло у окна. Посмотрела на взлетное поле, потом обернулась к отпрыску, который в такт тому, что следовало считать музыкой, тряс головой.

– Звук хотя бы убавь! – приказала она.

– Классная телка! – крикнул в ответ сыночек, пытаясь перекричать телевизор. – Может, мне ее с собой в Таиланд взять?

– Не забывай, что ты с матерью разговариваешь.

Светлана бросила взгляд в сторону кабины пилотов.

– Кла-ассная… – ухмыльнулся Потапов-младший, все же уменьшив звук, но продолжая издеваться. – Люблю таких телок!

– Денис! – не выдержала родительница. – Никогда не произноси при мне слово «телка»!

– Все нормально, – успокоил ее Дальский, входя в салон, – мальчику еще нет восемнадцати, а он уже зоофил.

Денис обиделся, но промолчал. Зато полтора часа летели в тишине.

В аэропорту Вольфрама прямо к трапу подогнали длинный черный лимузин и пару внедорожников с вооруженной охраной. Как только Дальский ступил на летное поле, Степанов обнял его.

– Максим, ну наконец-то! А то я продрог весь.

Можно было подумать, что «смотрящий» уже несколько часов стоит тут в ожидании. Но щеки его были горячими, от него пахло парфюмом и коньяком. По полю мела поземка, и недалекое здание аэровокзала мерцало синим светом. Потом Степанов обнял дочь и внука.

– Ну, как дела, наследник? – спросил он Дениса.

Парень в ответ только поморщился.

В загородной резиденции, в которой Дальский уже был, гостей ждал накрытый стол. После ужина Алексей сказал, что ляжет спать пораньше, потому что все равно темно.

– Так у нас полярная ночь! – непонятно чему обрадовался тесть. – Солнца придется еще четыре месяца ждать!

То, что его дочь и зять спят в разных комнатах, Степанова не удивило, видимо, он знал об этом и раньше. Но когда Денис взялся за стоявшую на столе бутылку «Хенесси», Валерий Иванович притворно удивился:

– Ты что, выпивать начал? Вот уж не дело! – Но тут же подставил свою рюмку: – И мне, внучок, тоже плесни.

Хорошо иметь собственный самолет и несколько золотых часов, меняя их в зависимости от важности встречи, на которую отправляешься. Приятно носить костюмы по двадцать тысяч баксов и за семейным завтраком съедать черной икры на сумму, едва ли меньшую, чем зарплата среднестатистического россиянина. В гневе не возбраняется долбануть о стену мобильник стоимостью в десяток тысяч евро, что однажды и сделал Потапов, когда ему сообщили об увеличении экспортных пошлин… Одним словом, очень славно, когда можно сделать то, чего не сможет никто другой, в особенности те, кто сделал тебя таким. Когда можно жить, как захочешь, и не бояться ничего, кроме одного – стать таким, как все.

Алексей прекрасно сознавал, кто он и для чего здесь, но, лежа в теплой постели посреди полярной ночи, вдруг сообразил, что такая жизнь ему нравится и возвращаться назад, к прежнему существованию, уже не хочется. Дальский вновь подумал о Потапове, пытаясь представить, где тот сейчас и чем занимается, но фантазии хватило лишь на экзотические острова и стройных аборигенок, одетых в цветочные венки и пляшущих у костров. Свет их мигал перед его мысленным взором и медленно угасал. Мелькали фонари за окном лимузина, моросил дождь, а потом Алексей увидел девушку с мокрыми волосами, которая шла по обочине и тащила за собой пылесос.

– Останови! – крикнул он водителю.

Но тот лишь прибавил газу.

Навстречу неслись деревья и дома, неслись так стремительно, что Дальский схватил водителя за плечо. Тот обернулся, и Алексей отпрянул. Перед ним сидел Максим Михайлович Потапов и улыбался ртом с оторванной верхней губой и выбитыми пулей зубами…

Торжество было организовано по всем канонам партийных мероприятий городского масштаба. На небольшой сцене установили стол, который буквально завалили цветами. На огромном экране менялись картинки слайд-шоу, где были представлены этапы жизненного пути «смотрящего» за городом. Вот Степанов – школьник, в кружке судомоделизма с макетом крейсера «Аврора» в руках, а вот уже студент и секретарь институтского комитета ВЛКСМ, затем инструктор райкома, завотделом, секретарь горкома… Вот Валерию Ивановичу пожимает руку секретарь ЦК КПСС Суслов, вот объятия с космонавтами, посетившими Вольфрам, вот он с новорожденной дочкой на руках, вот обнимает зятя… При появлении на экране молодого Потапова в зале раздались аплодисменты. Вероятно, так полагалось по сценарию.

