Текст книги "День, в который…(СИ)"

Автор книги: Екатерина Некрасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Командор не поверил своим ушам. Шагнул вперед:

– Полковник Фишер?

– Этот человек, – посланец лорда генерал-губернатора снова был высокомерно-холоден, – напал на моих людей. А в полумиле от бывшей гавани мои люди обнаружили пиратский корабль, стоящий на якоре. Сейчас его стерегут два моих фрегата… (Махнул платком.) Я полагаю, мы потопим его без больших затруднений.

Воробей прижимал к груди скованные руки – поза почти молитвенная; глаз он не поднимал.

Ошарашенный Норрингтон пришел в себя. Ложь противоречила всем жизненным принципам командора; вследствие проистекающего отсюда отсутствия соответствующей практики лгать он не умел – и хорошо это знал. И все же понадобилось всего несколько секунд, чтобы принципы потерпели сокрушительное поражение в борьбе с куда более низменными чувствами.

– У этого человека есть официальное разрешение на каперство, – отчеканил он с каменным лицом – сам себе поражаясь. – Он не пират. А что касается мародерства, то это дело подлежит исключительно местной юрисдикции.

Наибольшее изумление отразилось на лице самого Воробья – впрочем, тут же сменившись прежним сосредоточенно-молитвенным выражением – столь искренним, что ничем иным, кроме как гнусным фарсом, оно и быть не могло.

– Он угрожал оружием моему офицеру!

Норрингтон покосился на затравленного агнца; снова обернулся к полковнику.

– Суд рассмотрит это дело.

– Я отравлю этого мерзавца в цепях к генерал-губернатору, – тон Фишера был непререкаем. – Поимка пиратского капитана…

Лицо командора дрогнуло в презрительной усмешке.

– Так вот о чем вы думаете!

…Хуже всего было то, что комната вновь неторопливо двинулась вокруг него. Все поплыло – багровеющее лицо Фишера, его рука, гневно швырнувшая пенсне на грудь…

– Я думаю о чести Британии!

– Неужели?

Сержант Уайтекер, которому между делом было велено возвращаться к прямым обязанностям, покинул кабинет, ежась, – осторожно притворил за собой двери. Караульные в холле переглядывались, прислушиваясь к доносящимся крикам начальства.

– …халатность и попустительство!..

– …И если вы рассчитываете на награду, выдав его за величайшего злодея…

Маллроу и Муртог в кабинете стояли навытяжку. Воробей с самым невинным видом сосредоточенно дул на рассаженное наручниками запястье.

Преодолевая головокружение, Норрингтон шагнул вперед – оказавшись между пиратом и Фишером.

– Вы не уведете его отсюда.

Он не мог видеть, что Воробей из-за его плеча подмигнул багровому и потному в гневе полковнику – и тут же потупился; впрочем, если бы и увидел – не удивился бы. В этот момент он признал за Джеком Воробьем по крайней мере один несомненный талант – умение находить дураков, готовых в решающий момент встать между ним, Воробьем, и виселицей.

– Мой дорогой командор, – сознание своего превосходства помогло полковнику взять себя в руки. – А как вы намереваетесь мне помешать?

Норрингтон осекся на полуслове; сглотнул. Это обращение оказалось ударом под дых.

– Полковник Фишер, вы забываетесь!

– Неужели? – Полковник лениво приподнял подвыщипанные пинцетом брови. Теперь пришла его очередь иронизировать. – Я подчиняюсь губернатору Суонну, но не вам. – Аккуратно сложив платок, снова засунул его за обшлаг.

Молчание тянулось. Норрингтон не двинулся с места – продолжал загораживать пирата от полковника.

– Вы… – начал он и замолчал.

У Фишера втрое больше людей; у командора не укладывалось в голове, что он может применить силу… в британской колонии, против законных британских властей… но в то же время он понимал, насколько шатки в данном случае его властные прерогативы. Насколько невразумительны его мотивы… у Фишера, несомненно, есть все шансы доказать лорду Уиллоугби свою правоту.

Полковник небрежно отряхивал обшлаг мундира.

– Капитан «Черной жемчужины» – не просто какой-то заурядный мерзавец. Даже при том, что этот тип выглядит слабоумным…

Воробей покосился на него; нахмурился. Фраза ему явно не понравилась.

