Текст книги "Перевозбуждение примитивной личности"
Автор книги: Екатерина Вильмонт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Что это?
– Армянский копченый сыр.
Я попробовала. Это было очень вкусно. И лаваш свежий.
– Костя, создается впечатление, что ты готовился к моему приезду, – засмеялась я.
– Просто надеялся, что согласишься приехать, вот по дороге к тебе и заскочил на рынок. Вкусно, правда?
– Очень, – ответила я с полным ртом.
Мы сидели друг против друга, ели лаваш с сыром и хохотали, вспоминая школьные шалости и глупости.
– А помнишь, Шадрина, в твое дежурство Вовка Марков перед немецким доску мылом намазал. Мы думали, на ней нельзя будет писать…
– Еще бы не помнить! Писать-то наш немец все написал, а стереть – фигушки. И в отместку заставил меня стирать… Я чуть не плакала…
– Ты вообще плакса была жуткая…
– Не ври, Иванишин!
Когда дрова прогорели, Костя закопал ящик с картошкой в золу.
– И что теперь?
– Минут через сорок будет потрясающая картошка. А я сейчас соображу что-нибудь к ней…
Он опять ушел. Было еще совсем светло, но по-вечернему свежо. Я укрылась пледом и не заметила, как уснула. Проснулась от взгляда. Передо мной на корточках сидел Костя и смотрел. В его светло-зеленых глазах мне почудились какие-то бездны. Как ни пошло это звучит, в них можно было утонуть. Казалось, этот взгляд проникает до самой печенки.
– Костя, перестань так на меня смотреть!
Он не пошевелился, не моргнул глазом.
– Костя, ты что?
– Шадрина, я в тебя влюбился!
– Вот новости! – попыталась улыбнуться я, а у самой в горле пересохло.
– Я в тебя сейчас, когда ты тут так беззастенчиво дрыхла, влюбился заново. Не в ту воображалу, а в эту женщину с прошлым. У тебя большое прошлое, Шадрина? – он говорил почти шепотом, и голос звучал ужасающе сексуально. Да, перед таким ни одна баба не устоит.
– Еще какое, чего там только не было. Даже тюрьма.
– Тюрьма? – вскинулся он. – За что?
– Да одного араба кока-колой по башке шарахнула.
– Что значит кока-колой?
– Литровой бутылкой этой отравы.
– За что? – он улыбался. Мне все-таки удалось свести разговор к шутке. Он долго хохотал, узнав о сроке моего заключения.
– А что еще криминального было в твоей жизни?
Подвоха в этом вопросе я не услышала. Видимо, слухи о знаменитой отравительнице не достигли его ушей. Но теперь могут достигнуть в любой момент… И я все ему рассказала.
– Вот скоты! Что зависть с людьми делает… Мне тоже приходилось с этим сталкиваться, и не раз, противно до ужаса…
– Ты правда ничего не знал?
– Да если б я знал, я бы тут же кинулся тебя искать, предложил бы помощь… А если надо, набил бы кому-нибудь морду…
Он сказал это так просто, что я не справилась с собой и разревелась. Почему такая простая мысль не пришла в голову моему отцу, бабке, когда до них дошли слухи… Эта мысль уже мелькала у меня сегодня. Костя, по сути, совсем чужой человек… «Я бы кинулся на помощь, если бы только знал…» А они знали и не кинулись.
– Это еще что такое? Ты чего тут сырость разводишь, Шадрина?
– Извини, это так… ерунда…
– Между прочим, картошка готова.
Мы ели картошку с маслом, солью и маринованными помидорами, пили водку, и вдруг, когда почти стемнело, запели соловьи. Как давно, как страшно давно я не слышала соловьев.
