Текст книги "Князь. Записки стукача"
Автор книги: Эдвард Радзинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Еще точнее – он совсем свел с ума бедную Аню. Но безумие заразительно, и я пошел вместе с ней.
Мы шли, вернее, бежали. Тихие немцы испуганно оборачивались нам вслед.
Мы пришли (примчались) по адресу! Это оказался… ломбард! Где бедный игрок Федор Михайлович периодически закладывал свои вещи.
И тут наступило новое безумие – безумное раскаяние!
– О, бедный Федя! Как же я порчу ему жизнь! Он святой!.. Разве я виновата, что безумно люблю его? Он неистов – ему всего мало… Я так счастлива, что мы не в России. Там каждый день к нам приходили какие-то молодые курсистки! Чтобы напасть на него!.. Идемте к нему, он, конечно же, в читальне! Он работает ради нас! А я… я ужасный человек!
После раскаяния и кофе мы направились в читальню, где действительно застали Федора Михайловича за чтением «Московских ведомостей». Перед ним лежала целая стопка русских газет.
Он был в прекраснейшем настроении. Он, видно, ждал её. Они радостно обнялись. Она рыдала на глазах все тех же изумленных немцев…
После чего наконец был замечен я.
– А, это вы, юноша! Все путешествуете… Мы вот тоже приехали совсем недавно из Берлина. Стояли там всего день. Скучные немцы своею тупой сытостью успели расстроить мои нервы до злости… до припадка! «Ах, дер либер Августин, Августин, Августин…» – пропел он модную немецкую песенку. – Вот теперь приехали в Дрезден, ведем здесь тихую семейную жизнь. Как местные обыватели, регулярно после обеда гуляем в Большом саду, слушаем там бесплатную музыку, потом читаем вслух газеты, затем ложимся спать… Днем я работаю. А добрейшая Анна Григорьевна уходит осматривать старину. В ее характере я отметил бы решительное антикварство. Для нее, например, важное занятие – осматривать какую-нибудь глупую старую ратушу и описывать после своими стенографическими знаками… Она уже исписала пять книжек…
– Семь, – не преминула поправить Аня.
– Но пуще всего ее поразила местная галерея…
– Но и тебя, Федя… Федя час простоял, Алеша, перед рафаэлевской Мадонной. Он на скамью встал ногами, чтобы лучше рассмотреть. Его служитель прогнал. Федя в гневе чуть его не прибил.
Он добро расхохотался:
– Милая, как я тебе рад! Как хорошо, что ты сюда пришла! Она ведь ангел, Алеша… Милый юноша, женитесь побыстрее. Уверяю, убережетесь от многих ошибок. И, надеюсь, от главной – от игры… Алексей ехал, Аня, со мной в одном поезде. И потом на вокзале прятался за людьми, когда я рассказывал тебе о пагубности игры… Вы когда-нибудь играли, юноша?
– Играл вместе с тетушкой однажды.
– И что же?
– Она проиграла.
– И слава Богу! Остерегайтесь более играть, юноша.
– Об игре Федя все объяснит вам по-родственному.
– Всенепременно объясню. Ибо вижу в вас натуру нервную и оттого опасную. Потому вам особенно следует опасаться играть… Играть надо, много дней довольствуясь малым, если не везет… и не бросаться насильно на шанс. И главное, надо быть холодным, как из мрамора, и нечеловечески осторожным… – Он так загорелся, что мне показалось, он сейчас бросится играть.
Он понял, расхохотался:
– А я не могу быть из мрамора. Руки дрожат, мысли теряются… И, проигрывая, порой даже рад. Говорю себе: пусть! пусть! может, кончится все быстрее! Да нет! Продолжаешь играть и будто в бездну летишь… и остановиться нельзя… И как же сладко! На следующий день опять идешь… И ангел мой меня пускает.
«Попробовала бы не пустить!» – было на ее лице.
– Она, конечно, не рассказала вам все это, не пожаловалась на своего злодея. Ну что за ангел! Как утешает она меня, когда всё проиграно…
Она смотрела на него с обожанием, а он говорил всё это с нежнейшей улыбкой.
Как он был непохож на того злого отвратительного господина, которого я видел полчаса назад.
– Но теперь – баста! Сейчас засяду за работу… – Вдруг он остановился и посмотрел на меня почти с изумлением. Потом сказал медленно: – Кстати, Аня говорила мне, что вы хотели поступать в Земледельческую академию?
– Это было, это так.
