Текст книги "Забытые генералы 1812 года. Книга вторая. Генерал-шпион, или Жизнь графа Витта"
Автор книги: Ефим Курганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Бугцы – это прямые потомки тех, кто, испытывая гонения за свою христианскую веру, перешли под опеку христианской российской государыни, и она превратила их в свободных, процветающих граждан могучей своей империи.
И вот теперь родной внук этой самой государыни, грубо поправ гарантии, которые дала некогда Екатерина Великая, приказал превратить свободных, независимых, процветающих бугцев в самых настоящих рабов. Это было и бесчестно, и несправедливо, и неблагодарно со стороны Александра Павловича. Ничего не поделаешь, это именно так.
А что Витт! Он сделал то, что ему велели. Да, действовал очень жёстко, но именно этого от него ведь и ожидали. И граф полностию оправдал все возлагавшиеся на него упования. Самоуправством вроде бы не грешил.
Нет, в одном своё собственное желание граф всё же и проявил, и в полной мере даже осуществил. Вот что я имею в виду.
Главным пунктом южных военных поселений был назначен Елизаветград, но Витт его отчего-то не взлюбил. И он выбрал бывшую столицу бугского казачества, уничтоженного и размётанного по свету, и превратил её в столицу военных поселений – Вознесенск.
Витту, выходит, мало было убрать главных зачинщиков восстания, а они все были вознесенские – бугская, так сказать, элита.
Так, он упорно добивался смертной казни для некоего Барвинского, который пытался уверить казаков, что существует особая грамота Екатерины Великой касательно бугского казачества, и, значит, бугское войско не может быть подвергнуто никакому переформированию. Однако государь не утвердил смертный приговор. И Барвинский был «всего лишь» лишён офицерского звания, орденов, дворянского достоинства и выслан за пределы Вознесенска. И больше о нём с той поры ни слуху, ни духу.
Эта «милость», думаю, в общем-то вполне устраивала графа, в первую очередь стремившегося если не убить, то хотя удалить из Вознесенска живые воплощения бугского самосознания, к числу коих принадлежал и сей Барвинский.
Это был вполне просвещённый офицер бугского казачьего войска (я лично был с ним знаком; он бывал не раз на вечерах, которые устраивала в Одессе моя жена, и имел там, между прочим, несколько бурных словесных перепалок с графом, впрочем, совершенно невинных: споры шли на исторические темы).
Но это ещё совсем не всё, что касается тех мер, что были намечены и осуществлённых полностью Виттом по случаю подавления восстания бугских казаков.
Он, чтобы ничего в Вознесенске не напоминало о недавней казацкой вольнице, превратил его во вполне как будто европейский городок, отутюженный, чистенький, выстроенный по ранжиру, имеющий в центре своём дворец и парк, как в каком-нибудь немецком княжестве. Так что от бугского духа и в самом деле скоро совершенно ничего не осталось. Увы, увы, увы! Граф таки добился своего, обильно сдобрив вознесенскую землю кровью славных бугцев.
* * *
Меньше всего я пытаюсь сейчас осуждать, или, наоборот, защищать графа Ивана Витта, личность для меня малосимпатичную (правда, я его не столько не любил, сколько, признаюсь, побаивался: он был чрезвычайно опасен в своё время, пока был в силе). По большому счёту, дело-то совсем не в нём, не в графе Иване Витте.
На его месте, собственно, мог быть совершенно кто угодно, и вёл бы он себя примерно также – ну, может, не столь резво, как Иван Осипович, необычайно пылкий, быстрый, услужливый. Но вне зависимости от характера и степени подлости, другой сделал бы в принципе ровно то же самое, дабы заслужить расположение своего государя.
Хочу подчеркнуть, что в уничтожении бугского казачества Витт был лишь исполнителем высочайшей воли, и не более того, но, правда, исполнителем не только образцовым, но и ревностным. Однако, как видно, он отнюдь не превышал данных ему полномочий, тем более что они были предоставлены ему практически неограниченные.
* * *
Собственно, всё, что происходило, развивалось по высочайшему плану: генерал Витт устроил зверскую расправу, а государь Александр Павлович потом явил свою особую «милость».
В результате зачинщиков и участников восстания оставили в живых, но зато их отделали шпицрутенами по милую душу и выслали потом в Сибирь, и они пропали там, сгинули бесследно, а бугское казачество, как таковое, исчезло напрочь, уступив место военным поселениям юга России. Вот и вся «милость».
