Текст книги "Дерни за веревочку (СИ)"
Автор книги: Эгерт Аусиньш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
История жизни досточтимого Вейлина, будь она пересказана без его участия, выглядела бы довольно драматически. Но сам он не думал об этом, просто привык к тому, что за его спиной рушится все, к чему он привык, едва он уходит из знакомого места.
Едва трех лет от роду, он пришел в монастырь в сопровождении юной сайни Йины, которой ее мать велела найти для него гнездо. Пока досточтимые выяснили, откуда они явились, прошло почти полгода. Это и понятно: сайни шла по запаху, и они вдвоем, зверь-подросток и человеческий малыш, которому еще слишком рано покидать дом, успели пройти и забраковать "полный след полных следов" разных "человечьих гнезд". Йина рассказывала людям обо всех этих гнездах в обратном порядке, от последнего к первому. Она уставала, начинала путаться и прерываться, и пришлось откладывать продолжение разговора и начинать снова в другой день. В общем, когда определились с домом, из которого мог быть этот ребенок, дома уже не было: ддайг успели найти его раньше. Как и все небольшое поселение. Сайни и люди сражались вместе и вместе погибли: спор за горные долины на самом востоке империи между ними и ддайг шел давно, и те приходили не впервые. В этот раз ддайг хватило, а людей оказалось слишком мало, даже если считать их вместе с сайни. Когда Вейлин узнал об этом, он уже учился в интернате в Городе-Над-Морем. Ему написал об этом досточтимый брат-воспитатель того монастыря, где осталась сопровождавшая его сайни. Больше из его семьи не выжил никто. Вейлином, волчонком, он стал из-за редкого, серо-пепельного, цвета волос. И, конечно, из-за зеленых глаз. На самом деле, для землянина этот цвет глаз довольно обычный – зелено-карие или светло-карие с зеленью глаза при пепельных волосах тут не редкость. Но для саалан, не видевших живых волков никогда, "волк" – это волшебный зверь, спутник старых богов, воплощение ночи, и узнать его можно только по зеленым глазам и серой шерсти. Это сочетание в Аль Ас Саалан встречается даже реже, чем такие беловолосые и темноглазые, как Дейвин да Айгит. Волчонком его сначала прозвали в монастыре, куда его привела Йина, а потом он взял это имя после инициации. О доме он ничего не помнил толком, кроме квамов и сайни, но они всюду примерно одинаковые – кроме той, с которой он шел через степь, конечно. Других таких нет и не может быть. К Йине он приезжал в монастырь раз в год, пока досточтимые не написали ему однажды, что она умерла. После этого он поехал на практику куда-то в Южный Саалан, поработал с рыбаками севера, был переписчиком при монастыре недалеко от столицы, а потом да Шайни начали набирать людей в Новый Мир. Его ничто не держало, и его кандидатуру предложила его настоятельница. В Новый Мир он пришел одним из первых, их забрасывали наудачу, никто не знал, удастся ли им вообще закрепить нить. Но им удалось. Когда порталы стабилизировались, он уже знал о магии этого мира, точнее, об ее отсутствии, больше, чем кто бы то ни было. Его вызвали к магистру с докладом о магической традиции Нового Мира как раз перед первым советом, на котором решался вопрос о формате присутствия. И он едва не потерял дар речи, когда магистр подвинул ему по столу список книги наставлений о Пути, в который был заложен образец узора, который должен быть на его настоятельском фаллине. Вышивать его пришлось уже в Озерном Крае. Разумеется, своими руками. Хорошо хоть, что он успел перед уходом приобрести шерсть для вышивки в тон. Вообще-то это предложение должен был получить досточтимый Айдиш, но магистр сказал, что дурно будет отдавать всю власть в крае одновременно двум настолько близким родственникам. Для Вейлина была важна не столько личная власть, обеспеченная его положением, сколько возможность быть где-то и кем-то, в определенном положении и при конкретном деле, понятном ему самому. Новый Мир давал ему эту возможность, хотя и довольно дорогой ценой. Впрочем, дешево ему ничего в жизни не доставалось. Этот мир пережевал и проглотил уже больше двухсот граждан империи, ставшей ему матерью, в том числе и несколько десятков магов посильнее его. Предыдущий наместник, умный и обаятельный маркиз да Шайни, был в их числе. То, что от него осталось, не было ни магом, ни человеком. Строго говоря, даже как рыба оно было не очень жизнеспособно, это существо, бывшее дворянином и магом когда-то. Теперь этот мир облизывался на второго мага и дворянина, присланного сюда императором на замену первому. Этот, говорят, был покрепче, но с некой трещиной внутри, о которой его предупреждали очень неопределенно. У него был свой конфидент, и Вейлин был скорее рад этому. Но было нечто, с чем наместник колонии мог прийти только к самому достопочтенному.
