Текст книги "Слезы Магдалины"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А что получишь ты?

Ответила, хотя могла бы промолчать, но, верно, решила, что победа близка:

– Я получаю компанию Влада. Я уже имею часть. Хочу остальное. Хочу самостоятельности. Свободы.

– И не жалко?

– Владика? Нет. Мы, ведьмы, вообще к жалости не предрасположены.

Домой человек вернулся незадолго до рассвета. Он долго возился во дворе: тянул воду из колодца, мыл колеса старого велосипеда, шебуршал в поленнице. И только когда небо посветлело, зашел в дом.

Дверь он запер на засов и два замка. Разулся, оставшись в тонких носках, которые нисколько не спасали от холода, скинул куртку и бухнулся на колени перед единственной иконой, и застыл надолго.

...она никогда не молилась. И икон в доме не держала, даже ту крохотную, найденную им на чердаке, велела выкинуть. А потом долго-долго объясняла, что Бога не существует, и религия – манипуляции одних людей другими.

Манипуляции в его воображении стали продолжением римских манипул, о которых она рассказывала чуть раньше. Слово в яркой медной броне, ощетинившееся мечами, оскалившееся пиками.

Потом он понял, что в неверии своем она защищалась от страха. Скажи, что нет Бога, отрекись от бессмертия души – отречешься от суда и ада. Она ошибалась. Закрытые глаза спасут от воображаемых демонов, но истинные останутся рядом.

Человек поднялся с колен. Хромая, подошел к кровати, рухнул поверх одеяла, сжался комком, но так и не решился накрыться.

...муки тела очищают душу...

Он лежал без сна и смотрел на стену с темными обоями в белом инее. Мысленно перебирал имена, к которым сегодня добавится еще одно. А скоро и второе.

Да, скоро. Чего тянуть? Время крадет силы и решительность.

– Спаси и сохрани, – прошептал он, крестясь. Потом все-таки залез под одеяло и сразу, по выработанной годами привычке, провалился в сон.

Алена слышала, как приехал Влад. Рокот мотора разодрал тишину деревни, и Алена натянула одеяло по уши, уже понимая, что вставать все же придется: печь топить, за водой идти, завтрак готовить. Да и разговора, сколь бы ни был он неприятен, избежать не удастся.

Влад появился, когда она возилась с печью, пытаясь засунуть в жерло кривое полено.

– Осмелела, значит? – рявкнул он, пиная дверь. Подскочил, вцепился, поднимая. Тряхнул. – Уже, значит, не боишься?

Шальные глаза, перекошенное лицо, того и гляди, на губах пена появится. Мишка говорил, что Влада нужно опасаться.

– Ты... ты чего?

– Я чего? Нет! Это ты чего?! Я тебе сказал дома сидеть. Запереться. А прихожу – дверь нараспашку. По дому ветер гуляет. Тебя нету... – Оттолкнул, да так, что едва не упала.

– Извини.

– Да иди ты...

Он выскочил на улицу, громко хлопнув дверью. Псих ненормальный! Да что она такого сделала? Из дома вышла. Но она, в конце концов, не под арестом!

– Вот именно, – Аленка запихала в печь газету. – И мириться я не пойду. Если ему надо, пусть сам.

Влад появился ближе к обеду, с молотком, гвоздями, новеньким, в масле, замком огромных размеров и раздражением, которое пробивалось в каждом жесте. Не спрашивая разрешения, он занялся починкой и на Алену даже не смотрел.

Подумаешь...

– Влад, – все-таки она не выдержала первой. Подала полотенце вытереть руки. – Ну извини. Получилось так. Ты уехал и... иконы. Во двор вышла. Просто подышать. А потом старуха, и... она денег требовала.

Хмыкнул, собирая гвозди. Дуется?

– Я видела, как к ней приходили. Это он! Точно он! И она его знает! Понимаешь?

– Не понимаю. И понимать не хочу. Мы договаривались, что если я берусь решать твои проблемы, то ты начинаешь делать то, что тебе говорят. А если нет, то дальше без меня.

– Ты не уйдешь!

– Уйду.

– Нет.

– Да.

– Ну... ну и вали отсюда! Без тебя как-нибудь... была и буду. И... – Она икнула, поняв, что сейчас расплачется, и снова разозлилась, потому как выходило, что плакать она будет, шантажируя Влада слезами. А на самом-то деле слезы от обиды и еще потому, что никому, кроме маньяка, она, Алена, не нужна. Что даже Влад просто предлог нашел. Прокатился до города, сообразил, что не с руки чужими проблемами заниматься, вот и пошел на попятную.

