Текст книги "Князь. Записки стукача"
Автор книги: Эдвард Радзинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Гувернер продолжал заботиться о моем политическом воспитании…
Но все это не избавило меня от тоски.
Только спустя много лет я узнал, что все это была комедия – русская полиция через провокатора была осведомлена о каждом шаге Нечаева. Отлично знали, где он жил. Я им был не нужен. Точнее, им требовалось, чтобы я предал его.
На подобном предательстве обычно вербовали агентов.
Уже вечером я сидел в поезде, отправлявшемся в Россию. Когда поезд тронулся, в купе вошел… Кириллов! Он поздравил меня с успехом. Сообщил, что дело против меня закрыто.
– Как приедете – поспешите успокоить тетку, разъясните сами ваше исчезновение. Наши люди удачно сообщили ей, что у вас роман с дочерью графа Перовского… – Он насмешливо посмотрел на меня. – И потому вы, так сказать, внезапно махнули в деревню из Петербурга… Да, друг мой, знаем и о романе! Все мы знать должны, и все мы знаем. Такая служба. Отныне и ваша служба… Кстати, девушка эта на очень опасном пути. Нам известно, что она с вами рассталась. Но коли опять появится в вашей жизни, не сочтите за труд держать нас в курсе… Это в ее, поверьте, интересах…
Так в несколько дней поменялась моя судьба.
Я вернулся в Россию. Мой рассказ о пребывании в деревне тетушка выслушала со странным доверием. Обычно дотошная, она вопросов не задавала.
Но мне показалось, она сделалась печальна. Даже её отношение ко мне как-то изменилось… Это до сих пор для меня тайна – знала ли она о происшедшем? Неужели её влиятельные знакомые посмели намекнуть? Или мне показалось? Этот постоянный страх разоблачения преследовал меня с тех пор всю мою жизнь.
Теперь Кириллов часто вызывал меня «к добрым соседям» (так насмешливо тетушка называла Третье отделение). Жандарм у входа знал меня в лицо и пропускал без всякого документа. И от этого мне было ещё тягостнее…
Иногда Кириллов встречался со мной в большой, великолепно обставленной квартире с окнами на Мойку, недалеко от дома, где когда-то жил Пушкин. Здесь у самого дома и на лестнице разгуливали молодые люди в одинаковых черных пальто и котелках – его охрана. По наивности я сначала подумал, что он там живет. Но как бы между прочим он объяснил, что это служебная квартира, здесь он встречается со своими агентами. Оттого все стало еще противнее…
В большой столовой всегда был сервирован стол. Прислуживал также сотрудник – видно, старый филер с красным пористым носом, похожим на клубнику.
Во время обедов Кириллов весело болтал. Зловещее мрачное выражение, с которым он меня встретил впервые, оказалось маской. За столом теперь сидел приятнейший во всех отношениях господин, радующийся жизни… Впоследствии все руководители русской тайной полиции поражали меня жизнерадостностью и отличным аппетитом. Нет-нет, он более не давал мне тягостных заданий, просто мило беседовал… постоянно переключаясь на ненавистную тему – о гувернере.
– Послушайте, дорогой друг, что писал вашему гувернеру после разоблачения… догадайтесь кто? – И, надев пенсне, начал читать письмо: – «Я не могу вам выразить, как мне было тяжело за вас и за самого себя. Значит, все было протухшей ложью, все было основано на песке! Значит, ваш могущественный комитет – это только вы сами и три-четыре человека, вам подчиненных?..» Дальше о вас. «Все оказалось ложью, как и тот молодой человек, который играл в студента из Саратова! Он был такой же ложью, как все остальное! Я отдал вам свое имя, публично связал себя с вашим делом… Веря в вас беззаветно, я оказался круглым дураком – это горько и стыдно в мои лета…» Да, это старик Бакунин писал в те дни, когда мы обратились за помощью к полиции кантона! Но и после ареста мерзавца выставленный негодяем на посмешище старый безумец начал рассылать эмигрантам письма, умоляя спасти негодяя! Вы только послушайте… – И он прочел: – «Какой-то внутренний голос говорит мне, что мальчик вызовет из глубины своего существования – запутавшегося, загрязнившегося, но далеко не пошлого – всю свою энергию и смелость… Я верю, он погибнет героем». Ну где принципы?.. Кстати, между стариком и мальчиком не было ли плотской связи?..