Так что когда секретарь доложил ему о визите князя, Вейлин уже знал, что наместник "принес ему тяжкое". Сам факт его появления говорил об этом прежде его слов. Вейлин не любил Новый Мир именно за такие дни, но у судьбы не было для него другого места. Он сочувствовал князю заранее. Но не предполагал того, что услышит.
– Досточтимый Вейлин, – произнес князь. – Я нуждаюсь в утешении и прощении, потому что я лишил человека свободы, и намерен держать в неволе, истязать и принуждать исполнить требуемое мной.
Вейлин принял его ладонь в свою, как того требовал формат подобных конфиденций, и предложил ему рассказывать подробности. Рассказ князя его впечатлил, но не сильно. В конце концов, он тут был с самого начала существования миссии и видел такое, чего Димитри не застал, потому что это непотребство прекратилось после аварии, едва не снесшей край с лица земли, и чуть ли не благодаря ей. Решение, которого от князя требовали обстоятельства, было ему тяжело, но по отношению к местным оно было абсолютно верным. Они не понимали другого обращения. Вейлин легко сжал его ладонь, положил вторую руку ему на локоть, согласно ритуалу, и сказал:
– Я разделю с тобой этот груз, князь Димитри. Благо империи требует сделать это.
Начиналась настоящая совместная работа достопочтенного с наместником: невыразимо грязная работа людей, разгребающих в четыре руки чужую помойку. Брезгливости и чувствительности больше не оставалось ни места, ни времени.
Пока Димитри был у достопочтенного, Дейвин отправился к досточтимому Айдишу. Он не был у него со дня ареста этой дряни, неприятности от которой, лично его, не края и не князя, похоже, только начинались. И сделать он с этим уже ничего не мог. Даже поговорить со своим конфидентом, настолько все было мерзко. Досточтимый, едва взглянув на графа, тяжело севшего в кресло, заварил ему в большой разноцветной чашке травы с родины и дал прямо в руки. Дейвин с благодарностью кивнул, но говорить так и не начал. Он не хотел посвящать Айдиша в подробности истории Алисы, а без этого просить утешения было бы странно
Во время одного из первых таких визитов Дейвина Айдиш сказал ему, что действительно, долг перед империей, вассальные обязательства и честь дворянина иногда бывает очень сложно совмещать, особенно в новых землях, но ответа не дождался – и не стал повторять.
– Слышишь, ты там живой?
– Угу. Пока еще.
– К кому вызывали-то?
– К Самому.
– И чего?
– Да эта стерва Лейшина в ответ на нормальный человеческий разговор разродилась открытым письмом в его адрес, а Фонтанка эту ее портянку скопировала и ему переадресовала. Как она узнала мою фамилию, вот что интересно.
– Это как раз неинтересно, нас фотографировали и вывешивали фото с должностями полгода назад, ты просто забыл. И чего он тебе сказал?
– Ну чего сказал... «в логике империи это личное оскорбление, нанесенное мне злословием в мою сторону за моей спиной, и я в принципе мог бы предложить выбирать оружие уже сейчас, но понимаю, что говорю с человеком простого происхождения, поэтому в следующий раз будет порка плетью, а пока вы свободны, идите работайте».