Договаривались... как будто кто-то когда-то в точности придерживался договоров. И в последнем шансе сдержать истерику Алена сказала то, что в другом случае никогда бы не сказала:

– Мишка говорил, что ты на голову ударенный! Что психом был и остался. Не хотел помогать, не нужно было лезть! А ты полез. Теперь назад, да? Предлог нашел...

– Да что ты несешь!

– Правду!

– Дура!

– Ненормальный!

Влад вдруг расхохотался. И этот переход от гнева к смеху испугал больше, чем если бы Влад попытался ударить.

– Я... Мишка знает, что ты тут живешь. И если со мной что-то случится...

Алена отступила к стене, сдерживаясь, чтобы со всех ног не броситься во двор, крича о помощи. Влад поднял руки вверх, увидев молоток, бросил и протянул раскрытые ладони.

– Погоди. Да стой ты. Ничего я тебе не сделаю. Тем более что Мишка знает. Мишка – это аргумент. И я ненормальный. Да, я ненормальный, если ввязался в эту историю.

Шаг влево, и теперь Влад загораживает проход, отрезая путь к бегству.

– Он... он говорил, что ты на учете.

– На учете, значит. С головой не дружу. А он так наоборот. Черт, и ведь не поспоришь. Я ж и вправду на учете состоял. И в психбольнице лежал. Видишь, каюсь в грехах как на духу. Да постой ты... авария была. Сотрясение мозга. Последствия...

Влад бросился вперед, схватил, прижимая Аленины руки к бокам.

– Да стой ты! Не съем я тебя! Значит, Мишка заходил?

Алена кивнула и прошипела:

– Отпусти!

– Отпущу. Потом. А Мишка, он тебе кто?

– Никто. Муж подруги.

– Ты хорошо его знаешь?

Вопрос Влада удивил Алену. Хорошо ли она знает Мишку? Да, конечно, хорошо! Он познакомился с Танькой в парке и долго ухаживал, каждый день таскал цветы, а признаваться в любви не спешил. Робел. Он вообще весь такой, вроде бы и спокойный, надежный, а по характеру так робкий.

– И кто это тебе сказал? Или собственные наблюдения?

– Собственные, – огрызнулась Алена.

Чем дальше, тем меньше нравился ей этот разговор. Алена попыталась вырваться, но Влад держал крепко.

– Твоя подруга ведь знает про твою бабку-ведьму?

Так вот к чему он ведет, сыщик-любитель, Шерлок Холмс деревенский. Мишку подозревает. Конечно, Танька рассказала ему про Аленкину бабку, а Мишка, будучи на самом деле скрытым психом, ненавидящим ведьм, решил от Алены избавиться.

– Чушь!

– Неужели? – Влад не спешил раскаиваться. – Но возвращаясь к первому вопросу. К примеру, знаешь ли ты, что его мать, сестры и брат погибли? И что именно мать, дождавшись, когда дети заснут, подожгла дом? Мстила мужу, сбежавшему к любовнице.

Боже мой! Какой кошмар!

– Та же, из-за которой разыгралась трагедия, повесилась. Печально, правда?

– Я не понимаю, при чем...

– При том, что до сих пор поговаривают, будто самоубийца не сама в петлю шагнула, помогли ей. Кто? А тот, у кого она душу на силу ведьмовскую обменяла. И кого ради ворожила и привораживала. И кому в жертву семью принесла. Только вот ему, неназываемому, жертв всегда мало. Вот и прибрал верную служанку. Итак, имеем парня, потерявшего из-за ведьмы всю семью. Вот тебе и мотив.

Он наконец разжал руки и предложил:

– Пошли, что ли, поговорим по-настоящему.

Влад не собирался рассказывать ей всей правды, хотя бы потому, что сам не очень понимал, где эта правда начиналась и где заканчивалась.

Не помнил! Он, Влад, гордившийся тем, что никогда ничего не забывал, сейчас не помнил собственной жизни! И более того, не замечал дыр в ней.

Алена сказала про больницу, и в голове точно вспыхнуло – да, была. Лежал.