Дальский сидел в центре президиума, под прицелом сотен глаз. Его усадили слева от тестя – дабы ни у кого из присутствующих не возникало сомнений, что именно юбиляр является правой рукой всесильного человека. Справа от Степанова сидела его дочь, ближе к краю стола скучающий Денис. Вел вечер когда-то популярный московский актер.

Дальский встречался с ним на дне рождения Карновича. Тогда немногочисленные приглашенные разошлись еще до полуночи, а Дальский и погасшая звезда подмостков остались до утра. Впрочем, если Алексей еще держался за столом возле виновника торжества, то другой гость сидел на полу и матерился. Усадить его за стол не было никакой возможности – тот или не мог удержаться на табурете, или же сползал намеренно, обзывая и Дальского, и Вадима, и в особенности отсутствующих в квартире популярных деятелей театра и кино разными нехорошими словами, самыми приличными из коих были:

– Бездари! Блюдолизы, то есть лизоблюды! Проститутки!

И еще часто плевался, выкрикивая очередное ругательство.

А ведь когда-то этот человек исполнял в театре роль юного Ульянова и произносил проникновенно:

– Нет, мы пойдем другим путем!

Но сейчас, на юбилее «смотрящего» города Вольфрама, он передвигался по всей сцене вполне бодро, произнося здравицы с интонациями молодого и задорного Ильича. При этом время от времени поглядывал на равнодушного к происходящему олигарха, вероятно, рассчитывая на дополнительное вознаграждение за усердие. В ресторане ждали накрытые столы, и Дальский не сомневался в том, что, сколько бы ни заплатили ведущему вечера, он все равно стащит пару бутылок коньяка.

На сцену начали вылезать приглашенные. Все говорили, как под копирку.

– Вы возглавили партийную организацию города в трудный момент, когда вся страна встала на путь перестройки и обновления…

– Под вашим чутким руководством город добился новых значительных успехов…

– Комбинат принял на себя новые повышенные обязательства и перевыполнил их на полтора процента…

– Построено пять новых школ, капитально отремонтированы три ранее существующие…

Иногда всплывало кое-что интересное.

– Вспомните, как выглядел наш любимый город пятьдесят лет назад! Ни водоснабжения, ни канализации, темные улицы, бараки, пьяные урки. Но колючей проволоки не было, как это представляется нынешнему поколению. Мы все в душах своих были патриотами и города, и комбината… Трудились не за страх, как говорится, а на совесть…

Кто-то из-за кулис подал ведущему знак, и бывший актер провозгласил:

– А сейчас радостная встреча. Только что к нам прибыла дочь основателя города…

В зале прозвучали первые жидкие аплодисменты.

– Мать всеми уважаемого Максима…

Аплодисменты усилились…

– Михайловича…

Уже гремели овации.

– Потапова…

Последнее слово потонуло в грохоте, сквозь который едва донеслись слова:

– Римма Романовна Риммер.

На сцену с большим букетом ярко-алых роз вышла женщина в бежевом замшевом костюме. Валерий Иванович выскочил ей навстречу, принял розы и троекратно расцеловался с матерью Потапова.

Потом женщина подошла к Дальскому и поцеловала его, не успевшего среагировать и едва приставшего в кресле.

– Здравствуй, сынок, – услышал он.

Римма Романовна не стала опускаться на приготовленное ей в президиуме место, подошла к микрофону.