– Не знаю! Не знаю! – почти закричал я, пытаясь прервать этот разговор.
Но Кириллов был беспощаден:
– У нас, как вы понимаете, при господине Бакунине есть свой человек… Так что копии всех писем старика к Нечаеву попадают и к нам… Они нам помогли, и очень. Особенно письмо, где ваш гувернер сообщал Бакунину, что придумал создать банду – грабить бедных швейцарцев. И когда старик организовал давление на швейцарское правительство, мы им письмишко про банду и предъявили… Но старик не успокоился, он задумал отбить негодяя на вокзале. Безумцы в количестве пяти человек смело вошли в поезд, где их уже ждал… десяток наших! Пришлось им ретироваться, и поспешно. Однако в одном, я думаю, господин Бакунин прав. К сожалению, Нечаев себя еще покажет…
Я тоже был уверен, что старик прав. Нечаев ужасен, но пошлым его не назовешь.
– Ну что, пойдете на суд?
– Нет.
– Переживаете? Раскаиваетесь? Еще не поняли, от кого мир избавили? Тогда продолжим повествование о вашем гувернере… Он как-то написал старику об интересной идее – создать группу революционеров-самоубийц… Идущих ради революции на заведомую смерть… Этак подошел к какому-нибудь министру и бомбой его. Неважно, что сам погиб, зато министра нет!.. При аресте у него найдена картотека предполагаемых самоубийц – там одни женщины. Как точно психологически! Русские женщины, как никто, способны на самопожертвование. И знаете, кто возглавляет список?
Я знал…
– Да, дочь моего нынешнего коллеги, члена Совета при министре внутренних дел Льва Перовского. Мы, конечно же, сообщили отцу… Так что многие семьи вас благодарить должны! Процесс по делу вашего друга будет открытым. Его будут судить по месту преступления в Москве. Может, все-таки съездите в Москву на процесс? Да не бойтесь, езжайте спокойно – у меня для вас подарок. Во время этапирования мы сумели убедить Нечаева, что его выдал наш агент поляк Семповский. Вот так мы бережем ценных людей. В Швейцарии уже состоялся эмигрантский суд. Поляка приговорили, и в него даже стреляли… Так что ваше участие, – сказал он беспощадно, – мы похоронили! Запомните наше правило: о ценных сотрудниках мы заботимся, как о чести замужней женщины. Вы с ней, – хохотнул, – в преступной связи, но постоянно думаете, как бы ее не скомпрометировать!
Впоследствии узнал, что эта фраза была прописана в инструкции «Работа с начинающими. Создание настроения всемогущества и безопасности у новых агентов ведомства».
А тогда Кириллов продолжил мучить:
– И все-таки, почему бы вам не пойти хотя бы на заключительное заседание? Понаблюдаете человеческую комедию… Могу предсказать исход. Ваш гувернер получит двадцать лет каторги. Государь, по милосердию, заменит каторгу пожизненным заключением в Петропавловской крепости и, конечно, публичной казнью. – Он похохатывал все время. – Да, нам известно даже будущее. Ибо это – нашастрана. Привыкайте. И будет ваш гувернер до смерти сидеть в том самом не очень комфортном Алексеевском равелине, где будто быпрежде сидел. Видите, как опасна ложь. Слова имеют мистическую силу… В равелине он навсегда потеряет фамилию, получит номер. С каковым и умрет. Кстати, там должны были оказаться и вы после его писем. И может быть, так же бесследно сгинуть… Да, забыл главное, – он небрежно положил конвертик. – Пора уже вам самому себя содержать, молодой человек. Я в вашем возрасте давно это делал. Стыдно жить на теткином иждивении…
Я вспыхнул, пробормотал:
– Я сделал это не за деньги.
