Текст книги "Лувр"

Автор книги: Екатерина Останина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Интриги в Лувре

В конце 1570-х годов после поездок по стране Генрих III вернулся в Лувр, вновь в сопровождении миньонов, напомаженных и завитых. Фавориты снова совершенно рассорились с Монсеньором и, соответственно, с его приверженцами. Обе стороны презирали и ненавидели друг друга. Маргарита распространяла слухи о прекрасных молодых фаворитах брата, а нынешний любовник королевы Наваррской и приближенный Монсеньора Бюсси снова называл миньонов «любимчиками в постели». Бюсси и явился поводом для новых ссор.

Современник сообщает, что господин де Бюсси 6 января 1578 года явился в Лувр «одетый просто и скромно, но в сопровождении шести пажей в одежде из золотой ткани, громко говоря, что пришло время, когда самые неимущие будут самыми храбрыми», таким образом бросая вызов королевским фаворитам. Через четыре дня все тот же Бюсси нарвался на ссору с Филибером де Грамоном. Обе стороны имели по триста человек бойцов и собирались драться у ворот Сент-Антуан. Короля предупредили о стычке, которая больше напоминала самую настоящую войну, и он лично запретил сражение. Однако дворяне не успокоились. Буквально в тот же день Грамон попытался ворваться в дом Бюсси. Завязалась драка. Маршалы де Монморанси и де Коссе прекратили потасовку и отвели Грамона и Бюсси в Лувр, где их обязали примириться. И все же взаимная неприязнь между домом короля и домом его брата была столь велика, что дня не проходило, чтобы не случались разного рода стычки между кухарками, оруженосцами или лакеями.

Прошло совсем немного времени после ссоры Грамона и Бюсси, как последний встретил в Лувре Келюса. Оба пылали лютой ненавистью друг к другу. Произошел следующий обмен любезностями. Келюс поприветствовал Бюсси: – Добрый вечер, мой капитан. – Добрый вечер, мой солдат. – Я хотел сказать – капитан несчастных пройдох. – Тогда вы будете моим лейтенантом или знаменосцем. – Не может быть! – Ты солгал. – Вы считаете себя самым влиятельным человеком при дворе, но есть люди, не менее могущественные, чем вы. – Ты лжешь! – закричал Бюсси. Келюс спокойно сказал, что Бюсси просто сумасшедший. На это Бюсси в третий раз закричал, что Келюс лжет. Затем после этой милой беседы дворяне разошлись каждый в свою сторону.

Называя Бюсси капитаном пройдох, Келюс возвращал Бюсси долг (он подразумевал – главой извращенцев), вспоминая, как часто миньонов называли «любимчиками в постели». Это было простое оскорбление, и, награждая им друг друга, люди в то время не заботились ни о каких доказательствах.

Через два дня Бюсси забыл о ссоре, но 1 февраля он решил прогуляться на лошади вдоль Тюильри, как вдруг увидел, что на него едет группа всадников – Келюс с друзьями. Однако Бюсси дал клятву самому королю ничего не предпринимать в отношении Келюса (то же самое обещал и миньон). Бюсси решил, что разговор лучше всего не начинать вовсе, и ускакал. Так что Келюс был не прав. На следующий день Бюсси получил письмо от короля, где Его Величество просил «составить рассказ, подписав его собственноручно, о том, что произошло вчера между вами и господином Келюсом, чтобы выявить правду, и я мог принять необходимые для восстановления справедливости меры». В ответном послании Бюсси просил позволить ему встретиться с господином Келюсом в бою, чтобы получить удовлетворение, как это принято у людей чести.

В те времена честь почиталась превыше всего. Встречу король не разрешил. Пошли слухи, будто Генрих III собирается начать против Келюса судебное разбирательство, однако дело, как это часто бывало, замяли. Ничего не произошло. В результате герцог Анжуйский вышел из себя и даже задумал бежать. Екатерина, как могла, старалась смягчить противостояние двух своих сыновей.