– Тогда сам Бог послал вас ко мне… Я сейчас раздумываю… – Он помолчал. – Впрочем, прочтите сами. – И пододвинул ко мне стопку прочитанных им русских газет.
Наверху лежали «Московские ведомости»… Я начал читать и… задрожал! Оказалось, русские газеты все эти дни дружно писали… о моем гувернере и таинственном убийстве!
В Москве в пруду той самой Петровской земледельческой академии, куда я еще недавно собирался поступить, подо льдом было найдено спеленатое тело студента академии некоего Иванова. Шея несчастного была обмотана шарфом, в край которого завернут кирпич, лоб прошиблен острым орудием, в голове – пулевое отверстие. Кровавый след вел к гроту, где было совершено убийство.
Принимавших участие в убийстве поймали. Они и не отпирались… Оказалось, мой гувернер исполнил все, о чем говорил Бакунину. В патриархальной Петровской академии, где учились в основном провинциалы, он создал тайную организацию и назвал ее «Народная расправа».
Причем в Москве он повторил тот же трюк, что и в Женеве. Там он лгал Бакунину о мощной организации в России. В Москве лгал студентам о мощной революционной организации в Женеве, предъявляя все тот же документ за подписью Бакунина, который показывал мне.
И добился успеха. «Народная расправа» состояла уже из нескольких пятерок и соблюдала строжайшую дисциплину. Точное их число установить не удалось…
Удивительно, но Нечаев так и не успел сделать ничего революционного. Даже организовать простейших беспорядков. Организовал он только убийство одного из членов кружка – несчастного студента Иванова, который не захотел ему подчиняться. Все члены «Народной расправы», которых выявило следствие, были арестованы, но Нечаев… сумел скрыться. «Видимо, за границу», – писала газета.
«За границу», – с ужасом прочел я.
Когда я закончил чтение, Федор Михайлович попросил завтра же непременно навестить их.
Я пришел, когда Достоевский читал Ане вслух описание зверского убийства.
«Они заманили Иванова в грот. Кузнецов (один из студентов) схватил Иванова и повалил его у входа. Тогда Нечаев и еще два студента бросились на Иванова. Нечаев сел на грудь Иванова и стал его душить.
Кузнецов сидел на ногах, а остальные двое стояли около и ничего не делали. В это время Иванов крикнул: «За что вы меня бьете, что я сделал?» Но вскоре уже не кричал, хотя еще шевелился. Тогда Нечаев взял револьвер и прострелил голову Иванова…»
Федор Михайлович обратился ко мне:
– Итак, вы собирались туда поступать?
– Совершенно точно…
– Значит, вы видели студентов? Разговаривали с ними?
– Они мне показались все похожими друг на друга. То, что у нас называется «отсталые молодые люди»… то есть напрочь лишенные нигилизма… добрые провинциалы!
– Таким, как это ни странно, легче навязывать чужую волю… И если появится сильный человек, их легко свести с ума. Это в нашей русской душе. Таинственная потребность отрицания, таящаяся в человеке, иногда самом не отрицающем и благоговеющем. Причем отрицания главной святыни, перед которой еще недавно благоговел… и которая вдругстановится ему невыносимым бременем… И оттого наш добрый богобоязненный народ неожиданно впадает в страшнейший злодейский бунт. Любовь ли, вино ли, разгул и жестокость – у нас все через край, у нас все – огонь… Иной добрейший человек вмиг может сделаться омерзительным безобразником и преступником – стоит только попасть ему в этот роковой огонь судорожного самоотрицания, саморазрушения… Это так свойственно нашему народному характеру в роковые минуты его жизни… Достаточно такому Нечаеву, поджигателю огня, появиться и… – Федор Михайлович замолчал, потом сказал: – Впрочем, дело не в Нечаеве, а в нечаевщине… Ибо сейчас ему подобным… пусть без его силы… но с его убеждениями… несть числа. Эти люди считают себя носителями конечной, единственной истины. И ради этой истины собираются разрушить нынешний мир, нынешнюю жизнь, бесовски применив евангельское: «кто не за нас, тот против нас». И оттого всех с противоположными убеждениями приговаривают к смерти. Они злы идейно. Они беспощадны идейно. Им в голову не приходит сказать себе: «А что, если ваша мысль о всеобщем равенстве – только вздор и совершенно нелепейшее незнание природы человеческой?» Но они почему-то нагло берутся ее осуществлять… притом через кровь других… через потоки крови. И этот неизвестный мне человечек… я говорю о Нечаеве, он – Предтеча, но Предтеча Антихриста… Знаете, что будет, когда они победят? Они первым делом изгонят Бога. Ибо если его нет, тогда все дозволено. Нужно уничтожить Бога, и уничтожится тотчас страх пролития крови. Человек займет место Бога, станет… человеко-богом, ибо, перестав бояться Бога, он в конце концов перестанет бояться смерти… Боюсь, что впереди – реки крови, которые я уже не увижу. Но вы доживете… Очень боюсь, что и Аня… доживет.