– Хорошо, – командор хватал ртом воздух. Собственный голос слышался глухо. Комната вертелась все быстрее. И никак нельзя было позволить Фишеру заметить его, Норрингтона, состояние… – А если вы услышите то же самое от губернатора, я надеюсь, вас это удовлетворит?

– Губернатор болен, мой друг.

– Я не спрашиваю вас о его здоровье, – командор оставался холоден и спокоен. – Я спрашиваю вас: в случае, если губернатор окажется согласен со мной…

Мысль о том, что губернатор может и не согласиться, пришла ему в голову только сейчас. Не думать об этом… На худой конец, там есть Элизабет. Элизабет не отдаст Джека…

– Я буду надеяться на здравый смысл губернатора, – полковник с усмешкой пожал плечами. Фраза прозвучала почти намеком – Фишер, безусловно, не заблуждался относительно того, сколь не заинтересован губернатор в ссоре с ним.

Иногда Норрингтону казалось, что и относительно губернаторской болезни Фишер вовсе не заблуждается.

– Хорошо. В таком случае будьте любезны дождаться моего возвращения, я схожу за ним.

– Он же болен? – полковник вздернул брови. – Ну хорошо… – пододвинул стул и уселся, вытянув ноги. – Я подожду.

Командор избегал оглядываться на Воробья. Шагнул в сторону; распахнул двери – едва не ударив резной дубовой створкой успевшего отскочить Гроувза.

– Лейтенант, – Норрингтон взялся за косяк. Главное, чтобы Фишер не понял, что он едва стоит на ногах. Сердце билось в горле, и от каждого толчка темнело в глазах.

А вот Гроувз, кажется, понял.

– Сэр…

– Лейтенант. Будьте любезны проследить за тем, чтобы до моего возвращения капитан Воробей оставался там, где он есть. – Он заставил себя обернуться. – Полковник… И если в мое отсутствие с задержанным что-нибудь случится…

Воробей глядел на него, просунувшись между солдатами – он еще и знаки пытался подавать, двигал бровями, артикулировал губами неслышные слова… Командор отвернулся; не было даже злости. Даже ругательств.

– Мой друг, – полковник Фишер вертел головой, с растущим интересом наблюдая за этой перекличкой взглядов. – Ведь вы же сами так хотели его повесить?

Норрингтон ухмыльнулся, не сдержавшись. Он был на грани обморока, и сверкающие носки собственных начищенных сапог двоились в глазах.

– Я предпочитаю наказывать здешних преступников лично.

Только когда закативший глаза Воробей подавился смешком, он понял, сколь двусмысленно прозвучала эта фраза.

XIII

Над развалинами белокаменного губернаторского особняка ныне рябили волны. В мутных сумерках сада, превратившегося в затопленный бурелом, сновали пестрые рыбки, и волокна водорослей уже цеплялись к обломкам стен, к поваленным мраморным колоннам…

Губернатор с семьей обременяли присутствием богатого купца мистера Дэвидсона, чей дом, расположенный в верхней части города, совсем не пострадал. Сам мистер Дэвидсон с семьей тоже пережили катастрофу вполне благополучно – исключая разве что моральный ущерб, понесенный миссис Дэвидсон, вынужденной бежать через весь город в разорванном платье, от которого Норрингтон саблей отсек клок. Под лезвие попали и нижние юбки – ноги почтенной дамы открылись всеобщему обозрению, и то, что они уже едва ли могли кого-нибудь соблазнить, а уж посреди землетрясения и потопа и вовсе остались незамеченными, служило ей весьма слабым утешением.

Чтобы добраться до особняка Дэвидсонов, командору нужно было всего лишь подняться в конец недлинной улицы Роз. В этот час улица была пуста; марево дрожало над камнями. Улица Роз практически не пострадала – лишь кое-где вспучилась мостовая и треснули каменные основания оград; из садов пахло жасмином и розами. На улице Роз впору было поверить, что ничего не случилось.

…За спиной закрылись чугунные ворота – скрипом болезненно царапнуло слух. Караульный отдал честь, глядя командору в спину, – Норрингтон не оглянулся.

