Текст книги "Сердцеед, или Тысяча и одно наслаждение"

Автор книги: Екатерина Гринева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Сахар…

– Не надо. Без. Ноу.

– Как хотите.

Чай мы пили в молчании. Я потерла переносицу и уткнулась взглядом в скатерть. Интересно, мы так и будем молчать? Эрнст Кляйнц пил большими глотками чай и брал с тарелки то печенье, то кекс. Я вспомнила, что у меня есть еще бутылка французского вина и притащила ее. Мы выпили по бокалу, и Эрнст Кляйнц с шумом выдохнул:

– Спасибо. – Это прозвучало так громко, что я вздрогнула. Как, уже все?

– Еще? Чай? Может быть, кофе.

– Ноу. Спасибо. Я ехать.

Я сидела, открыв рот. Ситуация складывалась не просто дурацкая, а кошмарная. Не могу же я сказать этому иностранцу прямым текстом: оставайся у меня до утра, потому что мне надо проверить на тебе, как на подопытном кролике, свои женские чары, что я могу еще быть любимой и желанной.

Внезапно я разозлилась. Пусть уж тогда едет. Мне попался какой-то неправильный иностранец, который не млеет от «загадочной русской души» и не радуется перспективе провести ночь с очаровательной молодой женщиной – просто так, без всяких обязательств – легко и весело.

Напротив, у него такой вид, как будто бы он только и думает, как удрать отсюда. А согласился пить чай со мной наверняка из жалости. Видимо, я сегодня выгляжу как-то не так. Не ярко-победительно, а совсем наоборот – жалко и униженно. Все-таки Вадик здорово дал мне под дых, хотя я и хорохорилась изо всех сил.

И в эту минут я поняла, что если Эрнст Кляйнц вот сейчас уйдет, вместе со своим замечательным серым свитером грубой домашней вязки и спокойными серыми глазами, а я останусь одна в квартире с темными окнами и недоеденным сладким на тарелке, то я непременно разрыдаюсь, и мне даже не надо будет себя сдерживать.

И рыдать я буду долго – может быть, до самого утра!

Я хлюпнула носом. Раз, потом другой.

– Тогда до завтра! – быстро сказала я. – Или до послезавтра, когда начнем работать.

– Ни завтра, ни послезавтра мы работать ни начнем, – хладнокровно сказал Эрнст Кляйнц. Он уже встал из-за стола и теперь нависал надо мной кошмарно-чудовищной глыбой. – Рита! – от своего имени, похожего на краткий выстрел, я вздрогнула и подняла на Кляйнца глаза.

– Я думать, Рита, что тебе надо спать. Лицо – плохое. Бэд. Усталья?

Все, что было потом, я помнила плохо. Кажется, меня подхватили на руки.

Я была в полудреме – все расплывалось, растекалось передо мной сладким желе – и сквозь этот сладостный туман я чувствовала прикосновение рук тяжелых, больших, как мохнатые лапы елей.

Потом меня отнесли на кровать, выключили свет и что-то пробормотали. И я сразу уснула, перевернувшись на другой бок.

Проснулась я от того, что на кухне кто-то пел. Голос был незнаком, и я натянула на себя одеяло, думая, что я все еще сплю.

Затем я вспомнила вчерашний вечер и вскочила с кровати. Эрнст Кляйнц хозяйничал на кухне, подвязав мой фартук с ярко-оранжевыми цветами, и напевал, что-то переворачивая на сковородке.

– Встала? – он повернулся ко мне, широко улыбаясь. – Доброе утро!

– Доброе утро! – пробормотала я, потягивая носом. Запах был обалденный.

– Оладьи с ананасами, – пояснил он.

– Ананасами? – переспросила я, глупо тараща глаза. Откуда ананасы?

– Пока ты спать, я сбегать в шоп и купил все для оладий. Ты не против?

И тут я расхохоталась. Уж очень это было похоже не то на сон, не то на рождественскую сказку со счастливым концом: добрый Санта-Клаус возится на кухне и готовит мне оладьи.

– Что смех? – из-под очков блеснул озорной взгляд. – Вы бы, Рита, оделись. Я не против. Но… не кухня.

Тут я сообразила, что побежала на кухню в чем мать родила, не удосужившись даже прикрыться простыней или полотенцем.

– Прости!

– За что? Такое красив вид.