А Костя тем временем рассказывал о себе:
– Я не собирался быть актером, поступил в МВТУ, но однажды пошел с девушкой на какой-то просмотр в Дом кино. Мы сидели потом, что-то пили, вдруг ко мне подбегает какая-то заполошная тетка и спрашивает, не актер ли я. Нет, говорю, я студент МВТУ. А она начинает ломать руки, умолять меня прийти завтра на пробы для фильма о полярниках. Я чуть со смеху не помер, а она вцепилась в меня мертвой хваткой, да еще и девушка моя стала подзуживать: сходи, Костя, чем черт не шутит, вдруг звездой станешь… А тетка все нажимает: «Молодой человек, у вас лицо для экрана создано, голос богатый, такой шанс может в жизни больше не представиться…» Уговорила. Я пошел. Режиссер отнесся к моей кандидатуре весьма прохладно, но оператор заинтересовался. Фотопробы оказались классные. И я вдруг завелся. На этом заводе и кинопробы прошел. Представь себе мое удивление, когда меня утвердили на роль! Она была не главная, конечно, но все-таки. На площадке многие меня хвалили, и я решил рискнуть – подал документы в Щуку. И меня приняли! Я еще дурак был, испугался страшно, я ведь в глубине души не верил, что примут. А тут такой поворот. Отец в крик! Только что не выпорол. А мама сказала: «Котик, один эпизод, конечно, ничего не значит. И даже то, что тебя берут в училище, тоже еще не бог весть что, но когда одно и другое вместе, надо задуматься, может, это твоя стезя». И я бросил Бауманское, стал учиться в Щуке.
У нас был потрясающий курс, да и вообще… Это было здорово, это было мое… Иногда меня приглашали сниматься, но я так себе не нравился на экране… А потом меня еще в институте пригласили в театр, и один актер сказал: «Парень, с твоей внешностью тебе будут давать играть только героев-любовников. Ты их, конечно, играй, но ищи для себя что-то еще, просись на характерные роли, пытайся поярче выглядеть в эпизодах, гримом не пренебрегай, хоть это нынче и не модно. Я чую, ты сможешь стать хорошим актером. А одни герои-любовники – это ранняя смерть в театре».
Я прислушался к его словам, тем более что перед глазами как раз был пример рано постаревшего героя-любовника, который пытался играть что-то другое, а у него не получалось. Я ничем не брезговал. Один раз упросил дать мне роль инвалида на тележке, который время от времени въезжал на сцену, отталкиваясь деревянными чурками, и орал пьяным голосом «Катюшу». Это был такой успех! Одна критикесса написала: «Молодой и чрезвычайно фактурный артист Иванишин был невероятно глубок и убедителен в роли безногого инвалида. И хотя в пьесе о нем почти ничего нет, но молодой артист создал, по сути, образ целого поколения, в юности попавшего на войну. Сердце разрывается, глядя на этого красавца, которому надо бы кружить в вальсе самую красивую девушку, летать на мирных самолетах, носить красивую форму… А он ездит на самодельной каталке, и мы знаем, что в один прекрасный день его уберут из города, увезут на далекий остров доживать свою никчемную жизнь…» Ты не удивляйся, это была первая рецензия в моей жизни и я ее запомнил почти наизусть. Мама после спектакля рыдала, а отец сказал: «Можешь, чертяка, можешь!»
Ух, как я был счастлив! И родители мной гордились. А потом Чернобыль… Отец туда поехал по долгу службы и по зову сердца, он такой был, ну и нахватался там… Через полгода сгорел. А мама еще пожила, порадовалась моим успехам, внука понянчила. А потом ее парализовало. Два года она лежала, даже говорить не могла. Моя жена не выдержала, забрала сына и ушла. Вот тут я узнал, почем фунт лиха! Всему научился. В общем-то справлялся, только глаз маминых вынести не мог… Она так страдала, когда я ее обихаживал. Потом, к счастью, нашлась одна женщина—баптистка, которая согласилась за ней ходить, и мама успокоилась. Я тогда мало зарабатывал, все деньги уходили на сына и сиделку, вот и начал сниматься в сериалах, за них платили прилично. Я поначалу не относился к этому серьезно, а именно сериалы и принесли мне настоящий успех. Единственное, что могу сказать, – я всегда работал честно… А потом мама умерла, и я остался один. Жена хотела вернуться, но я не принял… Один раз она меня предала, значит, легко предаст и еще.
– А что ж больше не женился? Думаю, недостатка в претендентках у тебя нет.
– Что верно, то верно, – засмеялся он. – Но знаешь, Шадрина, неохота связывать себя… Я все сам умею и живу так, как хочу, никому не отчитываясь. Мне хорошо…
– Я тебя понимаю, в одиночестве есть много прелести.