И картинка вырисовывается соответствующая: плохой сатрап Витт, и добрый царь, прощающий бунтовщиков. А ведь ежели бы не воля императора, пожелавшего превратить процветающее бугское казачество в крепостных военных поселян, то Витт в данном направлении не стал бы вообще ничего предпринимать.
Повторяю: я отнюдь не желаю выгородить графа Витта (вина его понятна, очевидна и обжалованию не подлежит), а просто говорю о том, что именно произошло, что, собственно, по большому счёту предшествовало восстанию, и что последовало за ним.
Я убеждён, что самой преступной и бесчеловечной была сама идея военных поселений, засевшая в императорской голове, – вот где главная, корневая причина восстания, поднятого бугским казачеством.
* * *
Когда я думаю о сей ужасной катастрофе, до сих пор кровь закипает у меня в жилах, и я ощущаю, как начинается во мне приступ бешенства, или как дикое отчаяние душит меня.
Да, грозное у нас отечество и зачастую такое безжалостное к собственным гражданам своим, даже если они и служат ему верой и правдой!
Теперь-то я в отставке, но ещё совсем недавно у меня была власть, очень много власти, но на самом деле я всё время чувствовал, что сам, в первую очередь, принадлежу ей, а не она мне, и что в любой момент она вольна распорядится мною по своему бесконтрольному и даже дикому усмотрению.
Пребываю нынче на покое и радуюсь несказанно, что не пострадал особо от власти своей, и что вышестоящие не угробили меня в ответ за верную службу мою.
А вот бугцев, этих самоотверженных, свободолюбивых воинов, мне от всей души жаль, и даже более: мне томительно больно за них всех, да ещё больно и за отечество моё, столь вероломно с ними поступившее.
Бугцы искали защиты у единоверной с ними православной Руси, а что нашли? Даже страшно вымолвить…
* * *
Между прочим, государя в бугском вопросе осуждали даже лица, всегда бывшие исключительно лояльными по отношению к Его Величеству.
Когда я сообщил генералу Павлу Дмитриевичу Киселёву о восстании бугцев, то он ответил мне мягко, осторожно, но при этом с совершенно недвусмысленным осуждением жуткого императорского замысла: «Сейчас получил письмо твоё от 20 июля сего 1817 года и спешу тебе на оное ответствовать с нарочно посланным фельдъегерем, касательно Бугского войска, для усмирения коего велено послать столько войска, сколько потребует граф Витт. Вот новые плоды цветущему и обдуманному поселению, и если во всех местах, где будут поселяться войска, появится сия новость, то не совсем последствия могут быть приятные…»
Под «последствиями не совсем приятными» (выражение вкрадчивое, сказанное с опаской, но при этом ясное) разумелся, конечно же, мятеж, жестоко усмирённый и при этом ещё подвергнутый общественному умолчанию.
Возмущение вероломством и беспощадностью императора и его приспешников в бесславном, позорном бугском деле можно было тогда выражать лишь в частной переписке, да и то более или менее закамуфлированным образом.
* * *
Итак, бугцы оказались вдруг в смертельной ловушке. За что, за что им такая страшная «награда»? За исключительную преданность новому отечеству своему?!
Их родители и деды пришли в пределы нашей империи, в основном, из оттоманской Порты, то бишь из Турции, ибо никак не желали потерять личной своей свободы, но попали в итоге из огня да в полымя, ибо оказались уже в самом настоящем, самом неприкрытом рабстве.
Что касается Витта, то он просто сделал то, что ему велели. А велели ему сделать очень большую гнусность. И сие есть чистейшая правда. Но самое ужасное то, что в царствование Николая Павловича эта гнусность была многократно усилена.
Так что подавление восстания бугского казачества фактически было только началом, симптомом конца, предвестием нынешнего крымского позора.
Проблема-то вся в том, что верное, по договору, по кодексу дворянской чести, служение вассалов своему сюзерену отчего-то никак не устраивало и не устраивает российских монархов. Они непременно хотели и хотят не свободного, а именно рабского служения, что привело уже у нас, и не раз, к таким ужасающим последствиям.
Поразительно всё-таки! Вольное служение себе вызывает у наших монархов глубочайшее недоверие (они как бы не верят в него), и предпочтение отдаётся служению только подневольному. Вот он страшный, трагический парадокс!