Я смутилась, быстро направилась в комнату и, надев халат, вернулась в кухню.

Аппетитная горка оладий с ананасами высилась на столе.

Я села на табурет и облизнулась.

– М-м… – мое вчерашнее плохое настроение куда-то улетучилось: за окном был яркий солнечный день, и на кухне тоже было светло. Воздух был светло-прозрачным, и на сковородке весело потрескивали оладьи.

– Любишь готовить?

– Йес. Очень. Я своему сыну все время завтраки раньше готовил. А он все время говорил: еще…

Эрнст опустил голову и снял сковородку с плиты.

– Все, надеюсь, нам хватит?

– Хватит. И еще останется.

– Съедите завтра.

Мы быстро расправились с завтраком, и Эрнст Кляйнц вопросительно посмотрел на меня.

– Какая программа? Что делать? Гуд день.

Я задумалась.

– Предлагаю погулять на ВАДНХ, – сказал он.

– ВДНХ, – поправила я его.

Вылезать из дома не очень хотелось, но почему бы и не погулять? Тем более, день классный – солнце вовсю сверкает, старается, как первоклассник, который отправляется на свой первый урок и без конца чистит одежду, проверяет тетради и оттачивает карандаши.

– Идея неплохая, – потянулась я.

– Тогда… – он посмотрел на часы. – Пятнадцать минуту на сборы.

– Я даже накраситься не успею.

– Во-первых, успеешь. А во-вторых, ты очень, очень красива и так.

На ВДНХ мы поехали на моей машине. «Форд» Эрнста долго не заводился, и мы решили не рисковать.

На территории ВДНХ народу было не очень много – автобус звонко скрипел колесами, накручивая круги по территории, но мы, не сговариваясь, решили отказаться от него и пройтись пешком. Все было занесено снегом – пушистым, щедрым, набухшим от влаги.

Деревья кутались в снег, и только кончики ветвей и стволы чернели еще издалека. Я неожиданно захотела мороженое. Эрнст купил два, и я с удовольствием лизнула холодно-сладкий пломбир.

– В детстве я любила одновременно лизать снег и мороженое. Они мне казались одинаково вкусными.

Эрнст сдвинул брови – он не очень меня понял, и мне пришлось повторить фразу.

– А… снег! У него свой вкус. Я тоже любил маленький есть снег. Даже горло болеть. – И он дотронулся до горла. – У каждого снега свой вкус.

– Как это?

Мы шли по дорожке, и на снегу отпечатывались наши серые следы.

– Если снег около кафе – он пахнет булочками с маслом или какао. В лесу снег пахнет водой и сосной. Еще корой. Горько так. На балконах снег почему-то кисловатый. Я пробовал, – виновато улыбнулся он.

Я чокнулась, я определенно чокнулась, повторяла я про себя. У подруги пропал муж. Его любовницу убили. В меня стреляли. За мной кто-то следит. Я не знаю, в чем я замешана, но явно в чем-то страшном и опасном. Но мне так по-глупому, так по-дурацки весело, что я даже не могу найти этому никакого рационального объяснения. И Эрнст – как мой старый знакомый. Мы знали друг друга давным-давно. Мы вместе ходили в школу; он давал мне списывать математику и физику, а я ему – русский и литературу; мы вместе катались на одном катке во дворе – он гонял с шайбой, а я выделывала на коньках сложные пируэты, вернее, пыталась делать, но у меня ничего не получалось, и я все время шлепалась. А он иногда подъезжал и помогал встать. А весной мы ходили кататься на лодке в лесу и ели мою любимую черемуху, от которой вяжет рот, а язык становится черным. И еще ходили в кино тайком от родителей и смотрели американские боевики.

Он рассказывал мне, что влюблен в мою соседку по парте, а я жаловалась ему на Кольку Денисова, первого красавца нашего класса. Мы знаем друг друга сто лет, потом расстались по глупой случайности, а теперь опять встретились.

– Ты катался на коньках?

– Да. И я очень люблю лыжи. С гор. У нас в Швейцарии все любят лыжи. Ветер, страх, спид. Скоро…

– Скорость.

– О’кей. А ты?

– Что я?

– Любишь лыжи?

– Люблю, но давно не каталась.

– Почему?

– Нет времени. – Я стряхнула снег, налипший на рукав куртки.

– Время есть всегда. Нет желания, – серьезно сказал он и остановился.