Через несколько дней в Лувре состоялась свадьба Сен-Люка и Жанны де Бриссак. Екатерина вместе с Маргаритой и Франсуа выехала из Парижа, желая избавить герцога Анжуйского от насмешек королевских фаворитов. Однако был еще и заключительный бал, а на него не пойти не представлялось возможным, поскольку при дворе немедленно сказали бы, что герцог Анжуйский полностью разорвал отношения со своим братом. Немного подумав, Франсуа решил пойти.

Большего удовольствия для себя Сен-Люк и его друзья пожелать не могли. Они открыто издевались над герцогом Анжуйским, ничего не забыв: ни маленький рост, ни фигуру, ни костюм.

Герцог покинул зал в великом гневе и решил, что не оставит это просто так. Он посоветовался со своим другом Ля Шатром, после чего отправился к Екатерине Медичи. Та как раз раздевалась в своей комнате, однако Франсуа был настолько взбешен, что не обратил ни малейшего внимания на подобное обстоятельство. Он заявил, что хочет покинуть Лувр, хотя бы на несколько дней, чтобы поохотиться. Мать не возражала и отправила к королю Виллекье, чтобы заручиться его согласием.

Скоро Виллекье вернулся с разрешением. Франсуа успокоился и пошел в свою комнату, что находилась на втором этаже Лувра, отдал приказ егерю Монсоро подготовить собак. Приближенные оставили его, и Франсуа лег в постель, надеясь забыть во сне столь неприятный для него вечер. Тем более что настроение у него было не настолько плохим, поскольку очаровательная мадам де Сов прислала ему одну из тех записок, что заставляют мужчин чувствовать себя счастливейшими из людей. Герцог изучил благоухающую духами записку и положил ее к себе под подушку.

Казалось, все успокоились. Однако в сумраке ночи в Лувре продолжало светиться одно окно: Генрих III все еще не спал. Он советовался с миньонами – Келюсом, Можироном, Сен-Мегреном, Ля Валеттом и д’Арком – по поводу предполагающегося отъезда Франсуа. Короля желание брата не настораживало, однако фавориты внушили Его Величеству, что неугомонный герцог Анжуйский готовит очередной заговор. Король, выслушав их доводы, вскочил с постели и побежал вместе со своими фаворитами, все еще одетыми для танцев, в комнату матери.

Екатерину эта компания разбудила, и женщина долго не могла понять, чего же еще от нее добиваются. Генрих III объяснил, что собирается немедленно идти к брату, найти компрометирующие его бумаги, то есть сделать обыск, после чего подвергнуть его аресту за подготовку предательского заговора. Король пошел по лестнице, а Екатерина бросилась за ним вдогонку, справедливо опасаясь, что в таком состоянии король способен натворить что-нибудь лишнее.

Король сам постучал в комнату герцога, и едва дверь начала приоткрываться, как он ворвался в покои Франсуа. Герцога разбудили; он был справедливо рассержен и мешал угрозы с упреками. Король выгнал слуг брата из комнаты, велел принести все шкатулки, вытащил Франсуа из постели и начал переворачивать все вокруг.

Видя, что любое сопротивление бессмысленно, Франсуа попытался спрятать в кулаке письмо мадам де Сов, однако король заметил это движение и потребовал показать записку ему. Герцог Анжуйский ответил отказом. Завязалась борьба; Генрих схватил брата за руку, стараясь отнять записку. В конце концов злополучная бумага упала на пол. Генрих набросился на нее, и каково же было его разочарование, когда он увидел обычное любовное послание!

Генрих окончательно вышел из себя, главным образом из-за собственного неблаговидного поступка, покинул комнату, не пожелав удовлетворить Франсуа хоть сколько-нибудь приемлемым объяснением. Он оставил своего приближенного, де Лосса, охранять герцога Анжуйского и не впускать к нему никого.