Палата на одного. Кровать у стены. Тумбочка между решетчатой спинкой и подоконником. На последнем две трещины, словно кто-то сверху уже поставил крест на Владе. Серое стекло за синей решеткой, кусок двора с двумя тополями и стеной. Он лежит и смотрит...

На что?

На кого?

Ждет. Кто-то должен прийти, а не приходит. Папа. Обещал, а уже который день и нету. Владику скучно – читать нельзя и телевизор смотреть тоже. Из игрушек – детское домино, на косточках которого фрукты и машинки намалеваны. А в домино играют вдвоем.

Влад же один.

– У тебя когда-нибудь было такое, что ты что-то забывала? – Влад сел на табурет, который закачался и заскрипел, взывая о починке. – Не пустяк, вроде чьего-то номера, а серьезное. Настоящее.

– Вроде бы нет. Но... как можно сказать, что ты забыл, если ты так и не вспомнил?

Алена старалась держаться подальше. Напугал? Он не хотел. Он сам испугался, когда увидел открытую дверь и горку снега на пороге. Когда представил, что она мертва.

Тот, вчерашний мент, с его смешной ненавистью, сказал – все серьезно. Он много вчера говорил, называл имена, одно из которых показалось смутно знакомым. Нужно проверить. И позвонить. Наденька небось сожрала беднягу с потрохами. С нее, с Наденьки, станется.

– А что твой Мишка еще говорил?

– Тын-да, тын-да! – Голос скатывается с высокого берега, плюхаясь в зеленоватую воду канавы. Крик подхватывают камыши и ленивое стадо гусей. Змеи-шеи поворачиваются, красные клювы сталкиваются друг с дружкой, повторяя:

– Тында-тын-да-тындатын...

Конопатому мальчишке внизу слово кажется обидным.

Почему?

Влад не помнит. Этого тоже не помнит. Но мальчишка бежит, карабкается вверх по склону, скользит босыми ногами по земле, валится, катится, плюхается в воду.

И гуси гогочут:

– Тында!

Надо поговорить с Мишкой. Оба ведь взрослые, а взрослые не обижаются на слова, тем паче сказанные невесть когда. Зато Мишка может помнить. О чем? О ведьме с картами? О больнице?

– Влад, – Аленина ручка легла на лоб. – Ты горишь весь. У тебя температура? Может, приляжешь?

Он позволяет себя отвести...

...отвезти. Машина другая, не папина. Пахнет плохо, и ему страшно находиться в ней.

Авария? Ну да. После аварии естествен страх перед автомобилями.

...бело-красный шлагбаум поднимается и опускается, отрезая пути к отступлению. Узкая дорога между рядами елей. Люди в халатах: одни в белых, другие в байковых, разноцветных, надетых поверх пижам.

Больница. Воспоминания возвращаются? Это хорошо? Конечно, хорошо. Алена рядом. Тоже хорошо. Почему-то Владу страшно вспоминать одному.

Квадратная тетка. Ноги-столпы шаркают по клетчатому полу. Владу приходится бежать, он жмется к ватному бедру и изо всех сил цепляется за жесткий палец. Красно-белый деревянный, совсем как давешний шлагбаум.

– Все будет хорошо, – обещает тетка, вытаскивая из кармана связку ключей. Ковыряется в замке, как в зубах.

– Все будет хорошо... ты уже большой мальчик.

Сколько ему было? Одиннадцать? Двенадцать? Больше? Меньше? Не настолько меньше, чтобы не помнить. Пропущенный год, переезд, другая школа. Папины объяснения, что так будет лучше, Влада перестанут дразнить.

Мамино молчание.

Иконы, которые она начала собирать. Это связано? Да. Но как?

– Аленка, – Влад ложится на бок с трудом. Его трясет как в лихорадке, и ледяной пот плывет под воротник. – Ляг со мной. Пожалуйста. Мне... мне страшно одному.

...особенно по ночам. Тени приходят извне. Мягкими лапами шоркают по клетчатому полу, останавливаются у запертой двери и начинают ковыряться в замке. А другие, прилипая к серому стеклу, пялятся на Влада. Ждут, чтобы их впустили.

Он накрывается с головой одеялом – в нос шибает запах хлорки – и старательно не дышит.

Если притвориться мертвым, тени не тронут.

Но скрипит, отворяясь, дверь, и кто-то – другой? чужой? страшный? – замирает у кровати. Стоит долго – у Влада заканчивается воздух, и перед глазами начинают плясать огоньки.