В глазах меркло. Все двоилось, троилось, и все быстрее вертелся мир. Земля, казалось, плясала под ногами. Стало не хватать воздуха. Норрингтон судорожно зашарил по груди – обрывая пуговицы, расстегивал ворот. «Не хватало еще в обморок свалиться…»

Мир стал сер. Командор хватал воздух ртом: «Только не обморок…» Тошнота сделалась невыносимой, земля поплыла из-под ног, – он вцепился в чугунные завитки ограды.

Из небесной бездны прямо в лицо ему летел, как бабочка, сухой лист.

И вот тут он вспомнил. Когда перед глазами замельтешили темные точки… как снежинки на фоне туч.

Он давным-давно забыл об этом. И о том, как двенадцатилетним, ночью сжимаясь под одеялом, ждал кары Божьей – ибо ощутил себя соучастником злодеяния, – забыл. И вот…

…Как высоко-высоко раскачивалась заснеженная петля. А небо было серым, и высоко белела узкая полоса – верх заснеженной перекладины, с которой петля свисала… Он не помнил лица той женщины, – помнил снег, забившийся в складки вытертой шерстяной шали, красные обветренные руки…

Лучше всего он помнил, как испугался ее.

Так вот что она чувствовала. Вот каково ей было; а теперь…

И вот – кара настигла его. Через годы.

Мостовая была перед глазами – круглые булыжники, в стыках между ними – песок и обломки ракушек; он старательно глубоко дышал… ему вдруг показалось, что он уже падает лицом в эту мостовую. Весь покрывшись испариной, лез свободной рукой под рубаху – обмахивался рубахой, чтобы остудить грудь: «Только не обморок… Как не вовремя».

Белая коралловая пыль пачкала начищенные сапоги. Он сидел на мостовой, держась на виски, опустив голову к коленям. Голова кружилась даже с закрытыми глазами. Тошнило. Боль пульсировала в виске – почему-то в левом.

Все сложилось: густой стоячий зной мертвого города и тоска, выглодавшая душу. А теперь тоска оборачивалась ужасом, в котором будущее Воробья представало яснее ясного – там, в будущем, плескалась зацветшая трюмная вода, с лязгом падали подъемные решетки английских тюрем, скалили зубья орудия пыток и торчал эшафот.

Впервые в жизни Джеймс Норрингтон оказался по ту сторону закона.

Он был сейчас способен убить Фишера. Все стало безумно в этом мире, и он, британский офицер, убьет другого британского офицера из-за… Его еще хватило на то, чтобы кривовато усмехнуться: да, Воробей умеет находить дураков. «Или делать дураками…»

Мир перевернулся. Теперь он знал, как ей было больно, той женщине, – и, обезумев от этой боли, она ползла в ледяной воде. Он и сам бы полз сейчас. «Смешно. Мой Бог, как нелепо…»

Ноги в начищенных сапогах заскребли по мостовой. Пальцы хватались за чугунную ограду. Норрингтон пытался подняться.

– Свобода – это… о да!.. – задумчиво пробормотал пират. – Но пусть… ведь он же не помешает…

Караульные переглянулись. Никто из присутствующих, разумеется, не мог и вообразить, что за смысл таится в странной фразе, – в противном случае в Порт-Ройале могло стать четырьмя заиками больше.

Пират сидел на полу, привалившись к стене, – нахмурясь и вытянув губы, вертел перед носом скованными руками. Ссадины кровоточили. Стрельнув по сторонам глазами, пират мгновенно, как ящерица муху, слизнул красную каплю. Покосившийся Муртог закатил глаза.

Караульным вообще приходилось несладко. Пират смердел. Солдаты, по уставу не имевшие права отойти от задержанного, страдая, переминались с ноги на ногу, отворачивались и пытались дышать через рот. Фишер, благоразумно отодвинувшийся вместе с креслом в самый дальний конец комнаты, изнеможенно обмахивался надушенным платком. Лейтенант Гроувз со страдальческой миной смотрел в стену.

Очередной раз безнадежно пошевелив носом, Муртог наконец не выдержал:

– Сэр, разрешите обратиться?

Платок замер в руке полковника.

– Обращайтесь.

– Сэр, разрешите открыть окно?

Пират оживился. Фишер смерил его тяжелым взглядом – Воробей тотчас застыл, заискивающе улыбаясь.