Едва герцог Анжуйский остался один, как начал умолять де Лосса обратиться к Екатерине Медичи и через нее просить короля о встрече с сестрой Марго. На это Генрих III выразил согласие, а де Лосс отправил к Марго одного из своих лучников. Марго проснулась в крайнем удивлении при виде подобного посланника. Она кое-как оделась и побежала к Франсуа. Брат и сестра зарыдали в объятиях друг друга, поскольку речь шла уже не только о свободе, а, возможно, о самой жизни герцога Анжуйского.

Размышляя в своем кабинете, Генрих по-прежнему продолжал терзаться сомнениями. Он подумал, что неплохо было бы проверить фаворитов своего брата, а также усилить охрану. Вероятно, его опасения были не напрасны, поскольку на рассвете был замечен человек из дома Бюсси, который пришел в Лувр повидаться с одним из ближайших фаворитов Франсуа. Едва королю стало об этом известно, как он приказал немедленно арестовать в своих покоях Симье, Ля Шатра и приложить все усилия к тому, чтобы разыскать Бюсси. Задание поручили капитану гвардейцев, старику Ларшану, который очень любил Бюсси. Последний часто называл Ларшана «мой отец».

Капитан обрадовался, что не обнаружил в комнатах Симье Бюсси, и собирался уже уйти, как вдруг Бюсси собственной персоной появился из-за занавеси на постели и произнес: «Как, мой отец! Вы хотите уйти без меня! Вы полагаете, что у меня меньше чести, чем у этого Симье?» Так обоих приближенных Франсуа закрыли в одной комнате и приставили охрану. Ля Шатр был арестован вне стен Лувра и помещен в Бастилию.

И вновь Екатерина была озабочена тем, как примирить двух братьев. Она организовала встречу короля и герцога Анжуйского с большой торжественностью. Генрих III обещал не таить зла на Франсуа и заявил, что пошел на подобные крутые меры лишь из чистого стремления к общественному благу. Герцог сказал тоже что-то в этом роде, после чего Екатерина Медичи толкнула сыновей в объятия друг к другу.

Сцена была до слез трогательной; в те времена дворяне были столь же чувствительными, сколь способными хвататься за шпагу по поводу и без повода.

Побеседовав с братом, Генрих III приказал привести Бюсси. Король искренне его приветствовал, сказал, что чувствует себя в полной мере удовлетворенным и не желает, чтобы впредь при дворе происходили столкновения. После этого монарх попросил Бюсси поцеловать своего главного врага в знак примирения. Бюсси и бровью не повел. «Если вы желаете, чтобы я его поцеловал, я сделаю это с великим удовольствием», – произнес он. Бюсси обнял совершенно растерявшегося Келюса и так звонко поцеловал его, что все придворные не смогли удержаться от смеха. Казалось, весь Лувр буквально светится от радости. Тут весьма кстати Екатерина Медичи заметила, что уже третий час, а никто еще не отобедал. Так праздничный обед стал завершением всеобщего примирения.

Мир как будто был восстановлен, но никому не было известно, как долго он продлится. Противники не отличались искренностью, и буря могла разразиться в любой момент. На следующий день герцог Анжуйский снова пребывал в большой тревоге, поскольку охрана продолжала очень тщательно контролировать каждый его приход и уход из Лувра. Капитан гвардейцев следил за Франсуа: он получил приказ воспрепятствовать его выходу из королевской резиденции. Его приближенных просили на ночь покидать Лувр; остаться могли лишь те, кто находился непосредственно в спальне герцога или гардеробной. Франсуа решил, что его в ближайшее время ждет, по меньшей мере, арест, а значит, оставался только один выход – бежать.