(Пророк он был… Анна Григорьевна, действительно, дожила. И когда я убегал из Большевизии, несчастная жена Федора Михайловича все еще была жива.)
Но тогда он вдруг усмехнулся и спросил:
– А куда делся ваш друг, худенький, маленький, нервный, вечно кусающий свои изъеденные до крови ногти?
Я вздрогнул. Ведь именно так характеризовал Нечаева в газете один из членов «Народной расправы»…
Федор Михайлович продолжал:
– До сих пор помню взгляд вашего товарища. Его маленькие темные глазки… смотрели с выражением такой злобы, с такой неумолимой властностью, что я не мог отвести взгляда. И знаете, я даже почувствовал животный страх, будто начинается припадок… И ведь начался…
Я сказал, что сожалею и ничего о нем не знаю.
Федор Михайлович пристально смотрел на меня. Потом будто опомнился и вновь заговорил о преступлении:
– Да знаете, что самое интересное в сегодняшней газете? Пишут, что он сейчас в Швейцарии или Германии. Мы с вами здесь… и он, возможно, тоже здесь…
На этом разговор закончился, и я поспешил откланяться.
Когда уходил, слышал их поцелуи. И, закрывая дверь, – его голос:
– Как же мы срослись… ножом не разрежешь. Вот для таких, как ты, Аня, и приходил Христос… Я говорю не потому, что люблю, а потому что знаю тебя…
И опять поцелуи.
Повторюсь, он был бешено чувственен. И всю силу страсти обрушил на невинную Аню.
Итак, гувернер где-то здесь! Я решил немедля вернуться в Россию. Несмотря на теткины моления оставаться за границей, которые она регулярно присылала мне в письмах.
Я зашел проститься с Достоевскими. Федора Михайловича не было – пришли деньги от издателя, и он в очередной раз отправился выкупать вещи из ломбарда.
Она сказала:
– Я вам всякое наговорила… Забудьте. Я счастлива с ним… Вы ушли, а мы долго говорили о Евангелии и Христе. Я так радуюсь, когда он говорит со мной не только о сахаре в кофее… Вы знаете, Федя все утро писал об этом убийстве. Оно не дает ему покоя, рождает кошмары. Я боюсь припадка… Вчера ему приснился сон – он летит над городами, покрытыми красным покрывалом… И жалко звонят колокола. Он проснулся, долго молчал, потом рассказал сон и добавил: «Это будущее – Россия, вымытая кровью».
И все это она произнесла простодушно, буднично. В этом доме о мироздании, о мировых катастрофах привыкли говорить бытово, как о сладком тортике…
В дверях она сказала:
– Жаль, Алеша, что уезжаете. Он хотел, чтоб вы к нам почаще заходили. Его очень заинтересовал ваш друг, и он просит вас найти его или на худой конец передать ему наш адрес…
Я пробыл в Петербурге неделю. И уже перестал бояться, когда жандарм принес повестку из Третьего отделения собственной его Императорского Величества канцелярии. И попросил расписаться…
Сейчас трудно представить ужас, который вызывало одно это название!
Дрожащими руками я держал повестку…
В ней писалось, что по причине длительного нахождения за границей, согласно постановлению МВД номер такой-то, я должен явиться завтра в девять утра в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.
Отлегло от сердца – понял, что это обычный интерес к долго путешествующим.
Что ж, я путешествовал с тетушкой по Швейцарии, знакомился с красотами сей страны… потом лечился на водах… И я решил не сообщать об этом вызове тетушке.
Но чем ближе был день, тем больше я боялся. Ведь были встречи с Бакуниным, заочно приговоренным Сенатом к вечной каторге, и с Марксом, и с самим Герценом… И, наконец, с проклятым Нечаевым!