– Тихо, тихо, все хорошо. Я тут. Влад, тебе к врачу надо, тебе... – влажные Аленины ладошки гладят лицо. И ее собственное близко. Испуганные глаза, в которых сострадание.

Никто никогда не жалел Влада.

– Спасибо, – хочет сказать он, но вместо слов вырывается хрип. Теперь Аленка решит, что он и вправду сумасшедший. И наверное, будет права.

Вопрос 7: Как это может быть, чтобы дьявол, дух, не нуждающийся в питании и поддержке, желал чужой крови? К тому же, будучи духом, он не может сосать никакие такие выступы, ибо у него нет ни плоти, ни костей, его нельзя почувствовать и так далее.

Ответ: Он не ищет их крови, поскольку может жить без этой поддержки, но приходит к ним и берет у них кровь, чтобы усугубить проклятие ведьмы и не дать ей забыть о заключенном договоре. А поскольку он дух и князь воздуха, то он может прийти к ним в любом обличье, которое получается из частичек сконцентрированного загустевшего воздуха. И так он принимает облик любого живого существа. Создать же что-нибудь не в его власти, ибо сия способность принадлежит только Богу. Однако для того, чтобы сосать кровь ведьм, дьявол входит в тела реальных существ из плоти и крови и заставляет их (находясь внутри) делать то, что ему нужно. Он приводит в движение органы их тела, в кого бы он ни вошел – в кошку, крысу или мышь, – так что они говорят с ведьмами, и так заключает с ними договор.

Бетти выбралась из дому. Решение это зрело давно, пожалуй, с самого первого раза, когда она валялась на грязных простынях, скуля от боли и унижения.

Тогда она еще умела плакать. Тогда она не знала, что слезы лишь дразнят человека, который притворялся ее отцом. Тогда она пыталась ненавидеть.

Ни слезы, ни мольбы, ни ненависть не спасли. Постепенно измученная душа уползала, разум гас, а вместе с ним и желания. Постепенно Бетти привыкала. К вспышкам гнева, предугадать которые было невозможно, к приливам нежности, еще более отвратительной, чем гнев. К собственной беспомощности, что и в первом, и во втором случае приводила отца в восторг.

Бетти не знала, как и когда получилось, что ей стало все равно.

Но происшествие на берегу, вид коровьего черепа, измазанного – теперь Бетти в этом не сомневалась – кровью и свечным воском, припадок Абигайль Уильямс пробудили уснувшую душу к жизни.

Страх? Нет, Бетти не боялась колдовства.

Предчувствие? И предчувствий она не испытывала.

Просто вдруг стало понятно, что она, Бетти Хопкинс, никогда не сумеет вырваться из вороньей стаи, как никогда не сумеет притвориться одной из них. И давно забытое решение вновь стало единственно возможным.

Несколько дней она выжидала, пытаясь вести себя как прежде. Получалось. Отец, расслабившийся и успокоившийся, перестал носить ключи на поясе, припрятав связку в тайник.. Думал, Бетти не догадается. Догадалась: она тоже успела хорошенько его изучить.

Действовать следовало ночью. Чтобы не нашлось того, кто бы остановил.

На улице холодно. Ветер бродячим псом то ластится, то кусает за босые ноги. И те леденеют. И пальцы не гнутся. И страшно вдруг... нет, не поддаваться. На конюшню. Пустая внутри, щелястая стенами, как рот бродяги.

Петлю сплести, узел покрепче. Забраться на загородку. Перекинуть через стропила. Надеть на шею и... Шагнуть.

Жесткая веревка обвилась вокруг горла, сдавила, сжала, соскребла шкуру и, натянувшись струной, лопнула. И тут же раздался знакомый голос:

– Зачем ты так, Бетти? Убивать себя грешно!

– Да. Очень грешно.

Бетти лежала на соломе, закрыв глаза, с трудом сдерживая рыдания и не понимая, как эти двое, которым полагалось спать, оказались здесь.

– Мы беспокоились о тебе, Бетти, – тонкие ручки стянули петлю и легли на щеки, согревая. – Открой глаза. Не бойся.

– Мы не причиним тебе вреда.

– Мы просто хотим поиграть.

– Ага.

Абигайль Уильямс и Элизабет Пэррис. Неразлучные подруги. Птенцы вороньей стаи.