Итак, Франсуа принял решение и первым делом сообщил об этом своему ближайшему другу – сестре Маргарите. В это время герцог Анжуйский вовсе не был пленником; даже вопроса не стояло о том, что он не может выйти из Лувра, и все же он захотел уйти через окно в спальне королевы Наваррской. Для осуществления плана потребовалась длинная веревка. Маргарита разыскала у себя в спальне старый разорванный чемодан, велела одному из своих слуг заштопать его, что было сделано очень быстро, а в чемодане оказалась необходимая веревка.

Вечером после обеда король не выходил из комнаты, так как постился, а Маргарита вернулась к себе, оставив в своих покоях лишь двух доверенных женщин.

Ночью раздался стук в дверь. Франсуа вошел в сопровождении Симье и слуги Канже. Привязали веревку. Франсуа первым залез на подоконник, а вслед за ним – приближенные, дрожащие от страха. Все, однако, спустились благополучно, и трое беглецов направились к барке, которая перевезла их через Сену. Затем герцог Анжуйский прибыл в аббатство Святой Женевьевы. Настоятель его, отец Жозеф Фулон, также был участником заговора и укрыл у себя Бюсси, который все подготовил для безопасного бегства. После этого все отправились в Анжу, столицу Монсеньора.

Что же касается Маргариты, то она немедленно подняла наверх веревку, которая могла бы ее выдать в случае обыска. Марго приказала женщинам немедленно сжечь улику, однако канат был настолько длинен, что не смог сгореть достаточно быстро. Маргарита уже начала успокаиваться, как в ее дверь снова постучали. Это были лучники, увидевшие, как из трубы камина, расположенного в комнате королевы, вылетает пламя; они торопились потушить возможный пожар. Однако служанка убедила лучников, что ничего страшного не происходит; Ее Величество спит, а она, служанка, вместе с подругами успешно справятся со всем. Таким образом, сказала она, тревога совершенно напрасна.

Однако для Маргариты еще не все закончилось. Утром за ней пришел господин Лосс и пригласил пройти к королю. Королева Наваррская вошла в спальню Екатерины Медичи, которая лежала в постели, а рядом с ней сидел Генрих III. При одном взгляде на родственников Маргарита поняла, что они находятся в курсе событий. Она стойко выдержала гнев матери и царственного брата. Ее обвинили в пособничестве бегству Франсуа. Со свойственными ей цинизмом и апломбом Маргарита все отрицала, притом заметила, что так же обманута коварным герцогом Анжуйским, как и все остальные. Доказательств вины Маргариты ни у кого не было. Ее в конце концов отпустили, и она отправилась обратно в спальню, чтобы спокойно отдохнуть после всех треволнений.

Генрих III не захотел рассматривать бегство брата из Лувра как открытый разрыв. Он разрешил людям герцога Анжуйского спокойно покинуть Париж и позволил вывезти весь его багаж. После этого король еще долгих шесть лет как-то пытался считаться со своим взбалмошным братом, который всегда являлся препятствием на пути к миру в королевстве.

Что же касается места Монсеньора в Париже, то оно недолго пустовало: его занял герцог Гиз и окружающая его команда молодых людей, знатных дворян. Поэтому нет ничего удивительного в том, что очень скоро произошло столкновение между королевскими фаворитами и сторонниками дома Гизов.

Это была известная по многим историческим романам «дуэль фаворитов». До нее произошла ссора между Суврэ и Ля Валеттом, по слухам, из-за любви к дамам. Этот пролог к предстоящей драме случился 2 апреля. Первый явился в окружении людей из дома Гизов, а второй – в сопровождении сторонников короля. Встреча была отложена, однако трагедия в полном ее масштабе разыгралась 27 апреля, в воскресенье.

Два самых любимых королевских фаворита, Келюс и Можирон, а также Ливаро вызвали на дуэль Антраге, Риберака и Шомберга, представлявших Гизов. Брантом утверждает, что все произошло опять-таки «ради прекрасных дам», однако относительно этого существуют сомнения.