Бугцы служили царю верой и правдой, бились за него истово. Так нет, этого оказалось недостаточно: надобно было их ещё сделать рабами.
И что же? Кто выиграл? Да никто, а вернее, все проиграли.
* * *
То, что содеял со славным бугским казачеством Александр Благословенный, а довершил брат его Николай, было не чем иным, как самым настоящим государственным вредительством.
Бугское казачество – это была своего рода охранная стража, к тому же безупречно функционировавшая. Зачем нужно было его расформировать, а прекраснейшее бугское хозяйство превращать в полунищее и недоходное, приносящее убытки?! Непостижимо!
И поразительно всё-таки, что император Александр Павлович пошёл в бугском деле не по пути своей сверхразумной бабки, тщательно пестовавшей его, а по кривой дорожке своего безумного родителя, многие действия и обыкновения коего он как будто прежде осуждал.
Светлейший князь М. С. Воронцов,
генерал-фельдмаршал.
г. Одесса
Октябрь 1856 года
(из секретной папки)
Часть четвёртая. Ян и Каролина или заговор. Годы 1821 – 1825
Ефим Курганов. Генерал И. О. Витт, тайный сыск и движение декабристов
(научно-популярный очерк)
Вводный этюд: вена. 1808–1815 годыКогда в 1808–1809 годах Иван (Ян) Осипович Витт оказался вдруг в Вене, и сошёлся, а затем женился на Юзефе Валевской, то это привело к необычайно крутому витку в судьбе отставного полковника русской гвардии, и витку очень даже не простому.
С одной стороны, сойдясь с прелестною Юзефой, Витт прямиком попадал в окружение Наполеона, ибо новоиспечённая пассия его по мужу ведь приходилась роднёю Марии Валевской и даже дружила с нею, избранницею императора Франции.
Судя по всему, Юзефа и была выбрана Виттом как своего рода тропинка в окружение Наполеона. Скорее всего, Иван Осипович действовал по плану, самолично утверждённому царём Александром Павловичем.
Хочу напомнить, что Юзефа Валевская (1778–1875) была урождённою княжною Любомирской. Отец её – генерал-лейтенант российской службы Каспер Любомирский (умер в 1780 году).
Однако соединившись с Юзефой, Витт не только вышел на Валевских, а достиг ещё одной немаловажной цели.
Всё дело в том, что у Юзефы Валевской, помимо Марии, был в Вене ещё один близкий и важный человек.
Я имею в виду Розалию Ржевусскую, урождённую княжну Любомирскую. Она был дочкой княгини Любомирской, погибшей на эшафоте вместе с Марией Антуанеттой и приходилась Юзефе роднёй по своему отцу.
Юзефа нередко посещала Розалию (а сойдясь с Виттом, они являлись втроём: Юзефа, её муж граф Михал и Ян Витт; в польской среде последний проходил как Ян).
Розалия Ржевусская была хозяйкою одного из самых блистательных венских салонов, и он даже слыл едва ли не первым в Европе по уму, любезности и просвещённости его посетителей. Попасть в этот салон для тайного доверенного лица российского императора, каковым являлся граф Витт, было крайне важно.
Интересно при этом, что Розалия Ржевусская была вполне лояльна к Александру Павловичу, и даже выполняла кой-какие его дипломатические поручения. Впрочем, тогда об этом почти никто не догадывался. Более или менее узнали о прорусской ориентации Розалии лишь в 1815-м году во время Венского конгресса, когда российский император зачастил к ней. А в 1808–1809 годах Витт посещал знаменитый салон, не вызывая никаких подозрений.
В Вене Розалия Ржевусская имела прозвище «страшная тётушка», ибо была известна своими довольно-таки мрачными пророчествами, и очень резкими, хотя и остроумными умозаключениями.
И граф Витт и Юзефа просто обожали её слушать, а Иван Осипович даже неоднократно публично заявлял, что он просто без ума от «страшной тётушки».
В период Венского конгресса Витт (к тому времени он уже расстался с Юзефой) был постоянным и активнейшим посетителем салона Розалии Ржевусской; там он, кстати, регулярно встречался с Александром Павловичем, весьма благоволившем к «страшной тётушке». Нередко царь отзывал Витта и уводил его в библиотеку, для беседы.
У Розалии тогда жила её племянница (по мужу) – Текла Ржевусская – домашнее прозвище её было Лоли —, впоследствии ставшая известной и даже знаменитой (её воспели Пушкин и Мицкевич) как Каролина Собаньская.