– А чего ты ей сказал-то?
– Да ничего особенного. Предложил внимательнее выбирать клиентов, а она топыриться начала, мол, клиенты у коллегии адвокатов, а она нормальный правозащитник, у нее подопечные. Я ей – вас же не найдут рано или поздно с такими подопечными, просто до дома не дойдете, вам себя разве не жалко? А она мне в ответ, вместо благодарности, начала – не надо, мол, ей угрожать и вообще администрации тоже стоит последить за соблюдением закона, чтобы журналисты не рассказывали вам ваши служебные обязанности. Ну прямая же угроза! Я и сказал ей, что закон создают там, куда ей вход пока закрыт, и что ее мнение в процессе создания закона вряд ли будут спрашивать. Я же хотел просто объяснить, может она человек и поймет нормально. А она – вот так, открытое письмо с публикацией.
И этот еще, работодатель, чтоб его... Средневековье головного мозга.
– Не выпороли пока? Ну и сиди, раз зарплату платят. Такой оклад ты больше нигде не найдешь. А Эмергов чиновникам приоритетных условий при эмиграции не дает, ему военспецы нужны и технические специалисты.
Когда я увидела, кто, на взгляд Дейвина «умеет правильно спрашивать», я обиделась. Ну он бы еще участкового приволок. Говорит про войну магов, а сам приводит двух бесцветных людей из Большого дома, представляющихся невнятной скороговоркой, и утверждает, что уж они-то смогут у меня узнать все, что не получилось у него. А потом эти двое начали задавать свои вопросы и начался кромешный ужас. Я слушала их, соглашалась с тем, с чем могла согласиться, отрицала полную чушь, отказывалась говорить и пыталась добиться четкой версии для записи в протокол. Но протокола не было и не было, а чуши становилось все больше. К пятому дню я уже не понимала, как я могу быть тем, чем они меня называют. Извините, или перед ними психически неполноценная, или хитрый, умный и осторожный террорист. Или я отмороженная дура с промытыми мозгами, или преступник международного уровня, расчетливо и хладнокровно убивавший, разрушавший, и что-то там еще. По отдельности – что угодно, наверное, можно на человека натянуть. Но вместе оно не бывает. Просто не бывает. А в углу комнаты молча сидел Дейвин да Айгит, которого тоже не бывает, и внимательно слушал их милые беседы со мной. Учился, видимо.
Я уточняла, не понимала вопросов, просила переформулировать, отвечала буквально, не понимая намеков. В промежутках твердила им, что они взрослые люди и учились в школе, так что сами знают, что нет такой науки магии, так что пусть сразу говорят, чего они хотят от меня на самом деле. Между словами я терла глаза, чтобы разогнать из них звездочки, втыкала ногти в ладони, чтобы не упасть мордой в стол прямо во время очередного вопроса, старалась не смотреть на графин с водой, понимая, что попить мне не дадут, украдкой ловила ноздрями дым чужой сигареты и убеждала себя, что уже покурила. И держалась, держалась, держалась за невидимую опору, которая истончалась и таяла прямо у меня под руками.
Двух присланных Иваном Кимовичем «ребят» Дейвин предупредил обо всех сложностях сразу. И о том, что попытка надавить физически или испугать приведет к смерти его подопечной быстрее, чем они успеют понять это, и о том, что она об этом знает, и нарываться будет старательно и неустанно. И о том, что она помнила далеко не все из того, что она видела и делала, он тоже сказал. Потом отдельно объяснил еще раз, что их задача – как раз выявить, может ли она вспомнить хоть что-то из забытого безопасно для себя. На лицах следователей написалось что-то сложное, но они все же начали работать. К концу первого дня, отпиваясь чаем у доброй Нодды в приемной Дейвина, они осторожно, по слову, высказали свои соображения по поводу увиденного. Соображения были неутешительными. С точки зрения местных специалистов, а в их квалификации Дейвин не сомневался, они имели дело не с террористкой, а с нормальной анархисткой, за которую им всем еще международное сообщество припомнит все грехи от Адама. И сами при этом выглядели так, что хоть меняй паспорта вместе с формой носа. Вне зависимости от итогов этих задушевных бесед. Дейвин выслушал все это, кивнул и сказал: – продолжаем пока.