Молодые люди встретились в пятом часу утра около рынка лошадей, недалеко от Бастилии и ворот Сент-Антуан. Риберак и Шомберг являлись секундантами Антраге, а Можирон и Ливаро – секундантами Келюса. Бой был на редкость жестоким. Шомберг и Можирон были убиты на месте буквально через несколько минут; Риберак умер от полученных ран на следующий день; Ливаро получил удар шпагой в голову, пролежал в постели шесть недель и выздоровел. Один Антраге ушел с места сражения живым и невредимым, не получив ни единой царапины.

Келюс, инициатор дуэли, получил девятнадцать ран. О его преданности королю свидетельствует то, что каждый раз, принимая удар, фаворит восклицал: «Да здравствует король!» Келюса перенесли в дом Буази, что располагался поблизости от места сражения; там он боролся за жизнь тридцать три дня. Король навещал своего больного друга каждый день. Он пообещал врачам сто тысяч франков, если им удастся вылечить Келюса. Но Келюс умер, постоянно повторяя: «Мой король! Мой король!»; ни разу при этом он не вспомнил ни о Боге, ни о матери. Король поцеловал умершего, забрал прядь его волос и подвески, которые сам же ему подарил.

Генрих III был вне себя от горя. Он никогда не расставался с волосами своих погибших друзей. Гизы не преминули подвергнуть этот факт осмеянию, а за ними и все парижане издевались над Его Величеством и над этим странным культом. Однако они очень пристрастны. В то время сочинили не менее шестнадцати пьес, посвященных дуэли миньонов, и везде фаворитов короля награждали всеми мыслимыми и немыслимыми пороками, зато Антраге повсюду пели хвалы.

Между прочим, король не стал преследовать Антраге. Через два месяца люди герцога де Майена убили еще одного королевского фаворита, такого же храброго, как и Келюс, – Сен-Мегрена. Король похоронил друзей в великолепных мавзолеях и приказал поставить удивительной красоты мраморные скульптуры. В 1589 году сторонники Лиги разнесли на куски эти замечательные усыпальницы.

Король-интеллектуал

Генрих III любил собирать вокруг себя в Лувре поэтов и философов, эрудитов и ученых, показывая таким образом свою склонность к уединению и учебе, настолько характерную для всего его образа жизни.

Чтения и дискуссии дворцовой академии имели целью интеллектуально и нравственно развивать короля, чтобы лучше подготовить его для исполнения ежедневных обязанностей. Генрих III считал себя невеждой и стремился не только восполнить свой пробел в образовании, но и воплотить в реальность идеал Платона, даже зная, насколько велико расстояние между теорией и практикой.

Об основополагающих моментах философии королю рассказывал епископ де Шалон-сюр-Саон, Понтус де Тиар, а впоследствии – кардинал Дю Перрон. Этот человек идеально владел искусством спора, считался самым блестящим проповедником своего времени. Он знал и естественную, и божественную теологию. В течение полутора лет темами его постоянных бесед с королем были астрономия и космология. Также проводились чтения об искусстве красноречия, которое в то время рассматривалось учеными как раздел риторики и часть рациональной философии. Таким образом, дворцовая академия уделяла внимание всем разделам схоластической философии, не затрагивая разве что механику. Конечно, философское образование того времени было абстрактно, традиционно и умозрительно.

Хотя все действия Генриха III подвергались критике, Генрих Наваррский последовал опыту своего предшественника. Он никогда не любил литературу, но, став королем – Генрихом IV, счел своим долгом скопировать все, что происходило в Лувре при Генрихе III.

В дворцовую академию входили настоящие светила науки и литературы того времени: Пьер Ронсар, Ги дю Фор де Пибрак, Филипп Деспорт – любимейший поэт короля, Антуан де Баиф, Доррон – королевский учитель латыни, Понтус де Тиар, Жак Дави дю Перрон. Кроме этих людей, в работе академии в Лувре принимал участие Амади Ладен, поэт и переводчик «Илиады», а также знаменитые врачи Мирон и Кавриана. Весьма выдающейся личностью в академии был Агриппа д’Обинье, по крайней мере до бегства из Лувра Генриха Наваррского.