– Но у нас полагается оплачивать услуги.
– Но я не могу. – Помню, я отодвигал в панике проклятый конверт, а он придвигал.
– Но мне, милостивый государь, некому отдать ваши деньги.
Конверт – это был последний рубеж, тридцать сребреников!
И тогда я сказал жалко, указывая на прислуживавшего нам агента:
– Отдайте ему!
– С удовольствием… Это его жалованье за год. – И он обратился к филеру: – Наш щедрый господин дарит тебе, милейший…
– Премного благодарен, ваше благородие, – громыхнул старый филер и сунул объемистый конверт в сюртук.
После чего Кириллов положил передо мной бумагу:
– Извольте расписаться в получении…
И я расписался, как Фауст на договоре с чертом. Теперь я окончательно был в его власти.
На суд я пойти не решился. Газеты читал лихорадочно, но стенографические отчеты были бедны.
Тетушка же на суд поехала! Прибыла назад, полная впечатлений. Мучая меня, рассказывала:
– Гувернер твой держал себя великим наглецом – с усмешкой оглядывал публику. И председателю суда показал чуть ли не кукиш. Заявил, что убийство студента есть факт чисто политического характера. Русского суда не признает и «давно перестал быть слугой вашего деспота»… Его постоянно уводили за оскорбление суда и Государя. Публика негодовала и готова была разорвать его…
Все это она рассказала чуть ли не в восхищении! В заключение отметила:
– Поздно родился. А то быть бы ему Емелькой Пугачевым…
В газетах сообщили, что под аплодисменты зала его приговорили к двадцати годам каторжных работ в рудниках – и к публичной казни. После чего вместо обычного уменьшения срока Государь приговорил к бессрочному заключению в Алексеевском равелине.
Мне стало страшно. Выходит, Кириллов прав – это действительно ихстрана…
Но публичную казнь посмотреть я поехал. Я понимал, что прощусь с ним навсегда.
Он должен был исчезнуть в каменном мешке, о котором ходили ужасные легенды.
Эшафот, воздвигнутый в центре торговой площади, был оцеплен усиленным каре – полиция и жандармский дивизион… Толпа собралась большая. Я трусливо встал в задних рядах…
Подъехала позорная колесница в сопровождении конного конвоя. Он сидел в черной арестантской одежде со связанными руками. Выглядел очень оживленным. И я понял почему. Мечта осуществилась – он был в центре внимания…
Его свели с позорной колесницы. Забили барабаны, он пронзительно закричал палачу, перекрикивая барабанную дробь:
– Когда тебя повезут на революционную гильотину, я позабочусь, чтоб тебя так же больно связали ремнями… – Он добавил грязное ругательство.
Да, Бакунин не ошибся! Поднявшись на эшафот, привязанный к позорному столбу, гувернер и тут за себя постоял. Закричал:
– Вот здесь же мы поставим нашу гильотину, и тут сложат головы все мерзавцы, которые привезли меня сюда. Ждите! Через два-три года я встречусь здесь с ними! Небось сердечки-то от страха забились! Долой царя! Да здравствует вольный русский народ!
И тут с эшафота он увидел меня… Приветственно махнул рукой, заорал счастливо:
– Вижу тебя, сынок! Отомсти за меня, воспитанник!
Пусть не через два-три года, а через сорок пять лет, но гильотина и вправду заработала. И как заработала! Несчастного распорядителя казни, тогда уже глубокого старика, красногвардейцы выволокли на улицу и забили палками.
По окончании казни, все так же победоносно оглядев толпу, Нечаев важно уселся в карету и крикнул начальственно сидевшему на козлах жандарму:
– Пошел, холоп Государев! – И захохотал.
Карета уехала.
…Стоявший в толпе агент (я научился их различать) после этого уже не отставал от меня. Он понял, к кому обращен был крик.
Я взял карету, но он на пролетке сопроводил меня до дома.
Швейцар распахнул дверь. Перед тем как войти, я обернулся. Филер торопливо записывал – видимо, адрес. Я смело показал ему язык. Я впервые почувствовал преимущество своего постыдного положения.