Еще через несколько дней этих задушевных бесед мне все обрыдло. Миску с бурдой, которой меня кормили на завтрак, я со всей силы швырнула в стену, с каким-то злорадным удовлетворением наблюдая, как буровато-серая жижа растекается по светлой серо-зеленой краске. А потом так же молча смотрела на молочный овал портала. Судя по цвету по краям, он у них не истончался. Они его закрывали руками, когда я пройду. И, значит, считать и прыгать смысла не было. Но можно было просто не ходить. Сидеть на койке, согнув ноги в коленях и обняв их, и тупо смотреть на грязное пятно. Хоть какой-то цвет в этом сером болоте.
Едва я увидела выходящих из портала девиц в цветах Асаны, как поняла, что идея была дурацкой. Они, ни слова не говоря, встряхнули меня, заломили руки за спину и потащили в портал, как мешок с картошкой. К очередным бессмысленным вопросам, к новым оскорбительным предположениям, к лампочке, светящей в глаза, к графину с недоступной водой и к невозможности даже сходить в туалет, пока я им не отвечу. И к Дейвину, все так же молча сидящему в углу.
Когда я вернулась в камеру, цветного пятна на стене уже не было.
Дейвин устал за эти два месяца настолько, что не написал ни родным, ни другу ни одного письма. Он не представлял, как после всего происходящего он может разговаривать с нормальными людьми и считать себя человеком. Ребята Ивана Кимовича тоже устали. Никакие нервы не выдержат постоянного и ежедневного давления на человека, который и так не свободен и не может ответить тем же. Пару раз ему позвонил Женька, предложил его выгулять или напоить, но Дейвин сказал, что слишком устал. Он с удовольствием бы приехал к донору в гости, но понял, что не может нести в дом близкого человека, в дорогое тепло, всю эту грязь. Он ходил к Айдишу, вдыхал из чашки заваренного им травяного чая аромат степи Ддайг и влажного леса Кэл-Алар и молчал. Пару раз попытался напиться, но коньяк не пошел, а водка не дала никакого результата. Тогда он сам оглушил себя заклятьем сна и проспал без сновидений двенадцать часов подряд. Потом проснулся, чувствуя себя куском глины, и пошел получать еще одну порцию ежедневной мерзости.
В тот день Алиса впервые обратилась к нему сама. Он даже не отследил, какой вопрос и кто из двоих следователей ей задал, но она вдруг повернулась к нему и сказала:
– Я не могу это вспомнить. Помоги мне...
Он вынул из ее памяти нужное воспоминание и подал ей. Так было еще несколько раз за всего-то два часа, а потом один из следователей похвалил ее и предложил воды и сигарету, а Дейвин решил выйти из комнаты, потому что видеть это больше не мог. А она заплакала и попросила его не выходить, боясь, что в его отсутствие она забудет то, что у нее будут спрашивать. Это было жутко наблюдать, еще страшнее было знать, что именно он это сделал с ней, даже если техническую часть выполняли другие люди.
А на следующий день случилось наконец то, на что князь надеялся. Отвечая на вопрос следователя про случай в усадьбе, Алиса сказала:
– Вы не поймете, но я все равно скажу. Я это сделала с улицы. Я маг... была магом.
Дейвин одним прыжком пересек комнату и оказался перед ней. На ходу он почти крикнул: "Алиса, остановись!" – и встал перед ней. У нее из носа струей текла кровь.
Она посмотрела на него, как-то странно улыбнулась, даже не стерев кровь, и спросила:
– А смысл?
Он не знал, ненавидит он себя и презирает ее, или наоборот, когда ответил:
– Я прошу тебя об этом. Не приказываю, а прошу. Понимаешь?