Благодаря запискам Агриппы д’Обинье известно, что заседания академии проходили два раза в неделю в кабинете короля. Он же называет наиболее часто присутствующих на этих собраниях людей: маршала де Рец и мадам де Линероль. Вторая жена маршала де Рец прекрасно знала греческий, латинский и итальянский языки; во время приема польских послов она выступала в качестве переводчика. Мадам де Линероль была одной из самых образованных женщин французского двора, и многие опасались ее точных и колких слов.

Большинство подобных бесед в кабинете короля отличались холодностью и сдержанностью. Многие боялись выступать на публике и вызвать насмешки Его Величества, а потому, защищая какой-либо тезис, академик порой выглядел искусственно. Во время одной из бесед Жак Дави дю Перрон изложил свои аргументы в пользу тезиса о существовании Бога. Все присутствующие восхищались точностью и блеском его формулировок. Успех настолько опьянил Перрона, что он предложил королю в следующий раз защищать совершенно противоположное положение. Генрих III пришел в ужас от одной мысли об этом и прогнал «безбожника» из Лувра. Правда, через некоторое время Перрон вернул королевское расположение, а после стал епископом и кардиналом.

Кроме философии, на собраниях академики могли затрагивать и жизненные моменты, которые имели бы практическое применение. Рядом с королем всегда существовали умелые льстецы, и в своей «Беседе о правде и лжи» А. Жамен, не боясь, называет их «опасными лисами». Маршал де Рец произнес «Беседу о гневе», где говорил о пороке ревности как плоде личного соперничества. В «Беседе об амбициях» Луи де Гонзаг говорил: «Следует избегать этого порока и не желать дружбы с амбициозными людьми, потому что они все измеряют с точки зрения полезности, а не в интересах чести и славы».

Вообще в академии царил настоящий дух свободы. Так, в «Беседе об опасениях» Генриху III не смущались давать советы: «Не следует бояться показать своему принцу, королю, господину истину». Пибрак в «Беседе о гневе» доказывал, что для принца унижение – показать гнев. Ему вторит Рец: «…высокий гнев принца, умело сдержанный и руководимый разумом, может принести удивительные результаты».

Таким образом, можно сказать, что в Королевской академии, которая собиралась в Лувре, царил высокий дух гуманизма. Об этом свидетельствуют темы и примеры из античности. Авторы буквально расцвечивали подобными примерами свои работы, делая их порой излишне тяжелыми. Именно в таком духе писали Ронсар и Пибрак. Последний считал, что на первом месте стоят чувства и страсти, как будто хотел сделать человечество более живым и гуманным, а для Ронсара превыше всего были нравственные добродетели, причем они должны иметь решающее значение даже в научной среде. В итоге академики хотели определить конкретные правила и нормы для гражданина в его обыденной жизни, впрочем, то же самое касалось и высшего класса социальной иерархической лестницы.

Так в эпоху волнений и беспорядков, когда вновь поднимал голову феодализм, Генрих III с его академиками хотели определить путь, с помощью которого можно было бы взнуздать устрашающие человеческие инстинкты. Возможно, король искал общества наиболее просвещенных умов государства не из чистого эстетства.

В декабре 1578 года Генрих III решил учредить новый орден для своего дворянства – орден Святого Духа, что диктовалось необходимостью собрать вокруг себя по-настоящему преданных людей. В это время большинство его друзей уже погибло: убили Линероля; в собственном доме зарезали Дю Гаста; люди Франсуа Анжуйского убили Генриха Сен-Сюльписа за его отказ разорвать дружбу с королем и поступить на службу к Монсеньору; три лучших, самых преданных фаворита погибли на дуэли миньонов; Сен-Мегрен, который ухаживал за женой герцога Гиза, поплатился жизнью за свою страсть. В такой обстановке Генрих III все больше возлагал надежды лишь на небесную помощь.