– Открывайте, – милостиво кивнул Муртогу полковник – и все-таки не удержал до конца маски высокомерного безразличия: – О да, разумеется, открывайте!

Солдат распахнул ставни пошире и припер двумя тяжелыми золочеными томами из книжного шкафа, чтобы не захлопнулись. Потянуло сквозняком. Гроувз, покосившись на пирата, придвинулся ближе к окну. Фишер, промакивая лоб платком, потребовал у Маллроу:

– Солдат, принесите мне стакан воды!

Тот поморгал; направился к двери. Гроувз, на свое несчастье, подозрительно покосился на пирата, – и тот, разумеется, не утерпел: ухмыльнувшись во весь рот, игриво блеснул зрачками из-под ресниц:

– Лейтенант, вы так боитесь остаться со мной наедине?

Гроувз поперхнулся. Фишер подскочил на стуле, гаркнув с совсем недостойными командующего эскадрой истерическими нотками в голосе:

– Рядовой! (Маллроу, вздрогнув, обернулся в дверях.) Вернитесь!

Воробей, опустив глаза, беззвучно смеялся.

Проводив глазами лакея, доложившего о приходе командора, губернатор Суонн торопливо сунул под подушку золоченый томик Боккаччо. Воровато огляделся – привстав, рукавом ночной сорочки наспех обтер от пыли флакончики с лекарствами на столике у кровати, переставил повиднее; отряхнув рукав, лег, сложив руки на животе, – и снова подскочил, стал поправлять складки одеяла – расположил поживописнее, улегся было снова, придав лицу приличествующее тяжело больному скорбное выражение; и тут же вновь спохватился – подскочив, как подколотый шилом, с вовсе не свойственной больным подагрой резвостью метнулся через комнату – на самом виду! на каминной полке французский альбомчик с полуобнаженными дамочками в соблазнительных позах. Схватил, заметался, кося глазом на дверь. В коридоре послышались приближающиеся шаги – губернатор на цыпочках проскакал к постели, сунул альбомчик под одеяло, нырнул сам, сложив руки поверх, – последний раз метнув взглядом по углам, едва успел строго и скорбно поджать губы. В дверь постучали.

Над постелью еще колыхалась бахрома розового шелкового полога.

– Доброе утро, Джеймс, – губернатор приподнялся в кружевных подушках – с изможденной улыбкой умирающего, сознающего, однако, тяжесть возложенного на него долга, протянул слабую руку, – и изменился в лице. – Джеймс, что с вами?

К чести губернатора надо сказать, что в нем заговорила совесть. За то, что, здоровый, прикидывается больным, свалив все дела и ответственность на в самом деле больного Норрингтона: «Мой Бог, бедняга, да ему лежать… на нем лица нет!..»

Впрочем, выслушав командора, мистер Суонн и вовсе ужаснулся. Удар по голове… нет, несомненно, командору нужно было лежать, а он… «Умственное перенапряжение… Боже, это ужасно…»

– Но друг мой, – начал губернатор как можно ласковее, как и положено говорить с безумцами, глядя на командора с жалостливой опаской, – вы всегда были так суровы к нарушителям закона… М-м… Воробья, разумеется, в Англии повесят… но почему это вас беспокоит?

Норрингтон все же не выдержал – ухватился за спинку кровати, чем усугубил худшие подозрения губернатора; тот даже отодвинулся. Командор, впрочем, этого не заметил. Он смотрел в окно – со смертной тоской, как смотрит сквозь решетку приговоренный к казни, – а в щели приоткрытых ставен пахучим ветром дышала жизнь, и солнечный зайчик дрожал на подоконнике…

У него больше не было ни сил, ни слов. Равнодушная мысль о том, что он не выйдет из этой комнаты без согласия губернатора, даже если придется угрожать добрейшему мистеру Суонну оружием, пришла и осталась.

– Поверьте, у меня есть основания… – начал он было и замолчал. Блестя глянцевыми листьями, раскачивалась ветка магнолии – качалась тень в солнечной полосе на начищенном паркете… – Я бы встал перед вами на колени, – Норрингтон криво усмехнулся. – Но я упаду.

В этот самый момент в дверь постучали; онемевший губернатор не сразу обрел дар речи:

– Да!