Она все-таки вынудила его просить ее. Но услышав просьбу, она заплакала. И это было еще хуже, чем день назад. Она не смогла остановиться ни через четверть часа, ни через полный час. Дейвин сам поставил портал и сам вернул ее в камеру. Там ее пришлось укладывать на койку и укрывать, потому что она продолжала тихонько рыдать и была как кукла из смолы с песком, тяжелая и послушная. Затем он вернулся в кабинет к следователям. Им было не лучше, чем ему. А он даже не смог им улыбнуться.
– Ну вот, – сказал он, – Свою часть мы доработали. Дальше с этим будет разбираться князь.
– Почему? – тускло удивился следователь помоложе.
– Ты видел у нее кровотечение носом? – спросил Дейвин.
– Ну, переутомление. За два-то месяца, – пожал плечами тот.
– Нет, – Дейвин покачал головой. – Это то самое, о чем я предупреждал. Дальше с ней разговаривать и не убить ее сможет только князь. Его учили.
– А тебя чему учили? – спросил следователь постарше.
Дейвин вместо ответа небрежно двинул пальцем – и с двух шагов расколол стакан, графин с остатками воды и пепельницу точно пополам: стояли они на одной линии.
– А, – кивнул следователь постарше, – Понятно. Ну, мы поехали?
Дейвин кивнул.
– Все протоколы отдайте секретарю, расчетные листы за дни командировки у нее же, расписаться о неразглашении тоже у нее. Представление я пришлю до конца недели Ивану Кимовичу. Спасибо и извините.
– Не за что, – пожал плечами тот, кто помоложе. – Работа... Она не волк, она ворк.
Холодный подъезд, черная лестница, пятый этаж. В домах по Литейному мало что изменилось за прошедшие сто лет. Квартиры, выкупленные было в двухтысячные под элитное жилье, вновь стали коммуналками, когда после аварии сперва не было света, и люди уезжали из новостроек к родственникам, потом появились оборотни, и здесь, в центре, стало безопаснее, чем на южных окраинах. Глиняные экопечки до сих пор стояли в комнатах и на кухнях, напоминая о первой зиме после аварии.
Полина нажала кнопку звонка, три раза. Эта квартира всегда была такой, как сейчас – длинный темный коридор с теряющимся где-то в вышине потолком, потертый паркет, помнивший и революцию, и блокаду, деревянные двери с бронзовыми ручками и обязательными замками, сейчас не используюшимися, ванная с двумя стиральными машинами и кухней, где у каждого жильца были свои стол и шкафчик для посуды, а в кресле обязательно спал один из трех квартирных котов. Сейчас в ней жил только один человек, и бывало очень много гостей.
– Поля, господи! Откуда в такую поздноту?!
– Из Большого дома...
Горячий душ, пушистый халат, закипающий чайник, бутерброды на тарелке величиной с поднос. На проспекте зажглись редкие фонари, часы пробили восемь – формальное начало комендантского часа, хотя все и так старались оказаться дома до наступления темноты. Потихоньку отпускало напряжение – не в этот раз. Рано или поздно круг сожмется, но не сегодня.
– От тебя-то они в этот раз что хотели?
– Все то же, с поправкой на недавние аресты. Знаю ли я этих, знаю ли тех, – Полина поморщилась. – Ну что я могла сказать? Те продавали снарягу для турья, эти – армейский сток из Финляндии, а третьи – какие-то украшения, а пятые – чистую землю и травяные сборы... Алиса? Ааа, была такая, у нее тоже витрина на портале, китайские чаи, что-то еще экзотическое, кажется да, сама привозила. Мариш, ну о чем еще можно спрашивать владелицу портала? Да, платили процент, да, деловая переписка... Нет, все удалено, как налоги уплатила, зачем она мне. О чем еще говорили? О ценах, о погоде, о том, как с появлением наместника стало неудобно все, к чему не приложишь руки самостоятельно. В итоге порекомендовали быть разборчивее в контактах и отпустили. Как и в прошлый раз, ничего нового.