Первые из награжденных должны были предоставить неоспоримые доказательства столетней истории своего рода, а также непременно быть истинными католиками. Как известно, Генрих почитал этикет, а потому лично проработал все детали церемонии. Все дворяне – претенденты на высшую награду – были одеты в камзол и штаны из серебряной ткани. На плечах – плащ из черного велюра с зеленым воротником, который был отделан вышитыми символами королевского дома – лилиями – и божественной власти – языками пламени.

Король, одетый таким же образом, первым дал клятву соблюдать устав ордена, после чего, уже как король-священник, он мог принять еще двадцать шесть новых членов. На каждого дворянина, стоящего перед Его Величеством на коленях, монарх набросил плащ со словами: «Орден дает вам плащ в знак братского союза с нашей верой и католической религией, во имя Отца и Сына и Святого Духа». Затем он надел на шею каждого цепочку со словами: «Да пребудет вечна в вас память о смерти Господа нашего, Иисуса Христа. В знак этого мы приказываем вам всегда носить поверх одежды его крест».

Устав обязывал членов ордена неукоснительно исполнять все положенные церковные ритуалы и, кроме того, дважды в год причащаться и исповедываться.

Генрих III, как истинный человек эпохи Возрождения, очень хотел окружить свой новый орден небывалой роскошью и красотой. Однако до настоящего времени не дошли первоначальные атрибуты ордена Святого Духа, эти первые плащи и цепочки, которые к тому же должны были восстанавливаться наследниками членов ордена. К тому же Генрих IV изменил внешний вид эмблем, но знаки отличия, придуманные Генрихом III, известны благодаря портрету Его Величества с цепочкой ордена на шее.

Генрих III всегда являлся утонченным эстетом и хотел, чтобы торжественные службы, происходившие по праздникам ордена, были роскошными и исполненными величия. В отличие от личных знаков сокровища культа сохранились до наших дней практически в неприкосновенности. Их можно видеть в Лувре, в Галерее Аполлона. Кроме того, Генрих III хотел укрепить престиж монарха.

Первыми членами ордена стали самые достойные, на взгляд Его Величества, члены королевства. Король сказал: «Никто не может получить такую высокую честь, кроме как идя тропой добродетели». Итак, первыми стали члены королевского Совета, маршалы, высшие офицеры Короны. Среди них особенно выделялись Луи де Гонзаг, которого Генрих очень уважал, и Жак де Крюссоль. Естественно, что герцог Анжуйский не стал членом ордена. Он был настолько непослушен, что Его Величество даже слышать не желал об этом «уроде» и «морде».

Король очень справедливо полагал, что после создания ордена может полностью рассчитывать на лояльность его членов. Так оно и произошло, и свидетельством тому является факт, что после смерти Генриха III значительная часть этих дворян стала верно служить Генриху IV. Пожалуй, это единственное из начинаний короля, которое положительно восприняли современники, и голубая лента ордена Святого Духа всегда была самой драгоценной, самой желанной наградой.

Что же касается законодательной деятельности короля, которой он посвятил столько времени, просиживая в Лувре, в кабинете Совета, то она почти не осталась в народной памяти, хотя, быть может, и не была настолько неудачной. Однако будничные дела в то время не так потрясали человеческое воображение и не являлись настолько блестящими, как высший знак отличия – заветная голубая лента ордена Святого Духа. Кроме того, революция 1585 года, как это часто случается, уничтожила даже воспоминания о каких-либо деяниях короля.