– Конечно! А особенно когда ты целыми днями и ночами на людях… Зимой я живу в Москве, летом стараюсь как можно чаще бывать здесь. Знаешь, я в детстве ненавидел эту дачу, меня заставляли тут вкалывать на огороде, воду таскать… Когда мама слегла, я хотел продать к черту эту халупу, но дача была записана на ее имя, доверенности не было, словом, канитель, а времени ни на что не хватало, замотался и не продал, а потом, уже после ее смерти… Как сейчас помню, какие-то неприятности были, устал как бобик и буквально приполз сюда. А тут сирень, соловьи поют, воздух свежий. Ну я и пропал. А когда начал вещи разбирать, нашел письма отца к маме, он часто уезжал надолго на полигоны и писал ей… Такие хорошие письма, чистые, наивные в чем-то, сейчас, наверное, таких писем уже никто не пишет… И в этих письмах он мечтает о своем домике за городом, а в более поздних, когда домик уже был, дает маме советы, как в его отсутствие сделать то-то и то-то… И я понял, что просто не имею права продать… И сносить не хочу, вот и взялся сам тут колупаться… Иногда с другом приезжаю, он инженер-строитель, дельные советы дает…
– А поклонницы тебя тут не одолевают?
– Пока, слава богу, нет, – засмеялся он. – Динка, слышишь, как соловьи поют? А в твоем этом городишке есть соловьи?
– Да что ты, откуда?
– А у тебя есть… друг? – спросил он вдруг шепотом.
– Друг или любовник, что тебя интересует?
– Любовник!
– Нет, сейчас нет. А вот друг есть.
– Просто друг?
– Просто друг!
– Он что, импотент? Или голубой?
– Ни то ни другое.
– Значит, слепой?
– Да нет, зрячий!
– А, понятно, полный идиот!
– Напротив, очень умный человек.
– Тогда, наверное, он Квазимодо и ты не видишь в нем мужчину, да?
– Ну что ты, он весьма привлекателен. Но у нас просто дружеские отношения.
– Ну, не знаю, может, я ваших европейских штук не понимаю. Но я точно не голубой, не идиот и определенно не импотент…
– Что ты хочешь этим сказать?
– Сказать – ничего. Я просто хочу тебя…
Я проснулась от странного звука, какого-то железного лязганья. И вдруг откуда-то из глубин памяти или даже подсознания всплыло: это разматывается цепь на вороте колодца! Боже, неужто еще есть такие колодцы? Я вскочила и подбежала к окну. Да, колодец, а у колодца в одних трусах стоит Костя. Вот он вытащил ведро и опрокинул на себя. Восторженно вскрикнул, видно вода холодная, и стал опять спускать ведро. Мне стало завидно.
Я завернулась в простыню и крикнула:
– Костя!
Он повернулся ко мне и выпустил из рук железную ручку. Ведро с грохотом ринулось вниз, а он медленно пошел ко мне, встал под окном. У меня захватило дух от выражения его лица.
– С добрым утром, Шадрина.
– Костя, я тоже хочу вот так, водой из колодца.
– Так в чем проблема?
Он протянул руки:
– Иди ко мне!
– Прямо в окно?
– Конечно, прямой путь всегда короче!
И он вытащил меня через окно и на руках отнес к колодцу.
– Но вода ледяная, учти!
– Ничего, выдержу!
– Ну смотри!
Он вытащил ведро.
– Не передумала?
– Нет!
На лавочке возле колодца стоял ковшик. Он зачерпнул им воду из ведра.
– Попробуй, а то потом скажешь, что я не предупредил…
Вода была ледяная, даже зубы заломило, но такая вкусная, кажется, я никогда еще не пила ничего вкуснее.
– Давай! – решительно заявила я и зажмурилась.
– С головой?
– Ой нет, с головой не надо!
– Слушаюсь. Ты простыню-то сними.
– Нет, не стоит…
– Да чего уж там! – ласково улыбнулся он. – Снимай, снимай, я тебя потом в нее заверну!
Он сам снял с меня простыню, и не успела я опомниться, как окатил меня ледяной водой.
Я взвыла:
– Ой! Ой!
– Тихо, весь поселок перебудишь! Рано еще! – И он накинул на меня простыню. – Ну как?
– Здорово!
– А еще разок слабо?
– Ничуть!
– Правда?
– Чистая правда.
Он опрокинул на меня еще одно ведро, а потом подхватил на руки и отнес в дом, на кровать, где мы и остались еще надолго. Но в половине десятого он сказал:
– В одиннадцать у меня репетиция.