Тогда это была тощая (ни исключительной стати, ни роскошных плеч не ощущалось и в помине) востроносая девица с диким горящим взглядом: ничего не предвещало в ней будущей красавицы и жесточайшей, немилосердной кокетки, губительницы мужских сердец.
У тётушки своей девица эта получала тогда высшее светское образование. И Розалия оставила ей множество своих назиданий; вот некоторые из них: «уши служат не только для того, чтобы выслушивать волшебные клятвы»; «уста женщины служат не только для поцелуев, а глаза не только для того, чтобы смотреть в лицо любимому»; «женская красота только тогда имеет цену, когда её увенчивают две драгоценности: искусство жить и ловкость».
Александр Павлович любил поболтать с Лоли и находил её бойкой умницей и неплохой музыкантшей.
А Витт сразу положил на неё глаз и поначалу даже пробовал вести не совсем скромные, двусмысленные беседы, но Текла быстренько проявила свой крутой нрав и выпустила коготки, и Иван Осипович стал более осторожен, хотя амурных атак не оставил. Но видимо, он всё же никак не мог предположить, что уже буквально через несколько лет это юное создание станет его наложницею и агентом, и агентом очень высокого класса.
Венский конгресс ещё вовсю бушевал, а Теклу Ржевусскую уже отозвали на Подолию, в родовое имение «Погребищенский ключ» – ей уже приискали жениха. Это был Иероним Собаньский. Он был старше невесты на тридцать три года, не отрывался от рюмки, был малообразованный провинциал, но Адам Ржевусский (отец Теклы) сумел промотать почти всё своё обширное состояние и спешил пристроить своих красавиц-дочек.
Текла Ржевусская вскоре превратилась в Каролину Собаньскую, родила дочь Констанцию (потом она её выкрала), несказанно расцвела, превратилась в неотразимую красавицу, великолепную светскую львицу и оставила своего престарелого пьяницу.
Она даже раздобыла от консистории бумагу, что забота о пошатнувшемся здоровье вынуждает её постоянно находиться под присмотром одесских докторов.
И Каролина Собаньская отныне имела едва ли не постоянное местопребывание своё в Одессе, который на тогдашнем юге слыл самым европейским городом. Именно там и встретил её Витт, к тому времени возглавивший тайную полицию всего юга России, управлявший Ришельевским лицеем и военными поселениями Херсонской губернии, командовавший резервным кавалерийским корпусом – в общем, обладавший колоссальной властью и распоряжавшийся свободно грандиозными казёнными суммами.
Витт сразу же, хотя и с изумлением, признал в роскошной одесской даме, высокомерной, утончённой, насмешливой, блистательно остроумной, племянницу Розалии Ржевусской. И судьба Каролины была отныне решена.
Генерал-лейтенанту Витту вряд ли тогда могла бы отказать хотя бы одна из представительниц одесского общества. Так, во всяком случае, там говорили. В самом деле, слишком уж велика была сосредоточенная в его руках власть. К тому же он пользовался совершенно особым расположением государя Александра Павловича.
И что же произошло? Возник и тут же утвердился на одесском светском небосклоне прочный скандально знаменитый союз Яна и Каролины. Было это в 1821 году.
Витт потом громогласно заявил на балу у генерал-губернатора Воронцова, что наконец-то нашёл женщину, напоминающую его великую мать – графиню Софию Потоцкую.
Немного о карьере Ивана (Яна) ВиттаТо, что старший сын графини Софии Потоцкой-Витт сумел перехитрить самого Наполеона, об этом в высшем петербургском обществе хранили воспоминания далеко не всё, но вот император Александр Павлович помнил об этом превосходно – отсюда и его непрекращавшееся доверие к графу Витту. Это во многом объясняет стремительные рывки в карьере Ивана Осиповича, наблюдавшиеся и по окончании войн с Наполеоном.
В 1817 году царь поручил Витту сформировать Бугскую уланскую дивизию как основу для формирования южных военных поселений. В мае 1818 года Александр Павлович лично прибыл инспектировать проделанную Виттом работу и вот какое заключение он сделал: «Всё, что я видел сегодня, намного превзошло мои ожидания». За скорое и успешное формирование дивизии Витт был произведён в генерал-лейтенанты.
В 1819 году в Херсонской губернии появилось уже и военное поселение. За это Витту был пожалован орден Святого Владимира второй степени.