– Вставай же, – Абигайль потянула за руки. – Холодно. Ты замерзнешь. Мы не хотим, чтобы ты замерзла.

И Элизабет, поднимая веревку – двумя пальцами, как дохлого ужа, спросила:

– Тебя кто-то обидел? Конечно, тебя кто-то обидел.

– Я... я должна вернуться...

– Вернешься, – сказала Элизабет, кидая веревку в кучу сена. – Конечно же, ты вернешься. И никому не скажешь про то, что сегодня было. Правда, Аби?

– Ага.

– Зато прежде, чем вернуться, ты расскажешь нам.

– Что?

– Все, Бетти. Мы очень хотим тебе помочь. И поможем. Правда, Аби?

– Ага.

Это безумие. Но разве сама жизнь, от рождения и до сегодняшнего дня, не безумна? И Бетти, зарывшись в сено – не так холодно, – заговорила. Все? Они получат все. Каждый день, каждую минуту ее ненавистной жизни. Пусть пьют ее слабость, как отец вино. Пусть причащаются ненавистью. Пусть... пусть помогут, хотя это невозможно.

– Бедная Бетти, – Абигайль села рядом и обняла.

– Бедная, – согласилась с ней Элизабет. – Бедная, глупенькая Бетти. Зачем тебе умирать?

В темных глазах дьявольским пламенем отражалась свеча.

– Нужно просто дать ему то, что хочет. Нужно им всем дать то, что они хотят. Нужно обмануть... – Элизабет замолчала и молчала несколько мгновений, обдумывая внезапную мысль. А когда заговорила, голос ее был весел: – Мы тебе поможем!

– Ага.

– А ты поможешь нам. Они хотят ведьм? Так пусть получают. Только пусть ведьмы будут правильными... твой отец ведь знает, какой должна быть правильная ведьма?!

Никто точно не мог сказать, когда эти двое прибыли в Салем. Просто у старухи Мод, беззубой и жадной, объявились жильцы. И если первый, шумный бородач, был типичным охотником за удачей, то второй представлялся личностью престранной, даже подозрительной.

С виду он был щуплым, каким-то перекрученным и неуклюжим. Однако Сэм, вздумавший порасспрошать пришельца, после рассказывал про ледяной взгляд и железные пальцы, которыми пришлый, назвавшийся Марком, едва не переломил Сэму все косточки. И синяки показывал.

Ну да сам Марк никого не трогал, наоборот, был вежлив и незаметен. Поутру выходил из комнатушки и принимался бродить по городу. Он мерил улицы шагами, часто замирал напротив окон, вглядываясь в мутные стекла, точно желая разглядеть кого-то за ними. А стоило подойти – убегал, но не бегом, а быстрым шагом.

Порой Марк спускался к пристани, но с рыбаками не заговаривал. Он вообще ни с кем не говорил, разве что с рыжим своим спутником. Да и то делал это, лишь оставаясь наедине.

– Он хитер, – Хопкинс ложился не на кровать – на пол, со стоном распрямляясь на жестких досках, ровняя искалеченную некогда спину. – Один неверный шаг, и он почует. Увезет. И я не сумею найти...

– Ну да, – хмыкал Джо.

– Или избавится от меня. Это же просто. Кто он? Кто я? Никто. Что я могу? Ждать.

– Подойти.

– К ней? И что я скажу? Здравствуй, Абигайль? Я твой отец, который забыл о твоем существовании? Который должен был быть рядом, но не был? Который убил твою мать? Который...

– Который пришел.

– Зачем пришел? Прощения просить? Это нужно мне, а не ей. Увезти? Куда?

Джо молча поднимался, заканчивая разговор, который повторялся каждый день. Джо уходил из комнаты, хлопая дверью и переполняясь решимостью сделать все то, что следовало бы сделать сразу. Джо выходил во двор, вдыхал сырой зимний воздух и останавливался.

Он и сам не мог объяснить, что же удерживало его от поступка простого и логичного. Жалость к человеку, который действию предпочел нытье? Нет, слабых Джо не жалел. Слабые вредили сильным. Надежда, что проблема разрешится сама? Никогда не решались. Страх стать преступником? В некоторых городах он уже числился преступником...

И не зная, что думать о себе и собственной неожиданной нерешимости, Джо просто стоял некоторое время, а потом возвращался.