Дверь распахнулась; Элизабет, несомненно, хотела что-то сказать – шагнула с приоткрытым ртом и осеклась на вдохе.

– Джеймс?

Солнце из гардеробной светило ей в спину – нимбом сияли распушившиеся волосы; на ней было белое домашнее платье, отделанное кремовым кружевом и бледно-голубыми лентами. Русые локоны на легко дышащей груди… Она сама была – жизнь, которая ему уже не принадлежала.

«Элизабет… вы прекрасны».

– Элизабет… Если вам дорога жизнь вашего друга, капитана Воробья, – помогите мне убедить вашего отца.

– Джек?.. Джек здесь? – она переводила взгляд с одного на другого.

Если юная миссис Тернер и была потрясена поведением командора – а она была потрясена не меньше отца, – то в данный момент ей было не до этого. Норрингтон говорил, она слушала; не дослушав, повернулась к губернатору.

– Отец!.. Джек – он пират, но… Он не заслужил такого! – Она встала рядом с Норрингтоном. – Его же повесят!

– Нет, – командор покачал головой. Солнечные пятна на паркете плыли в его глазах. – Везти пирата с другого конца света, чтобы банально повесить…

– Это верно, – губернатор запустил руку в остатки седых волос – почесался. – Последний раз, когда в Англию привезли захваченных пиратов из Нового Света… Да, там был длинный список. Повесить, потом вынуть из петли еще живым, потом… словом, завершалось все это четвертованием. – Тут губернатор опомнился, взглянув на дочь. Затряс головой. – Проклятые боли… я сам не понимаю, что говорю. Прости, дорогая. Разумеется, подобные истории не для твоих ушей.

Элизабет, впрочем, напугать было нелегко. Она обернулась к Норрингтону.

– Командор, чего конкретно хочет полковник Фишер?

– Полковник Фишер хочет услышать мнение вашего отца по этому поводу из его собственных уст, – Норрингтон снова кривовато усмехнулся – словно извиняясь. – Мои слова для него недостаточно авторитетны.

Солнечный блик лежал на точеном шарике, украшавшем угол резной спинки кровати. Смятые подушки, блеск навощенного паркета; слабо шевелящаяся рука губернатора тонула в кружевах манжета. Тени от флакончиков цветного стекла были разноцветными в сердцевине – зелеными, желтыми, коричневыми; мир шатался в глазах командора. «Проклятье…»

Флакончики зазвенели, когда Элизабет решительно шагнула к постели.

– Вставайте, отец. Вставайте, вы должны пойти к полковнику.

– Но дитя мое, – губернатор отмахнулся от дочери. – Командор, я не понимаю вас. Я надеюсь, вы не используете Джека Воробья как повод, чтобы поссорить меня с полковником? – Это было так нелепо, что Норрингтон даже не сразу нашелся, что ответить; и губернатор, видимо, все поняв по его лицу, поспешно махнул рукой: – Простите меня, Джеймс. Это я что-то…

– Отец, – Элизабет перебила его. – Отец, я прошу тебя.

– Но дитя мое… – Губернатор заерзал в постели – и тут из-под одеяла выскользнул пресловутый альбомчик в синем сафьяновом переплете и, распахнувшись, шлепнулся на пол.

Губернатор дернулся, багровея на глазах. Норрингтон с каменным лицом разглядывал упавшее к его ногам. Расплывались нарисованные дамочки с кокетливо приподнятыми юбками, в панталончиках (а иные без панталончиков) – он то видел их, то нет. Он не мог нагнуться, даже если бы захотел.

Альбомчик подняла Элизабет; пролистала несколько страниц и гневно сунула отцу. Губернатор (с лицом цвета молодой свеклы) поспешно спрятал альбомчик под подушку; он не смотрел в глаза дочери.

– Девочка… видишь ли…

– Папа, – Элизабет глядела обвиняюще. Стало ясно, что еще немного – и губернатор услышит все и о своей болезни, и о своем поведении.

Губернатор метнул умоляющий взгляд на Норрингтона. Тот едва сдерживал смех – и истерический, должно быть, получился бы смешок…

– Видит Бог, – губернатор спустил ноги с кровати, – я совсем ничего не понимаю…

Злосчастная случайность сломила его волю к сопротивлению. От одной мысли, что придется объясняться с дочерью по поводу непристойных картинок, мистер Суонн внутренне холодел; и командор… что подумал командор?