Помню, как через некоторое время Кириллов сообщил мне:
– Ваш родственник закончил книгу об известном вам деле. Сегодня его сочинение разрешено цензурой. Писатель этого еще не знает. Но вы уже сможете ее прочесть. Я хотел бы услышать ваше мнение…
И он передал мне утвержденную цензурой копию сочинения под названием «Бесы»… Я вновь ощутил… важность своего положения.
Я читал всю ночь… Книга показалась мне примитивным памфлетом. Главный «бес» Верховенский – под такой фамилией Федор Михайлович изобразил Нечаева – был крайне жалок и пошл. Старик Бакунин прав: гувернер страшен, но не пошл и совсем не жалок.
Только теперь, спустя более сорока пяти лет, я понял пророческий ужас этого романа.
Я сказал о своем впечатлении Кириллову.
– Вы сильно преувеличиваете, – ответил тогда он. – Ваш гувернер не дьявол, он мелкий дьяволенок. К тому же глупец. Почитайте, что он написал Государю… «Пусть правительство льстит себя надеждой, что еще далеко до бурных дней. Пусть оно изобретает поверхностные реформы и надеется ими усыпить общественное внимание. Общество уже пробудилось и скоро потребует ответа. Задача всякого честного правительства состоит в наш бурный век в том, чтобы, при неизбежности общественных волнений, по крайней мере предотвратить повторение ужасов, подобных тем, которыми сопровождались кровопролитные восстания Разина и Пугачева. Эти ужасы непременно воспоследуют, если не будет положен конец дикому самоуправству и зверским мерам правительства».
Эти фразы, показавшиеся Кириллову (как и мне) наглой глупостью, сегодня я читаю с ужасом.
Так что они оба оказались пророками – Федор Михайлович и его герой.
Некоторое время Кириллов меня не звал. Я радостно начал верить, что меня отпустили. Но его незримое покровительство продолжал ощущать.
Впоследствии, как я узнал, на полицейском языке это называлось «соблазнять невинную девушку»… «Но, прельщая, не спугните. Только убедив её в самых нежных и невинных чувствах… сумеете заставить пасть», – поэтически учило наставление, разработанное Кирилловым.
В это время могущественнейший знакомец тетушки граф Петр Андреевич ( глава Третьего отделения П. А. Шувалов) сообщил ей, что серьезные подозрения на мой счет оказались безосновательны. О чем тетка как-то насмешливо сообщила мне. Вообще ее прежнее обожание сменилась этим постоянно насмешливым тоном. Когда я удивительно легко (невзирая на неудачные экзамены) был принят в Петербургский университет на словесное отделение, тетка равнодушно меня поздравила… Но может быть, все это было потому, что я отказался стать кавалергардом (тетушка презирала штатских)? «Россия есть государство военное, и комиссия наша быть грозою Вселенной», – обожала она повторять эти слова Незабвенного – так назывался у нас в доме Николай Первый.
После зачисления в университет я получил первое серьезное задание. Кириллов вызвал меня и жестко, холодно объявил:
– Итак, вы работаете у нас, но, конечно же, продолжаете посещать университет… Впрочем, если вам надоест… – Он положил передо мной свидетельство об окончании мною Санкт-Петербургского университета.
– Успешные экзамены экстерном мы вам устроим в любой день. Но одновременно прошу оказать нам честь и продолжать состоять в секретном штате Третьей экспедиции Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии… под моим началом.
Так полностью именовалась сыскная полиция под началом полковника (вскоре генерала) графа Андрея Андреевича Кириллова.
– Вам предоставлены самые широкие права, – продолжал он. – Дворянин из такой блестящей фамилии, вы будете ответственны только передо мной. Да и задание, которое вам предлагаю, ответственнейшее… Вы прикрепляетесь к высочайшим особам – членам императорской Семьи. Вместе с группой моих… – он помедлил, но не сказал «агентов», – сослуживцев вы будете обеспечивать безопасность Царствующего Дома. Вы скажете: для этого существует дворцовая полиция. Но нынешнее беспокойное положение в мире требует дополнительных мер безопасности…
(Самое удивительное – о многих «дополнительных мерах» не знали ни сам царь, ни семья. Опять же в целях сохранения тайны.)