Сегодня все было иначе. Хопкинс, вернувшись в дом, не упал на пол, но принялся расхаживать по комнате, жестикулируя:

– Он снова это начал! Снова! Представляешь? Господи... да разве можно ждать от пьяницы, что он перестанет пить? От слепца, что прозреет? От безумца, что станет вдруг разумным? От волка, что откажется от мяса...

Пламенная речь и заломленные руки. Квохтанье старухи, доносившееся из-за стены. Молчаливые ружья неиспользованным аргументом. Снова мысль – надо убираться. Забыть и Хопкинса, точнее, даже двоих – и Бетти, к которой сам Джо не решился подойти.

– Вот, – Мэтью содрал с шеи веревку, на которой висел амулет. Серая палочка с семью камнями, блестевшими ярко, несмотря на отсутствие света. – Вот то, что я должен отдать моей девочке. И не смогу... не понимаешь? Стоит мне оказаться рядом, и он обвинит ее в колдовстве. А если не передам, то... она будет слепа, как и прочие в этом городе. Не понимаешь?

Полусмех-полувсхлип. Желание вмазать по этой дрожащей физии, стереть виноватое выражение, чтобы он, подобранный в порту чужак, стал хоть немного похож на себя прежнего.

– В Салеме охотятся на ведьм. И Абигайль, моя Абигайль будет свидетелем... так говорят.

Новость принесла старуха Мод. В ее корзинке с шитьем, которую она всюду таскала с собою, нашлось место и для сплетен. И старуха, разом позабыв о дряхлости телесной, поспешила домой: поделиться, благо новостей становилось больше день ото дня.

Ведьм было трое: Титуба, рабыня индейских кровей, но крещенная, проживавшая в доме Пэррисов. Сара Гуд, нищенка, подвизавшаяся при доме и не единожды замеченная в разговорах с Титубой. И Сара Осборн, вдова, известная тяжелым характером и дурным глазом.

– Оно ж сразу понятное, что без ведьмовства тута не обошлося, – старуха Мод, счастливая вниманием, рассказывала обо всем подробно и с охотой, поглядывая то на Джо, то на Хопкинса, который слушал молча. Только в пальцах вертел свой растреклятый амулет.

– Когда младшенькая-то Пэррисов заболела! Ох и трясло ее! Говорят, что прям наизнанку выворачивало, так бедолажку злые духи мучили! Ее аж к Сэмюэлю спровадили, чтоб, значится, спрятать. Но как спрячешь-то? Ведьмы скоренько на двери знак тайный намалевали, вот их помогатые и нашли. А с нею и Абигайль, которая Уильямся дочка. Настрадались бедные... спасибо, нашелся мудрый человек, который догадался, что дело тут нечисто.

– И кто же он?

– Так Хопкинс. Мэтт Хопкинс. Они с дочкою недавно сюда приехали. И дочка эта папочке сказала, что, дескать, неспроста болезнь эта, что сны девочкам дурные снятся, непотребные прям-таки. А он уже и скумекал, откудова ветер дует. Слава тебе господи, послал доброго человека...

Мэтью Хопкинс, прижав к губам амулет, застонал.

Бетти прижалась к доскам, стараясь не пропустить ни слова из того, что происходило внутри дома. Рядом сопела Абигайль, а вот Элизабет оставалась странно безучастной. Она сидела и грызла сухую веточку.

– Сара Гуд, с кем из злых духов ты знакома? – Грозный голос отца вызывал дрожь, и чтобы успокоиться, Бетти нашла руку Абигайль. Девочка понимающе улыбнулась, легонько сжала пальцы.

– Ни с кем.

– А если он ей поверит? – прошептала Аби, наклоняясь к самому уху.

Бояться нечего: не поверит. Он уже стал на след и теперь, пока не добьется своего, не соступит. А добивается он всегда, чего бы это ни стоило.

Зато занят. Ему сейчас не до Бетти. И это замечательно!

– Разве ты не подписывала договор с дьяволом?

– Нет.

– Зачем ты вредишь детям?

Аби сдавленно хихикнула, но замолчала, когда Элизабет приложила палец к губам. Да, нужно быть осторожными. Очень-очень осторожными, чтобы все получилось так, как задумано.

– Я ничего им не сделала. Да и не опустилась бы никогда до этого! – Старуха скрежещет, как старое колесо. Противный голос, и сама отвратительная: грязная, вонючая. Нет, нисколечко не жалко.

Тем более что теперь Бетти немножко свободнее, чем раньше. И она готова платить эту цену.