Он осмелился поднять глаза; Норрингтон, как ни в чем ни бывало, протянул ему руку:

– Пойдемте.

…На улицу вывалились, словно в печь. Норрингтон вытирал платком потный лоб, губернатор, изнемогая и охая, наспех поправлял парик и одергивал камзол. Последней, подобрав юбки, спешила Элизабет.

Из-под ног спускалась мощеная улица. Ветер взметал пыль, с шелестом гнал сухие листья по камням, по ажурной тени оград. Сломанная ветка, торчавшая сквозь заросли чугунных цветов, зацепила Норрингтона за плечо. Вывалив язык, тяжело дыша, протрусила собака – черная, лохматая… Хрустели камешки под ногами.

– Джеймс, не торопитесь же так! – воззвал губернатор, на ходу хватаясь за колено. – Мои суставы…

Норрингтон обернулся; он уже сам не понимал, качается ли он, или качается мир вокруг него, или все просто плывет у него перед глазами… Тонкий звон нарастал в ушах.

Подставил губернатору локоть:

– Обопритесь на меня.

– Вы упадете оба, – Элизабет решительно подхватила отца под другую руку. – Командор, вы себя со стороны не видите…

Губернатор был ниже Норрингтона, но заметно выше дочери – опираться сразу на обоих ему было неудобно. Губернатор в полном отчаянии вертел головой – видел по обе стороны от себя одинаково сосредоточенно-деловитые лица. Мир, несомненно, сошел с ума.

Норрингтон глядел на Элизабет. Родинка над бровью. Приоткрытые губы, глаза…

– Джеймс, вам очень плохо?

Он отвернулся; покачал головой. Мостовая зыбилась, как вода. В ушах звенело. Шагали ноги Элизабет в шелковых туфельках с золотыми пряжками, губернаторские туфли, его собственные перемазанные пылью сапоги…

– Я дойду.

Крик губернаторской души канул в полуденный зной.

– Я ничего не понимаю! Вы оба с ума сошли… Этот проклятый пират всех свел с ума!..

Впрочем, при виде развалившегося в кресле полковника губернаторское чувство собственного достоинства проснулось; шквал бурного негодования Фишера мистер Суонн выдержал стоически.

– Я заверяю вас, что это дело подлежит исключительно местной юрисдикции, – губернатор, исполненный важности, расхаживал по комнате. Остановившись перед полковником, заложил руки за спину. – И я не вижу никакой необходимости отправлять этого человека (кивок на потупившегося Воробья) в Англию.

Сквозняк шелестел бумагами. Притихший в кресле лейтенант Гроувз только моргал, сжимая пресс-папье, которое машинально взял со стола – вертеть в руках, – да так и позабыл положить на место.

Воробей, приняв самый кроткий вид, вздохнул, покосившись на все еще лежащие на столе драгоценности. Самой невинной жертвой из всех выглядел он – что, впрочем, не помешало ему лихо подмигнуть сосредоточенной Элизабет. Та нервно нахмурилась; отвернулась. Норрингтон подставил ей кресло, но та потянула его за рукав мундира.

– Сядьте, Джеймс.

Он помотал головой. Он был весь в испарине, но дышать стало легче. Отдышался. В голове прояснилось.

Воробей оставался собой – стоило командору покоситься исподлобья, как пират сделал губами поцелуйное движение. Упитанное лицо Маллроу выразило ужас. Из рук лейтенанта Гроувза со стуком выпало пресс-папье.

Нервы командора сдали. Он с почти недостойной торопливостью шагнул к окну, сцепив пальцы за спиной, чтобы не было видно, как дрожат руки. Судорожно вдохнул; в саду солнце светило сквозь апельсиновую листву, листва шелестела под ветром… Прямо под окном, впрочем, обнаружился солдат, который, задрав голову и опершись на мушкет, восторженно внимал скандалу. Узрев в окне начальство, любопытный рядовой шарахнулся прочь – только кусты затрещали.

Командор спохватился, когда за спиной голос Фишера сорвался на крик:

– …в моем докладе лорду Уиллоугби!