В августе 1820 года царь вторично делал смотр Бугской дивизии, в результате которого Витту был пожалован орден святого Александра Невского и были объявлены Высочайшая благодарность и удовольствие.
В октябре 1823 года дивизия Витта принимала участив манёврах в присутствии императора. После смотра Витт за успехи в начальном устройстве военного поселения был награждён орденом Святого Владимира первой степени и назначен командиром резервного кавалерийского корпуса. В том же 1823 году Витту высочайшим рескриптом от 15 апреля было поручено управление Одесским Ришельевским лицеем. При этом лицей был изъят из ведения попечителя Харьковского университета. Кроме того, Витту же были переданы обязанности председателя правления лицея, до того исполнявшиеся одесским градоначальником.
Как и видим, царь доверил в южном крае весьма многое. Но Ивану Осиповичу этого всё же показалось маловато. И он решил подсидеть губернатора графа Ланжерона.
Витт ловко поссорил Ланжерона с императором Александром Павловичем. Ланжерон разобиделся, вышел в отставку и уехал во Францию, где и находился до воцарения Николая Павловича. Однако губернатором Новороссийского края Витт так и не стал.
На место Ланжерона Александр Павлович поставил графа Михаила Семёновича Воронцова, которому давно уже особо не доверял, подозревая, и не без оснований, в либерализме. И родовой боярской оппозиционности.
Император, с окончанием Заграничного похода 1813–1814 годов, по желанию герцога Веллингтона прежде назначил его командиром российского оккупационного корпуса во Франции, а Витта сделал при нём генералом по особым поручениям, то есть уже тогда не доверял. И Витт исправно следил тогда за графом Воронцовым и регулярно доносил о нём государю.
Определив Воронцова в губернаторы Новороссийского края, Александр Павлович предложил Витту опять послеживать за ним, что Витт и исполнял.
Воронцова царь обвинял в излишнем либерализме. Кроме того, Воронцов воспитывался в Англии и был сыном российского посланника в Англии, который отказался возвращаться в Россию. В общем, Воронцовых царь числил как врагов России, и опеку Витта почитал совершенно необходимой и крайне полезной.
Вообще в некотором роде Витт был гораздо важнее и значимее самого губернатора Новороссийского края.
Витт был в южном крае в полном смысле оком государевым. Как тут было беглой жене Каролине Собаньской не полюбить его?! И она полюбила, и стала не только наложницею Витта, но и самым доверенным его агентом. Он называл её «моя София», подчёркивая, что подразумевает её мистическую связь с матерью своей, графиней Софией Потоцкой.
Ян, Каролина и одесское общество. 1821–1825 годыРабочею столицею графа Витта был город Вознесенск – средоточие военных поселений юга. Оттуда он прибывал чуть ли не ежедневно к Каролине Собаньской, для которой снял дом и хутор на Тираспольской заставе, при въезде в Одессу. Оттуда к ней съезжались жёны офицеров и генералов, съезжались на истинное поклонение.
Дамская аристократическая часть одесского общества как будто брезговала прекрасной Каролиною, но сама губернаторша, бесподобная Елизавета Ксаверьевна Воронцова, наезжала, чтобы не обижать Витта, который мог нажаловаться государю. Ездила, чтобы мужа своего не подвести.
Интересно, что в числе брезговавших были и сёстры Витта по матери его – Ольга Нарышкина (урожд. Потоцкая) и Софья Киселёва (урожд. Потоцкая). Они обе – на Тираспольскую заставу ни ногой, о чём многократно объявляли, хотя по сравнению с их знаменитою матерью Каролина была невиннейшим ребёнком.
И неизменно у Собаньской бывало отборнейшее мужское общество, стекавшееся к ней со всего юга России. Прибегал Пушкин, и не только не брезговал, а наоборот – заискивал пред Каролиною, наивно надеясь, что хоть разочек она дрогнет. Но она не дрогнула, ибо Пушкин не был в числе заговорщиков, и, значит, не был для неё интересен. Интересно, догадывался ли поэт, что она не только любовница Витта, но ещё и осведомительница, действующая по его указке?!
И всегда бывало исключительно много поляков, политически весьма подозрительных. Наезжал граф Густав Олизар. Попался в сети Каролины и Адам Мицкевич. Влюбился не на шутку, даже добился короткой взаимности, но был тут же отставлен, как только стало ясно, что он не принадлежит к польскому повстанческому движению. К тому же по матери Мицкевич оказался крещёный еврей, что для Каролины было страшно неприятно.