– …Хотя наши враги – по натуре часто добрейшие, в сущности, люди, но дела их, как справедливо описал ваш родственник, воистину ужасны… Господин Бакунин – он же добрейший, тончайший, образованнейший… однако собирается разрушить всю современную цивилизацию, ни больше ни меньше. Он же для этого прислал к нам господина Нечаева… и деятельность его любимого агента закончилась убийством…
– Я могу спросить вас?.. Как Нечаев?
– Ни в чем не нуждается… Все за счет государства, даже еда, – веселился Кириллов. – В настоящее время перестукивается с заключенным из соседней камеры. Этот алфавит стуков придумали еще декабристы… Мы не мешаем, ибо этот заключенный из соседней камеры согласился быть нашим агентом… При батюшке Государе вся российская завиральность суровостью законов сдерживалась… Но вот пришел добрейший новый Государь и дал многие свободы. Знаете, как некогда говорил умнейший француз – де Местр: «Самое страшное для России – свобода. Это как дать отведать вина человеку, который никогда не пил. Ибо тогда произойдет губительное, явится Пугачев, но уже с университетским образованием…» И ведь явились и Нечаев, и Каракозов – наши молодые люди! Прав ваш родственник, если русскому, даже школьнику, дать карту звездного неба, он и ее тотчас исправит… Вот вам и результаты никогда не бывалого дотоле в России движения нигилистов… Покушение на Государя, поджоги в Петербурге, страшные прокламации с призывами убить самодержца, гнездо эмигрантов за границей… Нет, долг всех, кто любит Россию, предпринять сейчас что-то решительное… Вот почему при нашей экспедиции создано Особое подразделение. Заботясь о безопасности Семьи, оно будет контролировать в первую очередь самое уязвимое – личную жизнь членов императорского дома… И вы с этой минуты член этого подразделения… Ваша работа будет происходить в совершеннейшей секретности. Каждый член организации работает автономно. Вы не сможете знать своих коллег, но и ваши коллеги не будут знать о вас. Только двое руководителей – я и мой заместитель… только мы будем известны вам.
В этот момент поучительный монолог был прерван – в кабинет вошел мой мучитель.
– Хочу вам представить… – начал Кириллов…
– Это был он! – Я даже вскочил со своего места и крикнул: – Он! Это он…
– Высек вас, – добродушно засмеялся Кириллов. – Познакомьтесь, юноша, это мой заместитель… Знать его имя вам необязательно. Иногда, как вы уже поняли, я разрешаю ему попользоваться моей фамилией.
– Забудем прошлое, – улыбнулся лже-Кириллов. – Ведь у меня в руках ваше будущее.
В руках он держал нечто красное. Это был бальный мундир кавалергарда – ярко-красный, с серебряными пуговицами, с темно-синими воротником и обшлагами.
– Это ваш мундир, – лже-Кириллов продолжал весело улыбаться. (Все вокруг были улыбчивы – и это тоже, как я узнал потом, было записано в инструкции.)
– Мы с вами отправляемся на бал, – объявил Кириллов, – на первое ваше задание. Боевое крещение пройдет на завтрашнем маскараде в Опере. Вы будете кавалергардом. Так что мечта вашей тетушки как бы сбылась… – Он знал и об этом! – В ближайшее время у вас будет не самая неприятная обязанность – посещать балы в Зимнем дворце и в иных местах, где должны находиться некоторые члены Императорской фамилии…
Они теперь решали все за меня!
Я стоял перед огромным зеркалом. В мундире кавалергарда я необычайно походил на отца в таком же мундире, изображенного на портрете, висевшем у нас в гостиной.
– Красавец, – засмеялся Кириллов. – Прохвост Нечаев был прав – никакая женщина перед вами не устоит. Впрочем, нам придется это проверить уже завтра…
Фраза сильно резанула, но опять я не сумел ответить.