Мы вдвоем мгновенно прибрались, успели даже выпить кофе с подсохшим лавашом и копченым сыром.
– Куда тебя отвезти?
– До первой стоянки такси.
– Ни в коем случае. Ты где обитаешь? На Сретенке? Я успею. На самый худой конец опоздаю на репетицию на десять минут. Не каждый день все-таки сбывается то, о чем мечтал тридцать лет. Должен заметить, что ушат холодной воды в иных случаях не охлаждает пыл, совсем даже наоборот, ты согласна?
Глава восьмая
Школьная подруга
Что это со мной? Я совершенно не в себе. Все время вижу перед собой его глаза, слышу голос, такой красивый, нежный, и по минуткам вспоминаю эту ночь… Наверное, все это зря, ничего хорошего это не сулит, но зачем думать о будущем, надо наслаждаться сегодняшним днем. Хотя, собственно говоря, сегодня наслаждаться я могу только вчерашним днем, да и то не днем, а вечером. И ночью. И ранним утром с ушатом холодной воды. А сегодня – после репетиции у него запись на телевидении, вечером спектакль, а после спектакля он уезжает в Петербург, где снимается в очередном сериале. И вернется только через два дня. Но обещал звонить. А вот Рыжий что-то не звонит. Хотя зачем мне Рыжий? Но все-таки, почему он не звонит? Странно, наверное, решил, что погорячился… Ну и прекрасно. Но что мне делать, куда себя девать? Я хотела вечером пойти в театр, посмотреть на Костю, но он мне категорически это запретил.
– Не смей, – сказал он. – Я не хочу, чтобы ты видела меня в этом спектакле, не люблю его. И вообще не смогу играть, если ты будешь в зале. Не вздумай прийти тайком, я тебя все равно учую и провалюсь. Поклянись, что не придешь.
Пришлось торжественно поклясться. Сидеть дома просто не было сил. А я ведь толком и не видела Москвы. Пойду погуляю, приведу в порядок мысли и чувства… Я быстренько приняла душ, переоделась и вспомнила, что надо зарядить мобильник. Но его в сумке не оказалось. Где же он? Кажется, я забыла его на даче у отца, потому что у Кости я его из сумки не доставала. Но без телефона я как без рук… И Рыжий наверняка звонил. Пришлось волей—неволей позвонить отцу.
– Папа!
– О, Динь-Динь! Как дела?
– Хорошо, спасибо. Папа, я, кажется, забыла свой мобильник у Мальвины на столе.
– Совершенно верно, я звонил тебе домой весь вечер, но напрасно.
– Да, я очень поздно вернулась.
– Тебя можно понять, он поистине неотразим, твой Костя.
– Папа, это совсем не то…
– Хорошо, хорошо, вот что, Динь-Динь, я скоро еду в город, может, мы пообедаем вдвоем, а? Ты еще не была в «Пушкине»?
– В каком Пушкине?
– Прелестный ресторан на Тверском бульваре. Приглашаю тебя.
– Спасибо, с удовольствием. Мне, кстати, никто не звонил?
– Кажется, нет. Итак, давай в два часа на углу, у магазина «Армения». Договорились?
– Конечно, только не забудь телефон. Положи его в карман прямо сейчас!
– Ты меня держишь за маразматика?
– О нет!
Почему-то после этой ночи встреча с отцом уже не вызывала никаких отрицательных эмоций, и не возникало ни малейшего напряжения. Подумаешь, пообедать с отцом в «прелестном» ресторане, что в этом особенного? И тут зазвонил телефон. Тося Бах.
– Динка, где тебя черти носят? Или просто к телефону не подходишь, а мобильник выключен, что за дела?
– Да замоталась я, Тоська, извини!
– Так и быть. Надеюсь, сегодняшний вечер у тебя свободен?
– Да!
– В таком случае записывай адрес, жду тебя к восьми часам! К ужину.
– Как прекрасно жить в Москве! Обедаю с отцом, ужинаю с подругой! Будет кто-то еще?
– Никого не будет, я просто жажду потрепаться с тобой как когда-то. А завтра можем съездить к моим на дачу, они страшно хотят тебя видеть! Ну все, я помчалась, еще куча дел. В восемь жду! Целую.
…– Ох, Динка, какая ты стала… Сразу видно – иностранка!