А отец не отступает, задает следующий вопрос:

– Тогда кому ты поручила вредить им?

– Я никому этого не поручала.

– Какую тварь ты наняла для этого?

– Никакую – на меня возвели напраслину...

Абигайль надоедает сидеть, и она отползает, пятясь задом. Колени едут по грязи, руки оставляют на земле смешные отпечатки, и Аби снова прыскает. А потом грязными пальцами хлопает Элизабет по лицу.

– Перестань, – малышка брезгливо кривится, но не спешит стереть грязь.

– Не перестану. Мы только начали, правда? Бетти, тебе ведь понравилось играть?

Глаза Аби из синих становятся черными, дурными, что предвещает припадок. Нет, только не здесь! Отец разъярится, если поймет, что Бетти подслушивала. А еще заподозрит нехорошее. Он и так не очень-то хотел ей верить.

– Успокойся! – Элизабет отвесила пощечину подруге и, схватив за руку, дернула. – Идем. На берег. Поговорить надо.

Из-за тонкой стены доносится вой и стук. Деревом по дереву. Жутковато.

А на берегу ветрено. Море морщится мелкой волной, качает древесную щепу, грязную пену и черное пятнышко-лодку у самого горизонта.

– Смешно получилось, правда? – Элизабет садится на мокрый песок, подбирает юбки и выставляет тонкие ноги в серых чулках. Кривые, похожи на два сучка, которые засунули в ботинки. – Сара Гуд называла меня уродиной. И дурой.

– Сама дура!

Абигайль скачет вокруг, размахивая руками, словно взлететь собирается. Потом, устав, падает навзничь и замирает. Домой придет вся измазанная, ноей теперь можно. Ей теперь почти все дозволяют.

Вчера вот отец рассказывал, что ходил в дом Уильямсов вместе с преподобным Деодатом Лоусоном, читать проповедь во избавление от ведовства. И Абигайль снова выказала признаки одержимости: дождалась, когда пропоют псалмы, и обратилась к преподобному со словами: «А теперь вставай и говори свой текст». И Лоусон не осмелился перечить, прочел, а она сказала: «Это очень длинно». После полудня же, когда преподобный неосторожно сослался на свое учение, Абигайль Уильямс заявила: «А я и не знала, что у тебя есть какое-то учение. Если ты о нем и говорил, то я забыла».

И самое странное, что отец не возмущался подобным ее поведением. Он искренне скорбел о болезни и клялся, что ведьмы не уйдут от наказания.

– А Титуба доносила отцу, – продолжает Элизабет перечислять чужие прегрешения. Она не оправдывается – думает вслух. – Придумывала про меня всякое. Он порол. Больно, когда тебя порют, правда?

– Правда.

Кому, как не Бетти, это знать?

– А у Сары Осборн четыре мужа было. И все умерли. Если она не ведьма, то почему они умерли?

– Ведьма потому что! – захохотала Абигайль. – Ведьма она! И меня мучит! Кусает! Крутит! Кости ломает! Больно-больно! А...

Все-таки припадок случился. Аби каталась по песку, плевалась пеной и кусала руки. Потом на белой коже проступят отпечатки зубов, и отец получит еще одно доказательство. Говорить ему, что Бетти и сегодня видела, как злые духи мучают Абигайль? А если он начнет подробности выведывать?

– Старикашка Готорн заходил к папе. – Элизабет смотрела на море, бледное личико ее оставалось бесстрастным, и даже губы почти не шевелились. – Он хочет, чтобы мы завтра предстали перед судом. Аби, слышишь?

Не слышит: лежит, зарывшись лицом в песок, стонет. Что ж, завтра судья Готорн, увидев бедняжку, поверит в существование злых духов.

Бетти улыбнулась. Ей уже давно не было настолько хорошо.

Зал был полон людей. Стая воронья, рассевшаяся по лавкам. Одинаковые лица, горбатые носы-клювы, бусины глаз, белые шеи и тугие ошейники-воротнички. Бетти тоже сидит: отец сказал, что она должна увидеть. Нет, не свидетельствовать – к огромному облегчению Бетти, он был против ее выступления в суде. Но вот посмотреть на то, как вершится правосудие, она обязана.

И Бетти смотрит. Бетти видит.

Судью Готорна: лицо, изрезанное морщинами, красное, как прибрежные скалы, и потрепанным облаком на вершине нелепый парик, щедро посыпанный пудрой.