Но надо было идти. Утром выпил кофею и, кивнув швейцару Тихону, вышел на набережную. Был промозглый петербургский день…
Я вошел в подъезд страшного здания. Пожалуй, это был самый пугающий дом в Петербурге. Ходили ужасные слухи об удивительном устройстве пола в нем… После покушения на Государя и бегства моего гувернера тетка решила предостеречь меня от опасных идей. И рассказала о чудовищном наказании – особом устройстве в Третьем отделении. Это был пол, который придумал некто Шешковский, глава тайной полиции, во времена великой Императрицы. Императрица, переписывавшаяся с Вольтером, отменила пытки, но кнут оставила, подчеркнув тем самым благодетельную в нашем незрелом, детском обществе этакую родительскую пользу кнута… И Шешковский соорудил особый пол, который проваливался вниз вместе с человеком, и там внизу человека пороли…
Причем на этом дело не кончалось. Вскоре о порке (Шешковский продолжал «заботиться»!) узнавали в полку. Выпоротый, то есть по кодексу дворянской чести – обесчещенный дворянин, как правило, вынужден был уходить в отставку. Об этом устройстве в полу знала не только тетка. Слухи ходили по столице… Впоследствии Федор Михайлович рассказывал: когда его арестовали, он и все его соратники по делу, прослышавшие ужасные истории про треклятый пол, придумали идти вдоль стен, стараясь не попадать на середину пола, где скорее всего был спрятан механизм.
Но в тот день, когда я вошел в ужасное здание, надпись из Дантова ада вертелась в моей голове…
Я предъявил повестку жандарму, стоявшему у дверей. Он как-то мельком, обнадеживающе несерьезно взглянул на повестку и пропустил меня внутрь.
Я поднялся по мраморной лестнице. На ней бронзовая дева держала светильник – видно, это была аллегория истины…
На втором этаже стоял другой жандарм, как оказалось, поджидавший меня…
Проверил повестку, забрал ее и велел идти в конец коридора.
Совершенно пустынный коридор с ярко-красной ковровой дорожкой и множеством одинаковых дверей, между которыми висели портреты отечественных инквизиторов, руководителей учреждения…
В самом конце коридора в золотой раме – парадный портрет Государя. Там, видно, и помещался кабинет главного руководителя…
Но я так и не успел достигнуть портрета Государя, когда одна из одинаковых дверей открылась и навстречу мне шагнул приятнейший розовощекий господин самой веселой наружности.
Он спросил меня:
– Князь Вол-кий, не так ли? Полковник Кириллов к вашим услугам… Прошу со мной.
И пригласил меня войти в открытую дверь.
– Позвольте, но в полученном приглашении… – так я назвал повестку, – значится Его Превосходительство граф Шувалов.
– Это пустая формальность. У добрейшего Петра Андреевича хватает занятий, милостивый государь, помимо разбирательств шалостей молодых людей… Так что прошу!
Мы вошли в небольшую комнатку, где стояли маленький стол, кресло и стул.
– Прошу, – он указал на стул.
Я колебался, стараясь придумать, как бы мне несесть.
Он мило засмеялся:
– Наслышаны легенд о бедном Шешковском? То-то, смотрю, жались к стенке в коридоре. – И добавил, вольготно усаживаясь в кресло: – Садитесь, садитесь, милый друг, в ногах правды нет. И будем с вами приятно беседовать… Ну, что там у нас с вами… в каком безобразии отметились? – сказал он шутливо, доставая из портфеля объемное дело.
Я решил быть строгим.
– Об этом я хотел бы спросить вас, милостивый государь, по какому делу меня потревожили.
Мой ответ мне понравился. Хотя страх с каждой минутой неумолимо овладевал мною.
– О-хо-хо, – вздохнул Кириллов и вместо ответа углубился в чтение, видимо, моего дела.
Вскоре последовала сердитая фраза:
– Что ж вы замолчали, любезнейший… Докладывайте о ваших шалостях. Времени у нас немного… – Опять углубился в бумаги.
Чувствуя себя полным идиотом, я ответил склоненной голове, что докладывать мне совсем нечего.
– А я думал, вы хотите доложить нам, как по кружкам ходили, где покушение на Государя готовилось, как с государственными преступниками знакомились… Как за границей общались с приговоренным к каторге господином Бакуниным и весьма зловредным немцем Марксом, не говоря уже о господине Герцене и господине Нечаеве, организовавшем убийство и бежавшем из России…
Я не успел ответить, ибо в этот момент мой стул покачнулся и я полетел вниз.