Грохнула дверь. Норрингтон обернулся. От удара в комнате, казалось, висело эхо. Все смотрели на дверь – губернатор только молча взялся за голову. Элизабет, через плечо оглянувшись на Воробья, положила ладонь на рукав Норрингтона.

– Командор, я прошу вас…

Воробей, ухмыльнувшись, из-за ее плеча подмигнул командору. Тот с каменным лицом глядел в сторону, но уши у него горели. Элизабет и караульные взирали на эту сцену в полном недоумении.

– Я даю слово, – медленно сказал командор, молясь про себя, чтобы пират хотя бы молчал, – что капитану Воробью ничего не угрожает.

Тут наконец опомнился губернатор.

– Командор, – прижимая ладонь ко лбу, мистер Суонн потряс головой, – я оставлю вас. Но лорд Уиллоугби… Я понимаю ваше негодование, поведение этого типа… Но мой Бог, Джеймс… – Тут взгляд губернатора упал на оживившуюся и жизнерадостную первопричину скандала, – закатив глаза, он только махнул рукой.

Воробей, прижимая руки к груди, с комическим ужасом съежился, – закивал, звякая дребеденью в волосах. Элизабет прыснула в ладонь.

…Впрочем, все как-то обошлось. Страдающий губернатор в конце концов удалился в сопровождении лейтенанта и обоих солдат, опираясь на плечо Гроувза и утирая пот дрожащей рукой; впрочем, в дверях он обернулся – и тут же, как по команде, обернулись Маллроу и Муртог, а за ними и Гроувз, и Элизабет обернулась, переводя взгляд с ухмыляющегося пирата на мучительно пытающегося сохранить невозмутимый вид командора… Норрингтон понял, что дела его плохи.

Захлопнулись двери. На дубовых створках резные древние греки несли корзины с цветами и плодами; одной из девиц в хитоне кто-то чернилами подрисовал усы.

– Вы что, – глухо осведомился командор, – совсем сбрендили? Вы всех хотите оповестить о…

– О нашей маленькой тайне, – договорил Воробей. – Ну что ты, Джимми. Как ты можешь так обо мне думать? – Вкрадчивый шепот заставил командора вздрогнуть: – Мне сказали, что ты умер. Я был очень огорчен, Джимми…

Командор даже не услышал шаги – он почувствовал запах. Омерзительную трупную вонь – и слабый запах пряностей… Резко обернулся – чтобы оказаться с Воробьем лицом к лицу.

– Ты…

Воробей шагнул еще ближе – продолжая улыбаться; глаза, губы… эти проклятые, порочные, приоткрытые губы… Волосы – спутанный ворох, сорочье гнездо…

Запах был – впору зажимать нос, но он вдыхал этот запах, как обалдевший кот нюхает валериановые капли. Положил дрогнувшие ладони пирату на плечи… и не выдержал: стиснув зубы, притянул к себе, прижал изо всех сил. Сквозь камзол чувствовал ладонями края лопаток. От напряжения свело челюсти – а теперь это напряжение уходило, и все внутри, ослабев, наконец затряслось мелкой дрожью.

И ни к месту было думать о том, что Воробья с его судном необходимо как можно быстрее убрать из Порт-Ройала. «Если я хочу, чтобы он остался в живых…»

Воробей пошевелился – снизу вверх взглянув командору в лицо, блеснул зубами, выговорил сдавленно:

– Джимми… еще немного… и бедный старина Джек останется с переломанными ребрами. Ты же не этого хочешь, верно?

Командор дернулся. Сглотнул.

Он не мог заставить себя разжать руки.

…И что-то нужно было сказать. Теперь, после всего… Но… Как когда-то, на стене форта («Боже, ведь это было недавно…»), он сумел выдавить только: «Вы достойная девушка, Элизабет…» Выговорить же то, что, по логике вещей, ему следовало бы сказать сейчас, у него и вовсе не поворачивался язык.

Грязный палец лег ему на губы. Воробей улыбался так искренне и солнечно – просто невозможно было поверить, что этот человек – ходячий источник неприятностей.