Я тоже непонятно почему остановилась.

– Наверное, ты прав. Но что делать… У меня и лыж-то нет. Школьные я давным-давно выбросила.

– Надо купить новые.

– Надо.

– Приезжай ко мне в Швейцарию. Покатаемся на лыжах. Я тебя научу.

Мы по-прежнему стояли напротив друг друга.

Я запрокинула голову. Солнце уже не резало глаза, а светило мягким рассеянным светом. Сумерки наступали зимой рано, и уже через час-полтора все будет накрыто непроницаемой серой пеленой.

– Может быть.

– Это не ответ.

Он коснулся моей руки и притянул меня к себе.

– Ой, Эрнст, не надо! Давай просто… дружить. Ты – хороший друг.

В его глазах мелькнуло что-то похожее не то на усмешку, не то на растерянность. Я потянула его за рукав. Мне не хотелось портить эту минуту, ссориться, выяснять отношения. Быстрыми шагами я пошла вперед и, наклонившись к аккуратному холмику под деревом, слепила снежок. Через минуту он просвистел над ухом господина Кляйнца.

– Ну… – выдохнул он.

Стрелком он был метким, и скоро я стала удобной мишенью для его точных прицелов. Я хохотала как сумасшедшая и летала между деревьев, стараясь увернуться от крупных снежков, которые Эрнст лепил быстро и споро так же, как пек оладьи.

Стемнело моментально: еще пару минут назад все было видно, и уже только четкие силуэты занесенных снегом деревьев белели в наступившей темноте.

Снежок попал мне в лоб, и я расхохоталась. Подмораживало, и мои руки уже холодели от снега, и перчатки не спасали от окоченения.

Эрнст быстро подошел ко мне.

– Больно? – спросил он.

– Ничуть! – я потерла ушибленное место.

И тут он неожиданно поцеловал меня в лоб – наклонившись надо мной черной тучей. Губы были нежными, мягкими. Я смутилась.

– Я хочу есть.

– Голод?

– Еще какой!

– Тогда пошли в ресторан. Самый лучший. Где тут ресторан?

– Не знаю. Наверное, есть.

Мы пошли вперед: перед нами темнело кафе, стилизованное под деревянную избу.

– Пойдем туда, – предложила я.

– Ты уверена, что это «самый лучший ресторан»?

– Уверена. Я голодная. А оттуда идет изумительный запах шашлыков. Чувствуешь?

– Чувствую. Пошли!

Шашлыки и вправду были изумительные. Я скинула куртку и ела сочное мясо, сок стекал по подбородку. Эрнст достал белоснежный платок.

– Возьми!

– Мерси!

Я вытерла подбородок и посмотрела на швейцарца. Его лицо было розово-блестящим, раскрасневшимся от мороза. Очки запотели, он снял и протер их другим концом платка.

– Наелась?

– Еще кофе и вон ту плюшку, – показала я на витрину.

Лениво-сонная официантка, черноволосая, с пышной грудью и родинкой над верхней губой, смотрела на нас без всякого интереса. Народу в кафе было много, но на нас никто не обращал внимания: все были заняты разговорами друг с другом. Гвалт, шум, обычно в таких местах у меня быстро начинала болеть голова, хотелось поскорее выйти на свежий воздух. Но не сегодня. Сегодня мне хотелось пить горячий чай и есть свежую плюшку.

Чай был очень горячим, и я подула на него. Я поймала на себе взгляд Эрнста Кляйнца, но он быстро отвел глаза и сделал вид, что внимательно изучает деревянные стены.

Уходить никуда не хотелось, и я с удивлением подумала, что это ужасно странно, что я сижу и сижу здесь и никуда не хочу идти.

Наконец мы выбрались на воздух; было уже совсем темно. Только между зданий где-то вдалеке мерцали огоньки, да еще фонари отбрасывали теплые магические круги, из которых никуда не хотелось выбираться. Я встала под фонарь и подняла вверх руки, как бы салютуя. И тут он обхватил меня, заграбастал всю в охапку – я не могла даже дышать. От него шел пар, тепло как от печки, к которой хочется привалиться и блаженно мурлыкать. Но я понимала, что нельзя. Я не могу впускать никого в свою жизнь. Это очень опасно и очень больно – влюбляться. Лучше всех держать на безопасном расстоянии.

Я с трудом освободилась от его объятий.

– Эрнст! Мы – друзья.