– Мне тут все говорят, что я иностранка, даже бабушка! А я совсем себя так не ощущаю. Мне тут хорошо…
– Да, выглядишь ты просто здорово, глаза блестят, и вся какая-то… Ты не влюблена часом? А? Ох, подозрительно… Кстати, тебя вчера Иванишин нашел?
– Да, – как можно безразличнее ответила я. Зачем всей Москве знать про наш роман? Да это еще и не роман. – Я была у отца на даче.
– И что?
– Ничего. Поговорили чуть-чуть, договорились встретиться, когда он вернется из Ленинграда.
– Из Ленинграда! Из Санкт-Петербурга, темнота!
– Знаю, но мне как-то непривычно еще.
И вдруг я поняла, что мне безумно хочется говорить про Костю, что-то узнать о нем, хоть я и понимала, что это ох какой нехороший признак – похоже, я здорово влюбилась. Кто бы мог подумать?
– Слушай, а он что, правда хороший актер?
У Тоськи сделался мечтательный вид.
– А черт его знает, какой он там актер! Но мужик – невероятный!
– В каком смысле? – испугалась я.
– Красив, сексуален и все такое… А то, о чем ты подумала, мне, увы, неизвестно. Я для него только старый товарищ! Но баб у него – тучи!
– Господи, откуда что берется, был просто смазливенький мальчик… Слушай, у тебя есть его фотография?
– Были где-то в журнале, я посмотрю. А ты что это так им вдруг заинтересовалась?
– Просто любопытно, что я в этой жизни упустила.
– Геморрой!
– Что? – не поняла я.
– Геморрой ты в жизни упустила!
– У него геморрой? Откуда ты знаешь?
– О господи! Ты с Луны свалилась? Теперь так говорят.
– Как говорят?
– Ну раньше говорили – морока, головная боль и все в таком роде, а теперь говорят просто – геморрой, или сокращенно гимор.
– Какая гадость!
– Ну извини, у нас сейчас еще и не такие гадости говорят. Ты пока что общалась со своими интеллигентными родственниками, довольно престарелыми, а пообщайся с молодежью – вообще ни фига не поймешь. Ты, например, понимаешь выражение «фуцин голимый»?
– Фуцин голимый? Это еще что?
– Да в том-то и дело, что сама не знаю! Уж лет десять слышу, а понять не могу. Одно знаю – это обидно, быть голимым фуцином.
– Бред!
– Что делать? Ох, Динка, у нас же тут все с ног на голову перевернулось.
– А я думала, наоборот, с головы на ноги!
– Ну, в принципе, конечно, сейчас все-таки мы ближе к норме. Но когда, считай с рождения, стоишь на голове, то потом трудно встать на ноги и научиться нормально ходить. Шатает, понимаешь ли…
Ох, как далеко мы ушли от Кости… Но вернуть ее прямо к разговору о нем опасно, она может что-то заподозрить. К тому же надо спросить и о ее жизни. Рассказ будет долгим, это я чувствовала. И грустным…
– Да понимаешь, все как-то по-идиотски сложилось, – вздохнула старая подружка. – Есть муж, но только в паспорте, есть сын – но он на меня насрал…
– То есть?
– Ну с мужем разбежались, это уже второй. Первый, отец Лени, вообще слинял неведомо куда… Даже алиментов не платил… Но черт с ним и с его алиментами, мне вскоре попался вроде бы приличный мужик, любил-обожал, Леньку как родного принял и тот к нему привязался, «папа, папа», а что ему, Федя появился, когда Леньке всего два года было, несмышленыш… Я счастлива была безумно, Маруся помогала растить его, мать тогда еще работала… А я училась то одному, то другому, времена-то поменялись, политика засасывала, а я, ох какая я рьяная демократка была…
– А теперь ты коммунистка, что ли?
– Боже упаси! Я и сейчас демократка, просто уже не такая рьяная… Не активистка…
– Понятно. Тось, а дальше-то что?
– Дальше? Федька начал погуливать. Я бы ничего не заметила, но нашлись доброжелатели…
– Больше всего на свете ненавижу доброжелателей! – вырвалось у меня.
– Понимаю. И разделяю, но куда денешься… Я хотела закрыть глаза, будто ничего не знаю, но не получилось. Врать не умею, в этом вся беда. Вот мало-помалу и дошло до расплева. И он слинял. Мы не разведены, но он живет с другой бабой, а я при пиковом интересе…
– Ну а сын?