– Не скажи, – Марина протянула неожиданной гостье комм с загруженной страничкой информационного сообщения. Имперский наместник Озерного Края официально награждал Алису Медуницу за заслуги перед империей Аль Ас Саалан и выражал благодарность за доблестную службу и борьбу с террористическим подпольем. Полина пробежала глазами текст и сказала:
– Вот сука, нашел таки способ устроить склоку в Сопротивлении... Ничего, пока что это не смертельный удар. Но все-таки паровозы надо убивать, пока они еще чайники.
Марина улыбнулась.
– Вот этим сейчас и займемся. Ко мне в течение часа обещали подойти ее эти, дети пепла. Им это награждение несколько испортило боевой дух, и они жаждут обсудить. Ты-то что обо всем этом думаешь?
– Я ничего не думаю, я пятый год внимательно смотрю и запоминаю, – раздраженно сказала Полина. Этот вопрос она слышала не первый раз. – Тебе оценку специалиста или суждение? Это как ваш любимый вопрос про чужаков – что они такое, да как они думают... Ну, вижу я порядок реакций – и что? Что мы об их культуре знаем, кроме того, что они отмороженные уроды с идиотскими суевериями вместо извилин? Это все не имеет никакого практического смысла до тех пор, пока я не знаю, насколько в их культуре приемлемы те или иные реакции, те или иные выборы, пока я не знаю, какие действия и какие бездействия для них желательны и допустимы в каких обстоятельствах. Сама смотри, не бьется же. Меня ведь о ней спрашивали и в тот раз, и в этот. Зачем бы им это, если она их человек, а я ее последний раз пять лет назад живьем видела? Еще и отъезд ее. Такое впечатление, что мы с тобой собираем пазл на пятьдесят элементов, простенький – а он не собирается. Потому что на самом деле их тут два, каждый на двадцать пять частей.
Марина вздохнула.
– Да, Поленька. Они сперва ее взяли, потом на осенней пресс-конференции вместо предъявления обвинения он объявил ее своим агентом, теперь, месяц спустя, наградил. Ты права, это еще не последний поганый сюрприз.
Через полчаса после официального начала комендантского часа ввалились детки из алисиного выводка, втроем, привычно устроились на подушках и одна из девиц горько сказала:
– МаринВикторовна, а что теперь делать-то? Мы петиции и обращения писали, а оно вот как.
– Леночка, – вздохнула Марина. – Это всего лишь политика. Ну представь, что насильник женится на жертве, чтобы вопрос с судебным преследованием закрыть. Даже не задаваясь вопросом действительности согласия, фактически это ситуацию сильно меняет? Ну, медаль. Что она такое по сути? Кефирная пробка и не больше. А кроме того... Для начала, вспомни Гюго, "Девяносто третий год", даже если он ее правда наградил, – увидев выражение лиц детишек, Марина чуть запнулась, – Детки, я говорила, что думать придется теперь головой? И книжки читать, а не только ролики "ВКонтакте" смотреть.
Детки согласно закивали.
– Вы погодите мнение составлять, – сказала Полина и опять замолчала. Все взгляды обратились к ней. Неожиданная пауза вдруг оборвалась и последовало продолжение реплики, как часто бывало, когда Полине вдруг приходила в голову какая-то ценная мысль. – Кстаааати. А на петиции и обращения ответы были?
– Не было, – подтвердила Марина.
– А что, если вот это и есть ответ? Как по-вашему, он правдивый или лживый?
– А ее блог? – сказала Алена. – Она же только про них и писала. Про традиции, про обычаи, что, куда, почему... Я ее черновики видела – там половина того, что про них, на их языке, только не их буквами, а латинскими.
– Язык, – Полина улыбнулась. – Я вот себя вспоминаю. Как на экологических чтениях после второй бутылки шампанского бодро мяукала по-фински, имея в анамнезе английский со словарем. Мне потом рассказали, так я поверила с четвертого подтверждения.