– И как сшит – влитой! Открою секрет: после неприятной первой встречи, когда пришлось чистить вашу одежду, с нее была снята мерка. Ибо уже тогда мне показалось, что в будущем мы станем друзьями… – улыбнулся лже-Кириллов. – Предвидение – основа нашей профессии, мой друг. И вот теперь лучший портной… запомните, на нас работают только лучшие… сшил вам мундир, – сказал настоящий Кириллов.
– Мне кажется, наш юный друг о чем-то тревожится, – хохотнул лже-Кириллов.
– У него в глазах законный вопрос: не окажется ли на балу прыткая тетушка? – засмеялся истинный Кириллов. – Зная экстравагантность старушки, мы позаботились, и она получила приглашение на завтра в салон графини Нессельроде. Они вместе были фрейлинами покойной матери Государя, им будет о чем поговорить. На будущее запомните: никогда ни о чем не беспокойтесь. Мы думаем обо всем за вас. Это входит в обязанности ведомства, где вы теперь служите. – И закончил очень добро: – А сейчас снимайте роскошное одеяние, мы с вами отправимся знакомиться с вашим будущим подопечным.
Карета свернула на Невский – мы ехали к Дворцовой площади.
Кириллов откинулся на сиденье, с наслаждением закурил сигару. Он вообще все делал с наслаждением…
Он посмотрел на меня, видно, понял мои мысли и сказал:
– Основная тайна жизни: наслаждайтесь каждой минутой, живите сейчас. Как говорил поэт: «Ты понял жизни цель: счастливый человек, для жизниты живешь…» Это дано нам, тем, кто распоряжается чужими судьбами, – подмастерьям Господа… – Он докурил сигару. – Теперь о деле… Красота Вюртембергской принцессы, второй жены несчастного Императора Павла, заставила его хорошенько трудиться в постели. Она родила десятерых. И те в свою очередь не остались в долгу. Так что Романовская семья нынче огромна… Александры, Алексеи, множество Николаев… даже Государь начал путаться в родственниках. Но нам с вами путаться нельзя – мы на службе. Так что начнем с Николаев… Двоих Николаев семья долго не забудет. Один из них вам да и всей России хорошо известен. Это покойный Николай Александрович, знаменитый Никс, сын Государя и наследник престола… Необычайной красоты был и многих талантов, но, к сожалению, умер. Хотя, может, и к счастью – кто знает пути Господни… А вот другой весьма юный Великий князь и тоже Николай станет предметом наших с вами забот в самое ближайшее время… Его зовут Великий князь Николай Константинович, он сын любимого брата Государя – Константина Николаевича…
Мы выехали на набережную Невы, проехали мимо Зимнего дворца и, обогнув Мраморный дворец, въехали в его двор.
Напротив парадного входа стояла пушка.
– Прибыли, – весело сказал Кириллов.
О красоте этого дворца – о его залах, выложенных каррарским мрамором, – ходили легенды. Принадлежал он нынче Великому князю Константину Николаевичу.
Дворец смотрел на нас огромными черными окнами – будто спал. Хотя шел только одиннадцатый час…
– Да, мой друг, в этом воистину великолепном дворце живет влиятельнейший брат Императора, Великий князь Константин Николаевич – наш главный либерал. Он стоит у истока всех наших многочисленных реформ, каковые быстро погружают Россию в Смуту. И расхлебывать ситуацию – нам с вами, юноша… Покойный Император Николай не жаловал нынешнего Государя… Наш Государь рос плаксивым, юбочником, со слабой волей. Видимо, потому к возможности стать Государем готовили обоих братьев. Константин не может этого забыть и поныне ведет себя как Государь. Когда у Государя родился сын Николай, он и своего назвал так же… У Государя постоянная любовница, с которой Его Величество живет как муж. У Константина – тоже… К сожалению, Император наш, прости меня Господи, но сказать придется – безволен. И абсолютное влияние, которое оказывает на него Константин, губительно… – Поймал мой изумленный взгляд, засмеялся. – В этом преимущество нашей службы, юноша. Никому не дозволены такие речи, а нам можно… Однако перейдем к предмету, особенно нас интересующему – к сыну Великого князя Константина, к Николаю – Николе, как кличут его в Семье… Пока папаша много занимается реформами и немного блудом, сын Никола занимается исключительно блудом…
И Кириллов начал объяснять мне «пикантную ситуацию» вокруг Николы.