Очень часто бывал блестящий молодой человек князь Антоний Яблоновский, томный, таинственный и буквально таявший пред Каролиною. Последняя, как только учуяла, что князь что-то такое знает, сделала его своим любовником и отнюдь не пожалела об этом, ибо получила от Витта на целую дюжину новых сногсшибательных нарядов.
Яблоновский, желая, как видно, показать свою значительность, проболтался Каролине, что он состоит в польском повстанческом движении. Потом он ещё рассказал, что это движение связано и с какими-то русскими заговорщиками (это оказалось правдой). Витт был просто вне себя от счастья. Он арестовал Яблоновского, отвёз его к себе в Вознесенск и выбил из него чрезвычайно ценные показания.
Интересно, что все посетители Собаньской прекраснейшим образом были осведомлены, что она любовница Витта (она ничего не имела за душой и полностью была на его содержании) и одновременно они притязали на её ласки. Каролина преподносила себя как жертву обстоятельств, убеждая при этом, что не любит Витта и мечтает вырваться из его отвратительных пут.
При этом сама Собаньская упорно надеялась, что Витт рано или поздно женится на ней. Однако Иван Осипович имел тайный уговор с бывшею женой своей Юзефой Валевской, дабы она ни в коей мере не давала ему развода. И Юзефа тянула, а Каролина надеялась, выполняя тем временем поручения Витта нечистоплотного свойства.
Так или иначе, но дом и хутор на Тираспольской заставе образовывали один из наиважнейших центров одесской жизни, и причём блистательных центров. Причём речи там неслись политически весьма вольные. Уж если где в Одессе и была свобода слова, то именно на собраниях у Каролины. Супруги Воронцовы ничего подобного позволить себе не могли.
Одевалась Каролина, хотя и была сущею бесприданницею, едва ли не лучше всех в городе, была превосходною музыкантшею, а главное была увлекательнейшею собеседницею, в высшей степени парадоксальной, изысканно остроумной (школа Розалии Ржевусской!) и, наконец, просто умной.
А соревнования, которые устраивали между собой многочисленные её поклонники, превращали вечера у Собаньской в настоящие рыцарские ристалища, слухи о которых отдавались по всему Новороссийскому краю.
Витт не только не бывал в обиде, а наоборот, всячески поощрял поклонников Каролины, если их ухаживания шли на благо российской империи. Когда Собаньская узнавала от своих возлюбленных и кандидатов в возлюбленные то, что могло заинтересовать государя Александра Павловича, то это явно шло на благо империи. И тогда поощрялись не только поклонники, но и сама Каролина, стремившаяся уловить всё более новую и жирную добычу в свои бесподобные сети.
А словесно высшая похвала, которую давал Собаньской Витт, была одна и та же. Вручая ей ларец с драгоценностями или мешочки, набитые золотыми монетами, или ворох новейших платьев и шляпок, он, сладчайше улыбаясь, произносил с совершенно медовою интонацией одну и ту же фразу: «О, моя София!»
О матушке своей, между прочим, граф Иван Осипович вспоминал неоднократно, обожая перечислять при этом её бесчисленных высокопоставленных и даже царственных любовников, тактично лишь отпуская имя царствующего российского государя.
Впрочем, изредка, Витт называл Каролину не «моей Софией», а иначе, но тоже весьма комплиментарно: «Вторая Розалия».
Всё дело в том, что полный набор имён Собаньской был таков: «Каролина Розалия Текла». Говоря «Вторая Розалия», Витт довольно-таки прямо намекал на то, что Собаньская оказалась вернейшей ученицей «страшной тётушки» – графини Розалии Ржевусской, бывшей не только обворожительной хозяйкой знаменитого венского салона, но ещё и агентом российского императора.
Собаньская же называла Витта неизменно (даже в постели, по слухам) – «друг мой Янек».
Хочу ещё заметить, что своих поклонников, любовников и потенциальных жертв – иногда, кстати, навещал её и брошенный супруг пан Иероним Собаньский – несравненная Каролина собирала не только на хуторе у Тираспольской заставы, но и в самой Одессе. Вот как это устроилось.
Собаньская – «одна из самых опасных женщин», по словам наполеоновского маршала Мармона – сумела выгодно пристроить младшую сестру свою Паулину, такую же бесприданницу, как и она сама.