Долгое время о Генрихе III бытовало мнение как о плохом короле. Немалую роль здесь сыграла его католическая непримиримость, и, кроме того, члены Лиги постарались сделать короля козлом отпущения в глазах его подданных. Этот мрачный портрет практически без сомнений приняли потомки, доверясь, таким образом, откровенной лжи гугенотов. В связи с этим хотелось бы вспомнить всего два отрывка из писем Генриха III, одно – герцогу де Неверу, а второе – аббату Жану де Ля Барьер. «Тот, кто беспристрастно будет судить о происходящем и не даст обмануть себя, ясно увидит, соответствуют ли все слухи обо мне тому, что я делаю… Я хочу одной лишь правды»; «Тот, кто настолько забудется, что начнет злословить обо мне или моих деяниях, совершит злое дело, недостойное честного человека».

Многим современникам казалось, что Генрих III чересчур много развлекался на балах и маскарадах в Лувре. Помимо этого, временами он терял интерес к правлению, а право управления страной предоставлял своей матери, Екатерине Медичи, сам же уединялся в кабинете или где-нибудь в монастыре.

Прежде всего, конечно, целью нападок стали королевские развлечения, но кто видел в истории королей и принцев, совершенно отказавшихся от веселья? Тем более обстановка в Париже была настолько напряженной, что Генрих чувствовал потребность разрядить ее и каким-то образом развлечься. Поэтому он и веселился, «предоставляя своим любимцам и дворянам своего окружения дерзости в отношении женщин и девушек в своем присутствии… каждый день собирает компании девушек, которые собирает в каждом квартале… каждую ночь бродит по городу, танцует, веселится… устраивает маскарады и балы, будто во Франции нет ни войны, ни Лиги» (Л’Эстуаль).

Для современников в высшей степени странными были особое внимание Генриха III к этикету и необыкновенная тщательность, с которой он относился как к своему туалету, так и к распорядку дня. С этого времени к королю стали обращаться «Ваше Величество», появился придворный церемониал, который достиг своего высшего расцвета при Людовике XIV.

И все же этот церемониал нельзя поставить королю в упрек, видеть в этом намерение основать культ королевской особы, как и упрекнуть в желании развлечь свой двор и гостей. Безусловно, атмосфера королевского дворца не может напоминать монастырь, и, в конце концов, Лувр – это не Эскориал, любимая резиденция Филиппа II, короля-монаха. Ни церемониал, ни праздники, ни уединения не служили для Генриха помехой для успешного правления; он всегда внимательно следил за событиями, происходившими в его королевстве.

10 июня 1584 года умер Франсуа, герцог Анжуйский, и в королевстве сложилась поистине беспрецедентная ситуация, когда нация поняла, что может оспаривать у законного наследника умершего монарха право вступить на престол. Генрих де Гиз, тайный агент эскориальского отшельника Филиппа II, решил собрать сторонников с тем, чтобы не дать взойти на трон еретику, то есть Генриху Наваррскому, который, хотя и говорил о своем возможном отречении и обращении в другую религию, но для католиков это не имело никакого решающего значения; с таким же успехом они могли бы выслушать простого еретика. Возник заговор лотарингских принцев, которые собрали войска в Париже и только ждали сигнала, горя нетерпеливым желанием действовать.

А в столице Франции царили Гизы, всеобщие любимцы: Гиз Великий, победитель в сражении при Кале, и его сын, настоящий идол парижан, Генрих де Гиз Меченый. Последний часто бывал неосторожен и по-глупому отважен, однако именно эти качества вызывали энтузиазм парижан. В письме к Генриху Наваррскому король признавался в своей полной беспомощности «положить конец волнениям в королевстве». Положение короля становилось все более и более угрожающим, о чем свидетельствуют несколько попыток заговоров против него в феврале и марте 1587 года.

Генрих III понимал, что у Гизов следует непременно отобрать право на престол. Для этого в начале 1588 года он вызвал к себе в Лувр парламент и университетский факультет теологии. Он осудил клеветников, что продолжали распространять о короле лживые измышления, однако заявил, что мстить не собирается. Генрих III по своей природе был добр и терпим; он сказал, что простит все виновным в том случае, если они исправят свое поведение.