– Я помню, как вернулась после института в родной город, пришла в горком партии, и меня встретил молоденький заведующий отделом культуры. У меня было распределение в библиотеку, но этот человек предложил мне должность заместителя директора в нашем театре. Я обещала подумать, но заведующий отделом сказал, что решение надо принимать немедленно, потому что это – партийное поручение. Я согласилась, даже не догадываясь тогда, что очень скоро возглавлю театр, а через четверть века мы с этим человеком станем родственниками. Конечно, я мечтала трудиться в библиотеке, фонды которой начала собирать еще моя мама в далекие предвоенные годы и где она успела сделать так много за отведенный ей небольшой срок…

«Кто-то рассказывал мне о библиотекарше, – вспомнил Дальский. – Только кто и когда? И в связи с чем?»

– Но и в театре меня ждала интересная работа, – продолжала Римма Романовна, – предстояло множество встреч с замечательными людьми. Я всегда стремилась к тому, чтобы к нам с гастролями приезжали интересные театральные коллективы с новыми, порой экспериментальными постановками, с яркими актерами…

«Да уж, – усмехнулся про себя Дальский, – знаю я эти гастроли. Актеры торопятся оттарабанить текст, потому что кто-то из местных воротил снял зал в кабаке, куда пригласили молоденьких актрис, а заодно и актеров. Кого-то из молодых и узнаваемых местные дамы наперебой приглашают танцевать, а их мужья тем временем накачивают актрис шампанским и коньяком. Потом пробуждение после полудня в прокуренном гостиничном номере, пиво с сосисками. Сосиски варятся обычно в умывальнике при помощи кипятильника. Потом прогулка по городу до ближайшего магазина за дешевым портвейном, распитие бутылки в номере собрата по сцене, возвращение в свой номер, стирка носков все в том же умывальнике. И короткий сон, пока сушатся носки, прикрученные к трубе парового отопления. Вечером очередной спектакль, нетвердые шаги по сцене и забытый текст, легко восполняемый всем, что приходит в голову. Иногда, просыпаясь поутру, можно обнаружить в своей постели неизвестно как оказавшуюся там поклонницу, имя которой вспомнить просто невозможно…»

– Теперь мне есть чем гордиться. Может быть, я немногого добилась в жизни, но у меня замечательный сын – добрый и заботливый…

«О ком это она? Ах, ну да, Римма Романовна говорит о Потапове».

– У меня красивая невестка и подающий надежды внук…

«Еще какие надежды! А невестка и в самом деле неплохо выглядит. Да и сама мать олигарха, хоть и на седьмом десятке, – очень даже ничего. Хотя ведь дамочка живет постоянно на юге Франции, окруженная если не заботой, то высококачественным сервисом. Горничные, свой повар, личный врач, не говоря уже о садовнике и шофере. В собственном саду растет виноград, зреют инжир и апельсины. Рядом море и яхта. Вот так проводит свои зрелые годы женщина, в юности мечтавшая дышать книжной пылью. Кстати, кто же говорил мне о библиотекарше?»

– Слово предоставляется Максиму Михайловичу Потапову.

Зал рукоплескал стоя.

Алексей поднялся и направился к микрофону. Говорил недолго: пожелал здоровья чужому тестю, а всему городу процветания. Сказал, что в течение следующего года цены на проезд в общественном транспорте не поднимутся, а индексацию зарплаты на комбинате пообещал провести дважды.

Торжественная часть закончилась, после нее состоялся короткий концерт, данный небольшими силами представителей московской попсы, под фанеру покривлявшихся на сцене. Затем все перешли в ресторан, где началось уже настоящее веселье. Дальский пил мало, а под конец вечера и вовсе вышел из-за стола. Заглянул в пустой зал, оборудованный под казино, и увидел лишь одну скрюченную фигуру возле стола с рулеткой. Это был Денис.

Алексей подошел и спросил крупье:

– Ну, и сколько этот ухарь просадил сегодня?

Мужчина растерялся.

А Денис огрызнулся:

– Тебе-то что? На свои играю.

Перед ним лежала небольшая горстка фишек. Дальский взял несколько, посмотрел на номинал: все фишки были стодолларовые. Одну он поставил на чет, другую – на красное, третью – на первую треть, а последнюю – на двенадцать. А Денис все оставшиеся фишки поставил на зеро.

Шарик побежал по кругу.

– Ставки сделаны, ставок больше нет, – объявил крупье.