– Сын связался с жуткой девкой, просто оторви да брось… Хамка, серая как валенок, ничего не знает и даже не хочет знать, грязнуха… Ужас! Но я честно попыталась с ней смириться, пустила в свой дом, а она…
– Что? – испугалась я. – Обокрала тебя?
– Нет, чего не было, того не было, но… Жила в доме как гостья, ни посуду помыть, ни сготовить, ни… Одним словом, когда я в корзине для грязного белья… Извини, но это соцреализм, короче – когда я там обнаружила ее менструальные трусы, ничем не прикрытые даже, я психанула и выгнала их…
– И что теперь?
– А они и рады. Подхватились и уехали.
– Куда?
– Сперва на Алтай подались. Эта гадина его в какую-то секту затянула. А теперь они со своим гуру в Тибете.
– А там с наркотиками не…
– Сейчас не знаю, а раньше нет…
– Он с тобой не общается?
– Поздравляет раз в год с днем рождения. Открытку присылает. И все.
– Сколько ему лет?
– Двадцать два.
– И он не учится?
– Учился, поступил на журфак, все честь по чести, пока эту сучку не встретил. Она ему мозги набекрень свернула, он университет бросил, говорил, что хочет бежать от суеты…
– Господи, Тоська, а может, надо бы его оттуда вызволить?
– Да как его вызволишь… Она его крепко держит, он парень красивый, умный…
– Ну, насколько я понимаю, эти качества ему там не пригодятся. У меня два студента тоже в Тибет ездили… Нормальные вроде ребята, но вернулись… Даже вспоминать неохота. Конечно, в Тибете есть и настоящие мудрецы, наверное, и чистые помыслами люди, но сколько же там всяких шарлатанов…
– Уж мои-то точно к шарлатанам попали, там эта девка верховодит, Ленька сам, может, и отличил бы овец от козлищ, но она ему глаза застит… Да ну, не хочу об этом говорить! Это ж нынче мода такая, способ убежать от ответственности за себя и близких… Все, хватит! Ну, расскажи о себе, я все, все хочу знать.
Я рассказала. Умолчав о событиях последних дней.
– Да, Динка, потрепала нас жизнь, но ты еще ого-го! А я…
– Не выдумывай, ты прекрасно выглядишь!
– А толку? Ну ладно, к черту! Давай поговорим о чем-нибудь другом. Ты знаешь, странное дело, я вот как вздумала организовать встречу, стала всех обзванивать, искать… Вообще-то картина неплохая складывается, вопреки ожиданиям. Помню, папа мне говорил: не стоит это затевать, либо никого не найдешь, либо только расстроишься, годы уж больно трудные выпали вам, но нет, многие очень даже неплохо устроены, многие уехали, и там тоже не пропали, вот как ты, например, но что интересно – девчонки наши… Только у троих из шестнадцати нормальная семья: муж, дети. У Таньки Скворцовой даже внучка родилась, а остальные – бобылки!
– Да?
– Представь себе! Замужем у нас Скворцова, Лушина и… да, Томка Ермакова. У этих все о’кей, а остальные…
– Погоди, а Надя Коваль, у нее же трое детей!
– А ты почем знаешь?
– Костя сказал, что она с ним в театре работает.
– Это правда, но муж у нее запойный, к тому же бабник жуткий и трое ребят на шее… Алинка Когтева вообще спилась… Сережа Филатов тоже спился. Говорят, бомжует где-то…
– Значит, лучше всех устроен Костя?
– Костя? Нет, он не устроен лучше всех, он просто самый знаменитый. А самый богатый у нас Тема Сударов. Полуолигарх!
– Как это полуолигарх?
– Ну, богатый, но на настоящего олигарха не тянет. Он, между прочим, спонсирует нашу встречу!
– А Вадик Первушин что?
– О, он большой босс на телевидении, Ванька Дрожжин в администрации президента… Лийка Биктемирова открыла в Москве несколько бутиков, красивая стала, шикарная, в рыжий цвет выкрасилась, ей идет, но тоже одна… Венька Гордон в Израиле, Милка Нейман тоже. Она, кстати, приедет, обещала. Она знаешь кто? Детский хирург… А своих детей нет. Не представляю Милку со скальпелем… В общем, пораскидало нашего брата…
– А сколько все-таки будет народу?
– Нас было двадцать девять в классе, так двадцать человек наберется.
– Это с Костей?