Его взгляд был грустно-обреченным. Как будто бы внутри погас свет.

– Хорошо. Гуд!

Он отстранился от меня.

– Уже поздно, да? – он как будто бы сам подталкивал меня к этому решению.

– Да. Поздно.

– Не надо меня провожать, – решительно сказал Эрнст. – Я сам. На метро. Поеду к себе в гостиницу. А завтра к твой дом. Заберу «Форд». Думаю, он с утра капризничал и не завод. А сичас все о’кей.

– Ты звони мне, – бросила я ему напоследок спасательный круг, сладкую конфетку-пилюлю.

– Да. Обязатель. Позвоню.

Но взгляд был устремлен в сторону.

Он дотронулся до моей руки и быстро одернул свою руку. Как будто бы обжегся.

В машине я смотрела на дорогу и хмурилась. Мне было не по себе. Я въехала во двор – мне хотелось остановиться и закурить. И тут в верхнем зеркальце я увидела, как черный «Ниссан седан» остановился за мной на приличном расстоянии. Он стоял, угловатый, резкий, опасный, отражая мутный свет близстоящего фонаря. Как неровный осколок стекла с острыми краями. Я смяла сигарету и приложила ладонь ко рту. Погасила свет и какое-то время сидела в темноте. Потом дала задний ход, резко развернулась и ринулась навстречу «Ниссану».

Тот как будто бы опешил от моего натиска и с опозданием среагировал на мой маневр. Машина, фырча, развернулась и вырулила на трассу.

– Ну, гад ползучий! Ну, сука! – ругалась я. – Ты от меня не уйдешь теперь.

Я нажала на педаль, и колеса с визгом заскрежатали об асфальт.

Кто бы он ни был, от меня он не уйдет.

Я ехала, прибавляя скорость, стиснув зубы и ни на секунду не выпуская из поля зрения «Ниссан».

Он же словно дразнил меня, то позволял приблизиться, то наоборот отставал от меня. Водитель за рулем сидел хороший, я признавала это. Вот только кровь, ударившая мне в голову, не позволяла просто так отпустить его.

Мы вылетели на загородное шоссе, и здесь я изо всей силы нажала на газ, готовая протаранить своего врага, невидимого за тонированными стеклами. Это он стрелял в меня около Динкиного дома? Он?

Шоссе было почти пустынным. По краям дороги тянулись редкие деревья, между ними высились волнистые сугробы. Внезапно машина съехала к краю обочины и остановилась. Заглох мотор?

Не раздумывая, я выскочила из машины и бросилась к «Ниссану». Мне даже не пришла в голову мысль: не поступаю ли я несколько опрометчиво, кидаясь навстречу опасности? В этой машине могла оказаться целая куча лиц кавказской национальности или братков российского разлива. Я даже не чувствовала страха – в такой я была ярости – жуткой и неконтролируемой. Ну просто бы убила на месте того или тех, кто петлял передо мной по этой длинной ночной дороге.

Примерно в метре от «Ниссана» я застыла на месте. Ноги вдруг стали неожиданно-ватными, и я замерла, сообразив, что я наделала. Вот сейчас из этой машины на пустынной дороге раздастся автоматная очередь, и пули прошьют меня, прежде чем я успею что-то понять или повернуться спиной к своему преследователю.

В ушах звенело, и я облизнула пересохшие губы.

Что мой конец так непростительно близок, не хотелось даже и думать. Ну никак.

Из машины на меня смотрели. Мне казалось, даже сквозь тонированные окна я вижу этот взгляд – колючий и беспощадный, как лазерный луч, который сейчас разрежет меня надвое – молниеносно. Я замерла. Мое сердце бешено стучало о ребра, и ожидание было невыносимо. Но повернуться спиной к машине я не могла: это было еще хуже – знать, что у тебя за спиной стоит эта машина, откуда враг смотрит на тебя.

Тонкая полоска чернеющих деревьев рассекала небо на две неровные половины. Звезд не было – на меня смотрело глухое плотно-матовое небо.

Дверца медленно открылась. На секунду я зажмурилась. В томительном ожидании был слабый проблеск надежды, что все еще обойдется.

Открытая дверца… – это был уже почти приговор. Взрыв с отсрочкой в пару секунд.

Сначала показались ноги – в черных лакированных ботинках – прямо как в фильме «В джазе только девушки», где у гангстеров были черные лакированные ботинки и белые носки – такой вот пижонский штрих.