Каролина нашла для сестрицы выгодную партию в лице одесского негоцианта Ивана Ризнича, торговавшего зерном и заодно заведовавшего Итальянскою оперой (впоследствии он разорился и переквалифицировался в киевского банкира).
Ризнич был счастлив, заполучив в жёны настоящую польскую аристократку, и в знак особой своей благодарности предоставлял множество раз Каролине свой особняк на Херсонской улице. И та фактически превратила особняк Ризнича в филиал своего блистательного салона, устраивая там грандиозные приёмы, которые, несмотря на позицию местных великосветских дам, были украшением одесской жизни. Ну, и Витт был в высшей степени доволен.
Наиболее торжественные, наиболее церемониальные вечера, проходили именно на Херсонской улице. Туда Каролина на свои музыкальные концерты приглашала саму губернаторшу, и чванная Елизавета Ксаверьевна Воронцова, как миленькая, являлась. Кстати, прежнему губернатору графу Ланжерону строгая жена его категорически запретила посещать салон Собаньской. Ну вот Ланжерон в результате и потерял своё место. Да, манкировать роскошной Каролиной и её покровителем не стоило.
Активнейшая салонная деятельность Собаньской, как видно, финансировалась за счёт средств южных военных поселений, подведомственных графу Витту. Причём, Иван Осипович отнюдь не был склонен к благотворительности: он думал только о безопасности Российской империи.
Конечно, гости вовсю развлекались и отдавались интереснейшим собеседованиям, а хозяйка при этом работала: слушала, да выспрашивала. Витт в большинстве случаев оставался ею доволен и отваливал тогда ещё деньжат. Был он при больших средствах, но зря ими не разбрасывался.
Иван Осипович частенько и сам появлялся на приёмах у Собаньской. Живой, пылкий, необычайно стремительный, мастер лёгкого, игривого, двусмысленного, но зато искромётного разговора, он очень бывал к месту на салонных игрищах, устраиваемых его наложницею и верным агентом.
Когда же Витт по каким-либо причинам не мог явиться, то непременно присылал своих адъютантов – Чирковича и Бунакова. Они потом давали ему свои отчёты.
Интересно, что Каролина с обоими этими адъютантами находилась в любовной связи (за Чирковича она впоследствии вышла замуж), причём по наущению никого иного, как прямого своего покровителя.
Витт хотел, чтобы Каролина узнавала у его адъютантов об их действительных настроениях, убеждениях, и об их истинном отношении к нему, Витту и к государю. Со всем этим Каролина превосходно справлялась. Узнавала.
Так что салон Собаньской, со всеми его двумя отделениями, превосходнейшим образом служил услаждению, просвещению публики, а главное – усилению безопасности Российской империи.
Все подозрительные в политическом отношении личности, появлявшиеся в Одессе, становились гостями Каролины и её обязательными жертвами. Буквально ни один не смог устоять пред её чарами.
Между прочим, довольно часто посещал утренние и вечерние собрания у Собаньской граф Александр Потоцкий, брат Витта по матери его.
Судя по всему, Александру Потоцкому ужасно нравилась и сама Каролина (таял пред нею, как свечка) и всё, что она устраивала у себя. Сам же он был блестящим собеседником и тоже пришёлся ко двору.
Собаньская беседовала с ним подолгу и в самой разной обстановке – от парадной залы до своего будуара. Она осталась чрезвычайно довольна графом: он сообщил массу такого, что должно было в высшей степени заинтересовать графа. Оказалось, что Потоцкий ненавидит государя Александра Павловича, скорбит о том, что родина его потеряла независимость свою и т. д.
Каролина обо всём сообщила Витту, и её прогноз совершенно оправдался – впоследствии Александр Потоцкий участвовал в польском восстании 1830-31 годов, бежал за пределы российской империи, и все громадные имения его были конфискованы.
Вот поразительно яркий мемуарный фрагмент, довольно точно, судя по всему, рисующий исключительное положение Каролины в одесском обществе и в целом в Новороссийском крае: «Мне случалось видеть в гостиных, как, не обращая внимания и на строгие взгляды, и глухо шумящий женский ропот негодования, с поднятой головой она быстро шла мимо всех прямо не к последнему месту, на которое садилась, ну право, как бы королева на трон. Много в этом случае помогали ей необыкновенная смелость (ныне я назвал бы это наглостию) и высокое светское образование».