– Это без Кости, с Костей двадцать один! Но я уверена, он придет. Не упустит шанса тебя увидеть.
– Слушай, Тоська, я уже про всех все знаю, а вот чем ты занимаешься?
– Я? Издаю женский журнал!
– Как издаешь?
– Элементарно, я главный редактор!
– Здорово, это ж наверняка интересно!
– Да. Отвлекает… Как войдешь в редакцию, все посторонние мысли улетучиваются, домой добираешься часа в три ночи и падаешь. Нет ни времени, ни сил вспоминать, горевать, сожалеть. Как белка в колесе.
– Но как же при такой работе ты успела все организовать? – поразилась я. – У меня есть в Брюсселе знакомая, тоже главный редактор журнала, у нее времени не хватает ни на что, и это притом, что она издает журнал в Европе, а не в России, где, как я понимаю, бардак еще тот…
– Видишь ли, я зимой ногу сломала, сидела дома, руководила по телефону, на тусовки не таскалась, вот и решила… И потом, у меня золотая девочка помощницей работает. Маленькая, худенькая, страшненькая, но умна и расторопна. Ей понравилась моя затея, она мне помогала разыскивать ребят. Между прочим, она жаждет на тебя посмотреть!
– Господи, почему?
– Потому что влюблена в Иванишина, а он же… Да ты ж не знаешь, он тебе на всю страну в любви объяснился!
– Знаю, – засмеялась я, а внутри меня обдало жаром. Неважно, что на всю страну, важно, что было ночью и о чем знаем только мы…
– Что это у тебя глаза такие мечтательные сделались? Ты это в голову не бери. Костя хороший парень, но трепло редкое! И баб у него табуны. Не факт, что он в замоте вообще не забудет, что ты здесь, – с него станется. Роковой мужчина, вокруг него все время страсти кипят. Одна идиотка даже ему под машину кинулась, он чудом ее не сбил, другая обвинила его в изнасиловании, третья вешалась…
– Что за ужасы ты городишь, – засмеялась я, а у самой сердце ушло в пятки. Во что я вляпалась?
– Твое счастье, что он герой не твоего романа! Но парень он хороший, хотя, боюсь, слава его испортит…
– Вас слишком испортила слава, а впрочем, вы ждите, приду! – пропела я строчку из песни Вертинского, которым мы с Тоськой увлекались в ранней юности.
– А ты знаешь, Костя это поет иногда в концертах…
– Ах, он еще и поет!
– Представь себе. Я когда эту песню услышала, сразу о тебе вспомнила.
– Ну, тут уж я совсем ни при чем. – Теперь мне не хотелось говорить о Косте. Ничего хорошего я не узнала.
Мы проболтали до глубокой ночи.
– Динка, оставайся, я тебя не пущу, куда в такой час?
– Такси вызовем!
– Да нет, не стоит, поспишь тут, а утром мы с тобой что-нибудь грандиозное придумаем! У меня завтра первая половина дня свободная! Да ты уже носом клюешь.
Спать мне хотелось смертельно, и я согласилась. Уже положив голову на подушку, сквозь сон подумала: Рыжий опять не позвонил. Испугался, вдруг я приму столь опрометчиво сделанное предложение руки и сердца? А я ведь в тот вечер была близка к этому, он мне понравился, увлек, я же не знала, что на другой день встречу Костю…
А с утра завертелось! Тоська растолкала меня в половине восьмого и, не дав мне опомниться, не позволив даже глотка кофе выпить, запихала в машину и повезла в Абрамцево, где у ее родителей была дача и где нас, как оказалось, ждали к завтраку. Ее родители и Маруся выглядели очень неплохо для своих лет. Маруся напекла блинчиков с мясом, которые я обожала в детстве. Все было трогательно до слез. Тут мне радовались от чистого сердца, не боясь, что я чего-то потребую…
– Динуша, ты ведь в Маастрихте живешь? – спросил Николай Анисимович.
– Нет, я там работаю, а живу в Маасмехелене.
– Но ведь это неудобно, так далеко ездить? Кстати, я хотел спросить, ты знаешь там профессора Треера?
– Я с ним знакома, но, как говорится, шапочно.
– Ты могла бы передать ему от меня маленькую посылочку?
– Конечно, что за вопрос!