Носки были не белые, а вот штиблеты – вполне гангстерские. Я сглотнула.

Потом показалась твердая мужская рука, и наконец что-то большое и темное вывалилось на дорогу и весело присвистнуло, глядя на меня.

– Марго! Ты что ли? Впрочем, я так и подумал.

Я повертела головой. Это было… слишком неожиданно и неправдоподобно.

– Игорь? – спросила я робко, не веря звукам собственного голоса.

– Ну да, я! – ответили с легким раздражением. – А что? Глазам своим не веришь?

– Не верю. Но зачем ты преследовал меня?

– Кажется, начала ты первая…

– Я?

– Ты! Ты увидела мою машину и бросилась в погоню. Чем она тебе не угодила?

– Не хочешь признаваться и не надо! Значит, ты приехал? – спросила я, тупо глядя на него.

– Как видишь!

– Зачем?

– Ну, это вопрос не для дороги…

– А Динка знает?

Он бросил на меня злой, сердитый взгляд.

– Конечно, нет!

– А почему – нет?

– Тебе не кажется, что дорога – неподходящее место для выяснения отношений? Сейчас вынырнет машина и собьет нас. Поехали. По пути поговорим.

– Это ты в меня стрелял? – выпалила я. – На днях?

– Стрелял? – Лицо Игоря стало озабоченным. – В тебя стреляли?

– Ну да!

Он подошел и тряханул меня за плечи.

– Ты не шутишь?

– Нет.

– Кто?

– Если бы знать!

– Садись ко мне.

– А моя машина?

– Я позвоню одному человеку, и за ней приедут. – Дай ключи и скажи адрес – ее пригонят к твоему дому. Идет?

– Идет. – Я отдала ключи, села в «Ниссан» и поджала ноги. В салоне пахло морозцем и дорогой кожей. Игорь не смотрел на меня или делал вид, что не смотрит.

«Ниссан» тронулся с места, и Игорь сказал, глядя в верхнее зеркальце:

– Ну… рассказывай, как жила все это время?

– С начала или с конца?

– Можно с середины.

– Неужели тебе интересно? – не удержалась и подколола я.

– Еще как!

– Тогда бы позвонил. Или приехал пораньше, не ждал восемь лет.

Разговор принимал опасный характер, я стиснула кулачки и замерла, уткнувшись взглядом в переднее стекло. Зачем я лезу с этими дурацкими вопросами? Зачем?

– Дела! – хмуро бросил он, вставляя ключ в зажигание.

Я хмыкнула.

– Замужем?

– Собираюсь. – Играть так играть. По всем правилам. – Есть один кандидат. Приятный молодой человек. И я в него влюблена. По-настоящему.

Легкий звук, похожий на фырканье, прозвучал совсем рядом. Машина плавно тронулась с места, и я вздернула подбородок. Если он вздумает подкатывать ко мне с такими вопросами, пусть ни на что и не надеется. Отбрею так, что мало не покажется.

– Отлично! – сказал он преувеличенно-громко, да так, что я вздрогнула. – Значит, скоро свадьба? Со свидетелями и выкупом невесты? Поздравляю.

– Спасибо.

Дорога была почти пустынной; редкие машины освещали нас узкими лучами фар и, торопливо фырча, ехали дальше…

– Мишка пропал, – сказала я, нарушив тишину.

– Какой Мишка?

– Муж Дины. Твоей жены.

С минуту-другую он молчал, переваривая информацию.

– И давно?

– В первый день Нового года.

Игорь присвистнул.

– Не свисти! – раздраженно бросила я. Теперь меня почему-то в нем все раздражало. Да так, что возникло желание выбежать из машины и рвануть обратно – к собственной.

– Не буду, – как-то слишком покорно согласился он. – Не буду, раз тебя это раздражает. Сорри! Я просто думаю.

– Над чем?

– Как над чем? – он словно удивился. – Над пропажей мужа моей бывшей жены.

Фраза звучала как-то слишком витиевато и оскорбительно. Как насмешка.

– И… что ты надумал?

– Пока ничего. В милицию обращались?

– Нет.

– Почему?

– Потому… ты что, не знаешь Динку – она паникерша и сразу подумает бог знает что.

– Не знаю, – как-то слишком спокойно сказал он. – Динку не знаю.