Прежде Алексей ни разу не был в казино, тем более в подпольном. Но как делать ставки, знал. Лет десять назад он был занят в постановке по роману Достоевского «Игрок», и всех занятых в спектакле режиссер заставил ознакомиться с правилами поведения в казино. Спектакль шел полтора сезона, потом его сняли с репертуара из-за малой посещаемости. Роль свою Дальский давно забыл, но кое-что все-таки в памяти осталось. А режиссер той постановки плохо кончил: просадил на рулетке квартиру и все сбережения, жена ушла от него к футбольному тренеру.

– Двенадцать красное! – произнес удивленный крупье.

Выиграли все ставки Дальского.

Денис сидел, пораженный подобной несправедливостью.

Алексей посмотрел на крупье и сказал:

– Этому молодому человеку откройте сегодня кредит на пятьсот баксов и впредь не пускайте сюда до достижения им полного совершеннолетия. А мой выигрыш принесите мне за столик.

Дублер олигарха вернулся в ресторан, сел на свое место рядом с юбиляром. Через пять минут притащился бледный от злости Денис. А следом подкрался некто в черном костюме, судя по манерам, администратор нелегального казино. Он подал Дальскому конверт, в котором прятался выигрыш. Алексей, не открывая, быстро опустил его в карман пиджака. Но это не укрылось от наблюдательного Степанова.

– Что там? – поинтересовался Валерий Иванович.

– Взятка, – отмахнулся актер. И тут же улыбнулся: – Ответ на мой устный запрос: кто из руководства комбината или города бывает в вашем подпольном казино, сколько ставит и сколько проигрывает?

Потаповский тесть напрягся, побледнел. И так и просидел до конца вечера рядом с бледным внуком.

Торжественное событие прошло как нельзя лучше. Ведущий вечера взял на себя и обязанности тамады. Поначалу он веселил присутствующих своими шутками, а потом своим поведением. В результате Степанов попросил его вывести. Двое молодых людей из охраны взяли артиста под руки, но сначала обыскали. Во внутренних карманах пиджака тамады обнаружились две бутылки виски, а в боковом кармане завернутые в салфетку ломтики нарезанной семги.

– Вот ворюга! – возмутился Степанов. – С ним, как с человеком, а он…

– Успокойтесь, – шепнул юбиляру Алексей, – он ведь не вольфрам же с комбината стащил.

После чего попросил подвести артиста к своему столику. То, что хотел украсть ведущий вечера, теперь было аккуратно упаковано в полиэтиленовый пакет, добавлена еще бутылка коньяка и кое-какая закуска. Напоследок Дальский достал из кармана своего пиджака конверт, вынул из него несколько стодолларовых банкнот и, не считая, протянул артисту.

Тамада-неудачник спьяну, кажется, не понял, кто перед ним. Просто спрятал деньги в карман и подмигнул охранникам. Потом шагнул к столику, за которым сидели юбиляр и Потаповы.

– Слышь, – шепнул он Дальскому, – а ты на одного московского артиста похож. Только тот – бездарный неудачник, блюдолиз и к тому же конченый алкаш.

В резиденцию вернулись в третьем часу. Какое-то время Алексей провел в кабинете с потаповским тестем, который пытался врать, что, мол, живет только на зарплату и премиальные. Перед расставанием потаповский тесть попытался объяснить:

– Если ты за казино обиделся, дескать, это дело сейчас запрещенное, то зря. Никто на нас стучать не собирается. Весь город наш вместе с прокуратурой и полицией. А казино мое, хоть и нелегальное, числится развлекательным центром и налоги платит исправно. Но если ты настаиваешь, я его прикрою.

– Мне все равно, – махнул рукой Алексей, – отвечать все равно вам.

На следующий день Степанов затащил зятя в натопленную баню. В парилке было невозможно дышать. Дальский открывал дверь и прыгал в сугроб, быстро обтирался снегом, но надолго его не хватало, мороз-то был за двадцать. Алексей возвращался в парилку, где его хлестал дубовым веником Валерий Иванович, а потом снова спешил к сугробу.

Когда возвращались на самолете в Москву, дублер олигарха понял, что делал все это зря. Кажется, он простудился.