– Коля, зачем обременять Дину такой чепухой? – огорчилась Мария Анатольевна. – Он жаждет послать Трееру бутылку рябиновой настойки, которую делает наша Маруся. Треер, когда был здесь, столько ее выпил!
– Непременно передам!
– Тебя же, наверное, будут встречать и провожать мужчины, самой чемодан тащить не придется. Посылку ты сдай в багаж, это можно, Марусенька умеет так упаковать, что, даже если самолет потерпит аварию, бутылка не разобьется!
– Коля, типун тебе на язык! – возмутилась Мария Анатольевна. – Не слушай его, деточка! Но Маруся и в самом деле кудесница. Мы в позапрошлом году летали в Америку, Коля читал там лекции, так она напихала нам в чемоданы четыре банки вишневого варенья для Колиных племянников. Ни одна не разбилась.
– Ты ешь блинчики, ешь, чай, не разлюбила за эти годы! – приговаривала Маруся, подкладывая мне еще и еще.
– Не могу больше, лопну! – смеялась я.
После завтрака Мария Анатольевна повела меня показывать свои цветы и горестным шепотом рассказывала о внуке, о пошатнувшемся здоровье мужа, о том, что неустроенная Тоськина жизнь безмерно ее огорчает, о Марусе, которая стала невыносимо властной…
– Знаешь, детка, сейчас у нас все более или менее устроилось, а были времена, когда мы чуть ли не голодали, только благодаря Марусе и жили. А уехать, как другие, не могли, Колю не пускали никуда, а когда стало можно, сил уже не было, а тут совсем ничего не стали платить, Тоська гроши зарабатывала, и тут Маруся взяла все в свои руки, завела козу, кур, летом цветами торговала, зеленью всякой… Потом Николая Анисимовича стали приглашать лекции читать. И грант ему платят, да и я не сижу сиднем, меня пригласили читать курс в частном университете, там хорошо платят. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, а Маруся власть из рук выпускать не хочет и такая самодурка стала… Зачем, говорит, вам эти дурацкие настурции, что с них толку, не продашь, лучше бы место под что-нибудь дельное освободили. А я обожаю настурцию!
– Динка, телефон! – закричала Тоська с террасы, где я оставила сумку.
Я извинилась перед Марией Анатольевной и с бьющимся сердцем схватила трубку, не успев даже взглянуть на номер.
– Алло, привет, Динь-Динь! Я соскучился.
– Привет, Рыжий. Куда пропал? – как можно более безразличным тоном спросила я.
– У меня тут был форс-мажор, но я звонил, только дозвониться не мог. Когда увидимся? Ты где сейчас?
– В Абрамцеве.
Я пришла в смятение. Мне хотелось его видеть.
– Надолго?
– Нет, во второй половине дня буду в городе.
– Я освобожусь не раньше семи, давай поедем на дачу к Барсику. Ты любишь печеную картошку?
– Терпеть не могу! – Это что у них тут, мода такая, соблазнять дам печеной картошкой?
– А шашлык? Я делаю классный шашлык!
– Нет, Рыжий, слишком много дачных радостей. Не хочу!
– У тебя что-то стряслось? Ой, прости, мне по другому телефону звонят, минутку!
Я слышала, что он с кем-то ругается на неважном английском.
– Извини, Динь-Динь, замотался совсем. Так я к вечеру придумаю что-нибудь и позвоню, только ты уж не выключай телефон.
– Что это за рыжий? – полюбопытствовала Тоська. – Где взяла?
Про Рыжего можно было рассказать старой подруге. Я и рассказала.
– То-то я гляжу, у тебя глаза мечтательные… Ну что ж, если хороший мужик, зачем его мариновать? Слушай, у меня идея! Я давно хотела открыть рубрику «Женщины эмиграции». Давай с тебя и начнем. Возьмем интервью, сделаем классный снимок…
– Забудь! – отрезала я.
– Почему?
– Не желаю привлекать к себе внимания. Ты представляешь себе, как оживятся наши пауки в банке? Зачем давать им новую пищу?
– Наплюй на них и разотри!
– Мне казалось, что я наплевала и растерла, но когда выяснилось, что они и тут успели нагадить… Не хочу! Я, Тоська, хочу любви! Да-да, в свои сорок два я хочу забыть о прошлом и…
– Тогда ты зря сюда приехала на встречу с прошлым.
– Нет, то прошлое я не хочу больше забывать… Я слишком часто забывала.