– На беду наших дам, он очень хорош собой – вылитый портрет покойного деда, в честь которого его и назвали Николаем. Дед слыл красивейший монархом Европы. И этот под стать – великолепный рост, медальный профиль. Редко встречал подобного красавца… разве что вас…
Я смущенно пробормотал что-то.
– Да, да. Создатель наградил вас подобной внешностью, и вы должны пользовать ее на благо Отечества.
Мне почудилась насмешка в его голосе, но взгляд был благостно серьёзен.
– Это, кстати, одна из причин, почему мы… – он замешкался, подбирая слова, – пригласили вас к себе.
Опять насмешка!
– Итак, пока его отец осуществлял руками Государя наши реформы, сын, конногвардеец и вождь петербургской золотой молодежи, безудержно веселился, точнее, бесился. Отцу трудно наставлять его на путь истинный и читать мораль… У него самого… любовница – балерина Анечка Кузнецова. Ее дворец недалеко отсюда, на Английской набережной. Он открыто живет с ней… Вы должны запомнить: императорский балет стал частью дворца, точнее, борделем при дворце. Так что на балетных спектаклях ваши глаза должны быть устремлены не на сцену, а на императорскую ложу. И если кто-то из многочисленных Романовых зачастил смотреть, как танцует очередная смазливая балеринка, вы должны тотчас сделать вывод… Вы обязаны быть в курсе их жизни. Их жизнь с этой минуты – это ваша жизнь… Однако… – он взглянул на часы, – пора.
И в этот момент лакей в сверкающей золотым шитьем ливрее появился у парадного входа.
Мы вышли из кареты и направились… да, во дворец!
Впереди, по-военному чеканя шаг, шел лакей.
– Наш агент, – сказал Кириллов, наслаждаясь моим изумлением. – Времена нынче беспокойные, и часть лакеев – переодетые жандармы. Конечно, все это с согласия хозяина… Сегодня у меня, так сказать, выездной инструктаж этих господ. Великая княгиня и отпрыски по этому случаю отбыли в Павловский дворец, а сам глава семейства у любовницы. Они не любят моих посещений, брезгают…
По мраморной лестнице со скульптурами античных богов мы поднялись на второй этаж.
Лакей с зажженным канделябром шел впереди.
Пройдя через анфиладу темных парадных комнат, мы попали в освещенный гигантскими люстрами великолепный беломраморный зал в добрых тысячу метров, потом вновь вышли на одну из бесчисленных лестниц.