– Свою бывшую жену?

Он бросил на меня пронзительный взгляд, от которого похолодел позвоночник.

– Не успел узнать, так будет точнее.

– Или – не хотел.

– Или не хотел, – согласился он.

Возникла пауза – липкая, тягучая, как конфеты ириски на зубах.

– И что теперь ей делать?

Он пожал плечами.

– Ждать.

– А почему ты не спросишь, как сын?

– Собирался. И как он?

– Растет.

– Хорошо.

– Это все, что тебя интересует?

– Примерно. Я получал о нем информацию.

– От кого?

– Секрет. А теперь давай еще раз и по порядку. Как пропал Михаил Юрьевич?

– Ты даже отчество его знаешь?

Его взгляд ясно приказывал мне заткнуться. И надолго.

– Я все поняла, – устало выдохнула я.

Машина прибавила скорость и теперь неслась по московским улицам. Хотелось все рассказать как есть и попросить у него совета. У такого мудрого и умного. Но я также знала, что делать этого ни в коем случае нельзя. Он был мне чужой, и я не должна была ни на секунду забывать об этом. Хотя предательница-память услужливо твердила другое – я помнила, как он смеется, что у него на зубе справа – легкая выщербинка и что он во сне часто ворочается и что-то шепчет. Но что – не разобрать.

Я стиснула зубы и рассказала ему об исчезновении Мишки. Но утаила самое главное – собственные поиски и приключения, посыпавшиеся на мою голову: убийство Ермолаевой и посещение клуба свингеров. Поэтому мой рассказ выглядел коротким и бледным. О том, что в меня стреляли, он уже знал.

– Понятно, – протянул он, резко притормозив.

– Ты чего? – испугалась я.

– Сейчас я встречаюсь с человеком и передаю твои ключи от машины. Ты пить хочешь?

– Нет.

– А я вот умираю от жажды.

Машина остановилась около магазина с надписью «24 часа».

Игорь вышел, резко хлопнув дверцей, и я буквально увидела, что передо мной крупными буквами написано слово: «ОПАСНОСТЬ». Этот человек был опасен, и от него нужно было бежать со всех ног, а не рассиживаться в его машине и вести будничные разговоры о пропаже Мишки. Этот человек испортил мне жизнь энное количество лет назад, и я не позволю сделать ему это во второй раз, твердила я про себя как мантру. Значит, мне нужно срочно домой, пусть Динка разбирается со своими делами сама. Без моей помощи. Хватит быть Всехней Богородицей, как называла меня когда-то бабушка в далеком детстве и юности. Это их проблемы – взрослых людей, которые состояли когда-то в браке, а потом разбежались. Я не буду ни во что вмешиваться; вот сейчас он придет, и я выйду из машины. Обязательно.

Легкий стук заставил меня вздрогнуть. В окно постучали крупные мужские пальцы с четко очерченными рельефными костяшками. Я приспустила стекло. Мне сунули бутылку лимонада.

– Держи.

– Я не буду.

– Я не тебе. Подержи.

Я взяла бутылку. Она напоминала далекое детство, когда я очень любила лимонад. «Дюшес» и «Буратино». Но «Буратино» больше. Это было такое знакомое и забытое…

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, Игорь уже сидел за рулем и смотрел на меня.

– Ты чего?

– А ты чего?

– Держи свою бутылку.

Он открыл лимонад и отпил из горлышка. Его кадык дергался. Я отвернулась.

– Пей.

– Не хочу.

– Не упрямься.

И тогда он одной рукой запрокинул мою голову, а другой приставил бутылку ко рту. Я послушно открыла рот и сделала глоток. Потом – второй. В горло полилась приятная жидкость с прохладными пузырьками.

Резко дернувшись, я освободилась от его руки, которой он придерживал мою голову.

– Ты эти свои штучки брось.

– Ты просто дура! Хочешь пить и кочевряжишься.

– Я не хочу.

– Ты нервничаешь, а раньше, когда нервничала, всегда хотела пить – выпивала по целому литру кваса.

– Спасибо за напоминание.

– Не за что! – сердито сказал он, снова прикладываясь к бутылке.