– А что ее блог? – Марина пожала плечами. – Я бы в ее возрасте тоже в сааланцев вцепилась как клещ, живые пришельцы, как-никак. Это вам не чеченцы какие-нибудь, и даже не японцы, это вообще другое. Из моих сверстниц, появись саалан в наше время, редко кто не мечтал бы с таким парнем закрутить роман. На Полину не смотрите, ее не бывает, и вообще в вашем возрасте она уже успела сходить замуж и обратно вернуться. А про роман... а может, Алиса и пыталась закрутить. Женские обиды в нежном возрасте очень мотивируют к активной жизненной позиции и против интересов обидчика, да.
Роман с пришельцами – это было точно не про Алису, но зато понятно детишкам.
– Значит, надо продолжать ее вытаскивать, – задумчиво сказал Коля. – Вы-то что думаете? Еще это шоу на Финбане... Оно тоже с наградой не бьется! Я ее лицо видел, когда она планшет ломала, у нее губы белые были.
Отвечать взялась Полина.
– С этим шоу варианта два. Циничный вариант: ее взяли так, чтобы мы не очень думали, где она прокололась за некоторое время до того. Если агент что-то натворил, от усталости или в безвыходном раскладе, его надо изымать. Если тихо изъять не удается, а Алиса у нас девочка звонкая, тихо никак не получится, то остается изымать громко. И вариант благородно-идиотический – это то, что на самом деле сааланцы ее как агента пытаются представить для того, чтобы мы их реального агента не искали. А их крыса до сих пор тут. И тогда это может быть наша героическая детка, которую сааланцы хотят очернить, чтоб ее тут не вздумали защищать. И судя по вашей реакции – у них это почти получилось.
Ленчик вздохнула.
– Все же... Ну что вы обе думаете-то? Ну про Алису и это вот все, МаринВикторовна?
– Что я считаю более вероятным сейчас, то лично я делю на двадцать, потому что состояние-настроение и все прочее еще двадцать раз поменяется, а вы же выводов наделаете сейчас. И понесете их по всему городу. Доказательств у меня нет ни по одной гипотезе... или их равное количество. Аргументов поровну как за то, так и за это. А время покажет. – Договорив, Полина достала пилку для ногтей и занялась выравниванием ногтя на мизинце. Марина посмотрела на Полину и кивнула ей, соглашаясь. Полина этого не видела, но видела присутствующая молодежь.
– Значит, вытаскиваем дальше? – после довольно длинной паузы спросила Алена.
– Конечно, – кивнула Марина. – Я еще запрос от шведов сделала.
– Да, – продолжила ее реплику Полина. – Если свой попал в руки врага, то сначала получи его обратно, или убей, если вытащить нельзя, потом выясни, что это такое нахрен было, и убедись, что было именно так, как показалось сначала. И только потом карай за предательство. Так что – вытаскиваем и смотрим, что будут делать сааланцы и как и с чем появится сама Алиса. С ее неуемным любопытством – наши неприятности только начинаются. И наши, и ваши, кстати, тоже.
Доклад Дейвина князю занял три с половиной часа. Протоколы бесед Дейвин попросил себе еще на несколько дней, чтобы подготовить представление для коллег с Литейного. Собственно, это представление и было причиной, по которой Полина через неделю провела четыре часа совершенно не так, как планировала, ночевала не там, где собиралась, и думала не о том, о чем хотела. Это было только началом новой волны неприятностей Сопротивления. Несмотря на все предупреждения Марины. Несмотря на инструктажи Полины и даже Валентина, который, ворча, что не хочет иметь никаких дел с этим «детским садом», гонял и строил молодежь, обеспечивая их безопасность. По итогам новых облав и арестов количество окончательных потерь боевого крыла Сопротивления составило почти четыре десятка человек. Красавчики их даже для погребения не выдали. «Дети пепла» отнеслись к этому очень легко. Мирное крыло их реакция коробила. Валентин настоял на том, чтобы они перенесли все свои базы из города в большие пригороды к северу от города, по двум причинам: так меньше риска попасть в облаву, и ехать с конвертом в Стокгольм или Хельсинки тоже проще. Не все же Марине кататься, она человек занятой. А отправлять сводки электронной почтой уже становилось рискованно.