– Иногда можно обойтись без слов, Джимми…

Плохо понимая, что делает, командор облизнул губы. Слишком близко – это тело, этот запах, голая грудь в вырезе камзола… Вырез камзола сделал свое черное дело: под тяжелым копытом страсти погибли остатки головной боли и здравого смысла. Норрингтон судорожно глотнул воздуху. Пират прижался к нему бедрами, потерся ногой об ногу…

Тут-то в дверь и постучали.

XIV

И все же во второй половине дня двери особняка Дэвидсона вновь распахнулись перед командором. Губернатор, после всего происшедшего утром всерьез задумавшийся о превратностях жизни симулянта, на сей раз принял его в библиотеке, сидя в кресле, – с почти жалобной улыбкой.

– Командор, я надеюсь, хотя бы на сей раз у вас хорошие новости?

Норрингтон сцепил за спиной пальцы рук.

– Вы просили меня… вы неоднократно просили меня найти способ отправить с Ямайки мисс Элизабет с мужем…

Губернатор остался печален:

– Джеймс, я понимаю, что вы хотите мне сказать. Я знаю, что ни один корабль ямайской эскадры не может выйти в море. Я хотел просить полковника Фишера, но теперь… – Он безнадежно махнул рукой. – Джеймс, если бы у вас были дети, вы бы меня поняли. Эта угроза эпидемии… И каждый врач на счету, а бедный Уильям…

Норрингтон сделал вдох. Ему хотелось зажмуриться.

– Я имею в виду «Черную жемчужину».

Губернатор подскочил в кресле.

– Что-о?!

– …Джеймс, «Жемчужина» подошла бы нам, как и любое другое судно, – Элизабет прошлась по комнате, шурша юбками. На ней было уже другое платье – яблочно-зеленое тарлатановое.

Губернатор глядел на нее в ужасе.

– Но дитя мое…

– …Я доверяю Джеку. Но, – Элизабет была решительна, – это трусость. Это недостойно – сбежать из родного города, когда в нем беда… – Вскинув голову, она наконец повернулась к отцу. – Мы с Уиллом останемся.

Норрингтон глядел в сторону. В библиотеке царил полумрак, в узких, как лезвия, солнечных лучах – из щелей между закрытыми ставнями, – мельтешили пылинки. Кругом поблескивали золоченые надписи на корешках из телячьей кожи.

– Элизабет, – командор наконец повернулся, осторожно взял ее за локоть, мягко потянул за собой, – позвольте мне сказать вам несколько слов наедине.

Он подвел ее к кожаному диванчику в углу (тускло блестели золоченые гвоздики в складках тисненой кожи, на полсиденья лежала тень книжного шкафа), но она не дала себя усадить – высвободила локоть.

– Джеймс, вы можете меня не уговаривать. Я благодарна вам за заботу, но…

Подсвечник на резном столике был привставшей на цыпочки серебряной наядой, держащей факел. Из оплывшей кучки белого воска криво торчал черный догоревший фитиль.

– Элизабет, вы желаете Джеку смерти?

У нее, осекшейся на полуслове, расширились глаза – в сумраке они казались темными.

– Что?..

– Его необходимо срочно убрать с Ямайки. То есть зная, разумеется, капитана Воробья… – Норрингтон кривовато усмехнулся. – Но если бы на месте капитана Воробья был кто-то другой… менее… шустрый… то, зная полковника Фишера, я сейчас не дал бы за его жизнь ломаного гроша. А вы – прекрасный предлог. И вам с… – он все же заставил себя это выговорить, – с вашим мужем действительно будет лучше на Барбадосе.

Он говорил, уже понимая, что совершает ошибку. Почти любая девушка на месте Элизабет, несомненно, сочла бы, что лишь ради нее, единственной и неповторимой, из заботы и безответной любви бедняга командор настаивает, неумело прикрываясь каким-то, понимаете ли, паршивым пиратом, которого сам же рвался повесить… и не ради этого ли он и отбил пирата у жаждущего крови Фишера?..

Но Элизабет умна. И он торопливо продолжал:

– Вы ни в чем не виноваты. Вы не поможете этим несчастным, оставшимся без крова, если будете мучиться вместе с ними…

И это тоже было ошибкой. Если бы он действительно радел о безопасности Элизабет, ему, зная ее характер, стоило бы упирать на заботу о безопасности Воробья. Он же поступил наоборот, значит…