Я сидела и смотрела на этот подрагивающий кадык и чувствовала себя глубоко несчастной. Мне ужасно хотелось, чтобы он еще раз приложил твердую ладонь к моей голове и в груди бы разлился сладкий холод. Кажется, я безнадежная идиотка! Бежать, бежать – стреляло в висках. Куда-нибудь подальше – в свою спасительную квартиру, где можно натянуть на голову одеяло и где в кухонной раковине еще стоят немытые чашки после пиршества с господином Эрнстом Кляйнцем.

Я тряхнула головой.

– Мне надо домой. Мне могут звонить. А я шляюсь черт-те где. Моему молодому человеку это не понравится.

– Я тебя отвезу, – быстро сказал Игорь.

– Ты передал мои ключи?

– Да, – он говорил быстро, отрывисто, я знала, что это его манера, когда он сердится. – Машина уже по дороге к твоему дому. Так что скоро будет там.

Машина резво взяла с места, как застоявшаяся лошадь, и я резко откинулась назад.

– Осторожней! А то я сломаю позвоночник об твое кресло.

Он что-то пробормотал сквозь зубы, но что, я не расслышала.

– Зачем ты приехал в Москву?

– Затем.

Разговор получался дурацким, ерническим и каким-то неправильным. Я закусила губу.

– Я серьезно.

– Я тоже.

– Ты можешь говорить нормально?

– Нет.

Мы ехали в молчании, хотя мне так о многом хотелось его расспросить. Но каким-то шестым чувством я понимала, что разговора не получится, что он выйдет скомканным, как рекламная бумажка перед тем, как ей полететь в мусорное ведро, и поэтому благоразумно молчала.

На меня косились, но ничего не говорили.

– А ты красивая!

– Вот как! – непонятно почему разозлилась я. – Ты только что заметил это? А восемь лет назад не замечал?

Ответом мне было молчание, и я вытянула вперед ноги, упершись ими в дно машины. Мои красивые длинные ноги в белых сапожках. Могу ли я спросить его о том, как у него сложилась жизнь там? И есть ли у него семья? Или мои вопросы будут ужасно неприличными и глупыми, и он сразу поймет, что все эти годы я…

Я закусила губу.

– Можно побыстрее?

– Торопишься домой поскорее попасть?

– Да. Тороплюсь.

– Доставлю с ветерком. В самом лучшем виде.

Остаток дороги я тупо смотрела в окно. Бело-черный пейзаж не прибавлял оптимизма. Более того, так хреново я себя давно не чувствовала. Даже когда узнала, что Вадик сорвал мне Новый год.

– Что-то интересное? – услышала я рядом.

– Где?

– За окном.

– Деревья, дорога, одиночные идиоты-автомобилисты вроде нас. Еще перечислять?

– Достаточно. Ты-то как? К тебе не подступишься. Сидишь, нахохленная, и ни о чем говорить не хочешь.

– А ты хочешь, чтобы я вывернулась перед тобой наизнанку после восьми лет твоего отсутствия? – искренне изумилась я. – Ну ты даешь, дорогой товарищ, – и я захохотала.

– Заткнись!

– Что?

– Заткнись, говорю. И не истери.

– Слушай, дорогой Игорь Васильевич! Ты в мою душу не лезь и там не ковыряйся своими пальчиками. Ты лучше своим сыном займись. Мальчишка без отца растет.

Его руки с силой сжали руль, и мне показалось, что сейчас он влепит мне пощечину; инстинктивно я схватилась за щеку и дернула головой.

Игорь резко затормозил, и я заорала, стукнувшись лбом о стекло.

– Какого черта!

– Приехали!

Я рванула дверцу и чуть не вывалилась на тротуар.

– Ты телефон свой оставь!

– А пошел ты…

Машина отъехала, и я даже не обернулась. Злые слезы обиды застревали в горле, и от этого было трудно дышать. Было ощущение, будто я нахожусь в космосе, где полностью отсутствует кислород.

Я шла как пьяная, не помнила, как оказалась в холле, как открыла дверь своей квартиры и очутилась в коридоре, где и дала волю своим слезам.

Сняв полушубок, я кинула его в угол коридора и стащила с себя сапоги.

Не успела я дойти до ванной, как раздался звонок телефона. Пошли все, подумала я, заливаясь слезами. Эта встреча, так некстати, так невпопад и так… неожиданно.