– Я веду вас в апартаменты Николы, где нас ждет героиня истории… Нашему, а теперь и вашему Николе было двенадцать лет, когда он потерял невинность с балетной танцовщицей… Мы знали имя балерины и даже час, когда это свершилось. И тотчас доложили об этом радостном событии Императору, а он – отцу счастливицы. В дальнейшем юному красавцу опостылели балерины. Утомительно страстные, невесомые тела… К тому же у них острые коленки и постоянно холодные руки и ноги. В связи с вашей службой вам придется узнать и испытать на себе все это… И вообще добровольная любовь наскучила Николе, захотелось ощущений поострее… Страх, ужас жертвы – вот что его нынче возбуждает… Великий князь стал охотником. Он приезжает на маскарад в Оперу, становится в углу, высматривает дичь – и охота началась! Он привередливо выбирает маску, которая, как он называет, «прожгла его»… И тогда на свет Божий появляется любовная записка будущей жертве. Она всегда одна и та же. Ее Никола составил год назад в казарме под общий хохот друзей – конногвардейцев. Нечто про разбитое сердце и тщетную мечту о любви. В заключение – мольба о свидании в царской ложе… И уже вскоре его верный адъютант капитан Евгений Вепрянский (запомните это имя!) провожает выбранную даму в ложу… Адъютант устраивается у дверей, а Великий князь приступает к действиям… Если, сняв маску, она оказывается нехороша, ее попросту выгоняют. Но если хороша… Великий князь без всяких слов, как он называет – «кавалерийской атакой», заставляет красавицу оказаться на спине – на кушетке. И после этого беспощадного туше ей приходится в горючих слезах немедля «тушить пожар»… Причем «работать пожарной» надо весьма усердно – со всеми бесстыдствами, которым князь выучился в парижских борделях… Кричать и жаловаться несчастные не смеют – боятся огласки. Впрочем, одна покончила с собой… Да и в другой раз обошлось не гладко – Великий князь был вызван на дуэль… К его чести, он дрался. Мы не препятствовали – не скрою, с тайной надеждой избавить от него Семью. Но он убил противника…
Мы прошли на половину Николы. Здесь нас ждал уже другой лакей – прежний молча удалился. Лакей зажег свет – мы находились в гостиной…
Стены увешаны картинами в золотых рамах. Женские головки Грёза, золотокудрые мадонны Бронзино соседствовали с парадными портретами Екатерины Великой, убиенного Петра Третьего и их сына, опять же убиенного Павла… Мебель, бронза, обои – все было в стиле еще одного убиенного – несчастного Людовика Шестнадцатого. Кабинет был обшит деревянными панелями. Камин – естественно, из каррарского мрамора…
– Не задерживайтесь, – сказал Кириллов.
И мы прошли в следующую комнату, оказавшуюся спальней.
Огромное ложе под балдахином окружали изображения обнаженных прелестниц. Над кроватью в золотой раме – опрокинутое на спину великолепное женское тело и лебединая головка между женскими ногами… Тело странно светилось, оно как бы выпадало из рамы.
– Это кто-то из новых французских живописцев, – усмехнулся Кириллов. – Из Парижа Никола привез только подобные картины, все называются одинаково – «Леда и Лебедь».
Впрочем, на одной картине пресловутый Лебедь вообще отсутствовал и был один безголовый, бесстыдный женский торс с раздвинутыми ногами…
– А вот и интересующая нас героиня в натуральную величину.
У окна лежала обнаженная мраморная женщина – точное подражание знаменитой статуе Антонио Кановы, сделанной для Полины Боргезе.
– Глядите на нее внимательно, – сказал Кириллов, – завтра вам с ней знакомиться.
Нагая красавица смотрела прямо на меня. Узкое хищное лицо и совершенное тело…
– Её зовут Фанни Лир. – Кириллов всегда рассказывал с удовольствием, будто наслаждаясь гладкостью собственной речи. Впоследствии я выяснил, что он пописывал. Все наверняка сжег после Революции… – Фанни – француженка, но родилась в скучном пуританском Новом Свете. Оттуда в девятнадцать лет поторопилась сбежать в нашу веселую Европу. Быстро стала одной из цариц полусвета. Принадлежит к тем очаровательным созданиям, которые порхают по грешным европейским столицам, разбивая сердца и уже затем состояния… – он говорил, поглаживая обнаженное мраморное тело. – Вдоволь насладившись Парижем и скудными деньгами прижимистых парижан, она отправилась на Лазурный Берег. Там повстречала наших немолодых русских богачей… – Шлепок по мраморной заднице. – Сии господа, непохожие на скаредных французов, прокучивали там миллионы. Моментально познакомившись с «представителем серебряной компании» (как она образно называла седовласых господ), отправилась с одним из них в Россию… В Петербурге она недолго нежилась в серебряных объятиях. Царица петербургских кокоток и, конечно же, наша сотрудница, англичанка Мабель – на днях вы увидите и ее, – сообщила ей о неутомимом охотнике за любовными приключениями, Великом князе Николе…
(Мне было не по себе. Весь Петербург состоял из его агентов!.. Как я потом прочел в инструкции, именно такого чувства нужно добиваться у начинающего секретного агента.)