Отца: строг и неподвижен, статуя в черном одеянии. Только трость мелко постукивает о пол, выдает, что Мэтью Хопкинс – живой человек.

Сару Гуд: комок тряпья и дрожащие руки. Взгляд мечется, пытаясь уцепиться за людей, и соскальзывает.

Сару Осборн: сидит прямо, только ладони, широкие как лопаты, подрагивают. Да корявые пальцы в складках юбки прячутся, стыдно им, что некрасивые.

– Итак, Сара, – судья смотрит между обвиняемыми, и оттого непонятно, к кому именно он обращается. К обеим? Пусть так. – Ты говоришь, что не виновна.

Осборн кивает.

– Невиновна! – скулит Гуд, закрывая лицо руками.

Противно? Больно? Бетти тоже было больно и противно. Теперь пусть мучаются другие, а она отдохнет. Это справедливо.

– Мне очень хотелось бы поверить тебе, Сара, – взгляд судьи устремлен поверх голов. Толпа вздыхает. – Но я, будучи судьей, обязан разобраться в происходящем. Пусть позовут свидетелей...

Удар молотка беззвучен, но воронья стая вздрагивает и поворачивается к дверям.

Элизабет идет по проходу, не девочка девяти лет от роду – старуха. Сгорбленная, скрученная, шаркающая ногами. Она позволяет смотреть на себя, и люди смотрят. Замечают. Шепчутся. И ропот заполняет зал.

– Элизабет Пэррис! – Голос судьи становится ласковым, а взгляд теплеет. – Расскажи, что с тобой случилось.

– Больно! – Личико Элизабет кривится. – Мне очень больно! Пусть она меня отпустит! Скажите ей, чтобы отпустила... мне так больно!

Она тычет пальцем в Сару Осборн, и зал взрывается криками.

– Это она, она... она приходит ко мне ночью! И тычет булавки под ногти! Посмотрите! Все посмотрите! – Элизабет поднимает руки, и крики смолкают: тонкие пальцы ее в крови, а ногти синие. – Я умоляла ее оставить меня! А она... она говорила, что оставит, если я соглашусь присягнуть дьяволу! Я не хотела! Я служу Господу нашему Богу, я верую в Иисуса, но...

Молоток судьи и трость отца стучат по перилам, пытаясь успокоить людей. Элизабет улыбается. Почему никто не видит, что она улыбается?

Потому что они рады верить лжи. Им нужны ведьмы, нужен кто-то, на кого можно повесить все грехи. Пусть вешают. Пусть ликуют, думая, что дьявол повержен. А он всегда с ними и даже не прячется.

Абигайль вел дядя. Пастор Сэмюэль Пэррис выглядел растерянным. Абигайль он держал под руку, но как-то небрежно, словно не верил. Зря. Все должны верить! Все! И Аби старательно отыгрывала роль. Она хромала, вздыхала, то и дело останавливалась и хватала воздух ртом, так, чтобы все видели, насколько она ослабла.

– Абигайль Уильямс, – снова судья был ласков. – Расскажи нам, узнаешь ли ты кого-нибудь из этих женщин? Вредил ли кто-нибудь из них тебе?

– Они! Они! Обе! Вредили! Боженька мой, больно было! Она, – Аби ткнула пальцем в Осборн, – ночью приходит, крадется к кровати и на ноги садится. А тяжелая-то! Я спихиваю, а она сидит и пальцем машет! У нее на пальце родинка! На мизинчике левом!

Сара Осборн спрятала руки под мышки, но по тому взгляду, которым наградил ведьму отец, Бетти поняла: проверит. И убедится, что родинка существует.

Верно сказала Элизабет: врать надо с умением.

– А потом вторая прилетает и начинает меня мучить! Булавки тычет и смеется! Тычет и смеется! Вот так! – Абигайль захохотала и закрутилась на одной ноге. – Отпусти! Отпусти! Отпусти меня... больно! Ай, смотрите, вон она! Вон же!

Вытянутые руки распростерлись над толпой, замершей в ужасе. Они смотрели, они внимали каждому слову Аби, а та, счастливая вниманием зрителей, продолжала играть:

– Энн! Сара! Она к вам идет...

Две девушки вскочили с лавки и завизжали в один голос, закрутились, отмахиваясь от невидимого врага, а после рухнули и забились в конвульсиях.