Так что день принятия всех решений, важных для Сопротивления, остался для горожан обычным и ничем не примечательным – все, что должно было быть сказано, было сказано для небольшого числа посвященных в проблему, все решения были приняты без лишних свидетелей в течение одного короткого дня, от восхода до заката.
А после заката между двумя самыми властными людьми края продолжился разговор без свидетелей.
– Теперь ты можешь отдать преступницу Святой Страже, князь Димитри, и снять с себя тяжкий груз необходимости делать недолжное, – уверенно сказал Волчонок.
Димитри покачал головой:
– Вейлин, пойми меня верно. Будь это некромантия или что другое по вашей части, да хоть и наркоторговля, я отдал бы ее тебе сам, и с радостью, еще и с просьбой избавить меня от этой головной боли. Но ведь в деле фигурирует взрывчатка и прочая совершенно светская дрянь. Это одна сплошная политика. Причем местная, самого грязного пошиба. Так что я сам.
– Когда ты планируешь ее казнить? Она принесла много боли и горя, и люди должны увидеть своими глазами ее смерть. Кстати, что ты выбрал для нее? Воду, свинец, дерево или тяжесть ее тела?
– Зачем? – поднял бровь Димитри. – Террористическому подполью очень пригодится мученица. Алиса девочка известная, в ее подвиги как нашего агента они пока громко не верят. Я думал, досточтимые больше думают о последствиях. Это совершенно точно лишнее. Я подожду, и она расскажет все сама.
– Ты все же планируешь вербовку?
Димитри кивнул, подумав, что очень удачно сложилось. Раз Алиса террористка, и забота о ней – дело светских властей, то Волчонок получит ее не иначе, как по распоряжению императора. А его не будет.
– Князь... Рано или поздно ей заинтересуется император или магистр.
– Каждого террориста, подходящего для вербовки, к императору не посылают. Император не занимается такими мелочами. И магистр Академии – тоже. Но если ты, достопочтенный, настаиваешь – Литейный арестовал несколько десятков человек за последнее время. Ты можешь выбрать себе, кого пожелаешь, или отослать в Столицу, как решишь. А вот ее подручными местные займутся сами. Дейвин уже отправил им необходимые сведения.
Достопочтенный Вейлин понял, что проиграл, и что сотрудничество с князем не будет таким легким, как он надеялся, увидев его на конфиденции двухмесячной давности. Князь Димитри, похоже, так и не понял, чего от него ждут местные, а слушать более опытных людей он не желал, намереваясь сделать свои ошибки самостоятельно. И, значит, Вейлину придется в этот раз отступить и подождать, когда князь обратится к нему за помощью снова. Что так будет, он ни секунды не сомневался.
Димитри встал, считая беседу законченной, и достопочтенный поднялся за ним, сделал шаг от кресла, положил князю обе руки на плечи и провел до локтей.
– Да пребудешь ты с Потоком, и да откроется тебе Путь.
Князь склонил голову:
– Да будет так, достопочтенный Вейлин.
Выходя из кабинета достопочтенного, Димитри надеялся, что дел, требующих общения с Волчонком, у него не будет еще долго.
Дейвин стоял у знакомой двери и опирался на стену под кнопкой звонка. Евгений открыл дверь, зевая и кутаясь в халат. Посмотрев на друга одним глазом, он посторонился, пропуская его в квартиру.
– Привет, Женька. Извини, я без предупреждения и несколько не при параде, – сказал Дейвин, отлепляя руку от стены.
– Ерунда. Проходи. Где ванная, знаешь, полотенца сейчас положу. Выплывешь – приходи на кухню, я пока пожрать сделаю. Женька протер лицо руками и побрел в сторону ванной, как был, в халате.