– Рита! – глубокий бархатный голос прорезал комнату. – Рита! Где ты? Я тебе звонил три раз, но ты – нет. Я очьень хачу тебя увидеть… – Голос замер, и я застыла на месте. В памяти возник грубый серый свитер, в который так хорошо утыкаться, когда у тебя неприятности, и чувствовать себя маленькой девочкой, которой обязательно помогут; слабый запах одеколона, такой ненавязчивый, твердый подбородок и мягкие губы, и еще руки – тяжелые, неуклюжие, но такие надежные… Он все-таки не утерпел до завтра и приехал за своим «Фордом», чтобы подняться ко мне и напроситься в гости. Так ему хотелось меня увидеть.

Я сглотнула. Хотелось кинуться в комнату и сорвать трубку…

Но что-то мешало. Гордость? Страх более близких отношений? Страх… влюбиться?

Встав с пола, я побрела в ванную. Сполоснув лицо холодной водой, я подумала, что Игорь, как злой демон, появился в тот момент, когда я этого меньше всего ждала.

С Игорем мы познакомились, когда я училась на третьем курсе. Нас познакомил общий друг, мы сидели в кафе – так, легкая трепотня ни о чем, но уже было какое-то предчувствие – мы не отводили друг от друга взгляда, но нам было этого мало, и мы уже хотели остаться вдвоем. Без третьего лишнего. Воздух вокруг нас был просто наэлектризован, даже тот, третий понял это и, сославшись на какие-то дела, ушел. У Игоря была свободная квартира – его мать с отчимом жили отдельно, и он повел меня туда. Там, в холостяцком флэте со стильным музыкальным центром, навороченным компом, черно-белым диваном и огромным зеркальным шкафом, я узнала подлинное блаженство впервые в жизни. Игорь был искусным любовником, а я – послушной ученицей.

Каждый день я приезжала к Игорю и оставалась у него до утра. Уже тогда я понимала, что мы – разные. Оба с характерами и не хотим друг другу уступать. Хотя я все-таки шла первой на примирение и просила у него прощение. Динке я прожужжала про Игоря все уши, и наступил момент, когда я познакомила их. Динка влюбилась в Игоря отчаянно и бесповоротно. Она то бледнела, то краснела, когда виделась с ним, и это не ускользнуло от Игоря. Он подшучивал над ней, на мой взгляд, довольно жестоко, но она все глотала, лишь бы не рассердить его.

И когда мы однажды крупно поссорились, он сказал мне:

– Смотри! Я не люблю таких упрямых женщин. А то женюсь на твоей подруге. И помни: я предупредил тебя.

– И что? – похолодела я. – Женись на ком хочешь! Мне-то что?!

Ночь я прорыдала в подушку, не зная, как отнестись к его словам. То ли как к шутке, то ли как к заявке на жизненные перспективы. Но когда мы крепко поругались во второй раз, он бросил мне:

– Я устал от твоего характера. И я тебе говорил об этом.

Мы так и не помирились. А через месяц он сыграл свадьбу с Динкой, моей лучшей подругой. На свадьбу я не пришла и с Динкой долго не общалась. До того самого момента, когда он бросил ее, и она, обезумев от боли, примчалась ко мне за помощью.

Я простила ее, потому что понимала – она была влюблена, а он играл. Ею. Мной. Мы обе стали его жертвами.

Быстро раздевшись, я нырнула под одеяло и вытянулась. В голове был сплошной сумбур. Я даже еще не решила про себя, говорить ли мне Динке о том, что ее бывший вернулся. Я-то помнила, как Динка болезненно реагировала на Игоря. Стоит ли бередить ее раны?

Еще до того, как я уснула, мне вдруг привиделось, что Игорь стоит рядом. Я резко повернула голову, настолько это видение было осязаемо-живым. Но никого в комнате не было, и я накрыла голову подушкой: мне хотелось отгородиться от всего мира, хотя бы на время.

Меня разбудил телефонный звонок. Я зарылась в подушку еще глубже, но голос Ромки Белякова прорезал тишину, и я вскочила с кровати, бросившись к телефону. Стул, возникший на моем пути, со стуком упал на пол, но я не стала его поднимать, а кинулась на кухню. Телефонная трубка лежала в коридоре, но мне было недосуг ее искать. Я боялась, что не успею, и Ромка повесит трубку, надиктовав сообщение на автоответчик.

– Ром! – я сорвала трубку. – Доброе утро.

– Привет! – он замолчал, а потом кашлянул. – У меня для тебя невеселые новости.

– Да? – упавшим голосом сказала я. – Ну, выкладывай.