Теперь я сидел на стуле, зажатый полом… Над полом возвышалась только моя голова. Все остальное туловище оказалось во власти невидимых людей, которые были внизу… Торопливые руки грубо освобождали меня от брюк. И я почувствовал страшный беспощадный удар… Меня пороли. Я видел сапоги Кириллова, новенькие, блестящие. Видимо, сам господин Кириллов как ни в чем не бывало продолжал сидеть, погруженный в бумаги…
Я кричал от боли, визжал, осыпал его проклятиями. Но он будто не слышал.
Наконец встал из-за стола – сапоги мимо моего лица прошествовали к выходу.
Он ушел, но беспощадная порка продолжалась…
Я выкричал голос, я хрипел, я терял сознание… Удары прекратились… Я начал подниматься – меня возвращали в прежнее положение… Я вновь оказался на стуле. Под моим стулом снова был пол… Напротив стояло пустое кресло, где недавно сидел Кириллов.
…Я дотронулся до брюк – мокрые. Мой несчастный зад был в крови. Кровь проступила через ткань.
И тогда покойный отец проснулся во мне. Я вскочил, но понял – меня лишили ремня. Не помня себя от гнева, придерживая падающие брюки, я бросился из комнаты. Я бежал в бешенстве по пустому коридору, пока не наткнулся на двух жандармов, стоявших у портрета Государя.
Они охраняли приемную графа Шувалова.
– Где, – рявкнул я, – Его превосходительство граф Шувалов?
– Его превосходительство в отъезде, – вежливо ответил один из жандармов. – Вы, как я понимаю, князь Вол-кий. Где ж вы запропастились? Вас уже полчаса ждет его превосходительство полковник Кириллов… Прошу! – и он показал на приоткрытую дверь справа от портрета.
– Вот он-то мне и нужен!.. – Я рванулся в приоткрытую дверь.
За столом в знакомой позе, совершенно углубившись в бумаги, сидел… незнакомый господин в голубом мундире с золотыми эполетами.
– Садитесь, милостивый государь… И почему вы опаздываете? – сказал он, не поднимая головы.
– Правосудия! – закричал я.
Он поднял голову от бумаг и с любопытством посмотрел на меня.
– Не понял вас, сударь?
– Меня выпороли!.. Я этого так не оставлю! Я не боюсь огласки, я Государю жаловаться буду… Я князь, я дворянин!
Он смотрел на меня в совершеннейшем изумлении.
– Выпороли? Кто вас выпорол?
– Полковник Кириллов!
Он усмехнулся:
– Видите ли, милостивый государь, полковник Кириллов – это в некотором роде я. И я вас не только не порол, но вижу вас впервые…
– Ложь! Ложь! Западня! – кричал я.
Он позвонил. Вошел жандарм.
– Господин явно не в себе. Отвезите его домой…
– Нет, я в себе!
– Если вы будете настаивать, вас отвезут в сумасшедший дом. Боюсь, что это вам не понравится, ибо застрянете вы там надолго… Я велю выяснить, что с вами произошло, и мы разберемся. Ждем вас завтра… И, – добавил брезгливо, – приведите в порядок свою одежду. Брюки в крови… у вас, что ли, геморрой разыгрался? Да и ремень надо носить, сударь… – с отвращением сказал он. И наконец совсем оторвавшись от бумаг, приказал жандарму: – Отведите господина в туалетную комнату и заодно разберитесь, что у него произошло.
– Ступайте за мною, – равнодушно велел жандарм.
Придерживая прилипшие к кровавому заду брюки, в нестерпимой боли я шел за жандармом.
– Приказано узнать, что с вами произошло, – сказал жандарм.
– Идемте! Идемте! Я покажу, что произошло! Я всем покажу!..
Я быстро нашел эту комнату…
– Здесь! Здесь меня посмели высечь! Здесь сидел полковник Кириллов…
Жандарм только пожал плечами и толкнул дверь.
Дверь отворилась, и я увидел абсолютно пустую комнату – никакого стула, кресла и столика!
– Как видите, милостивый государь, это совершенно пустая комната. Сие так же точно, как то, что Его превосходительство полковник Кириллов изволил с утра сидеть в своем кабинете…
– Они вынесли мебель! – кричал я, бегая по комнате, стуча ногами в пол, крича в подпол истязавшим меня: – Мерзавцы! Мерзавцы!..
И потерял сознание…
Очнулся я в просторной комнате со множеством зеркал.
Я лежал на кровати…
Бросился к двери. Она была заперта. Я принялся колотить в нее.
Вошел тот же жандарм и сказал:
– Его превосходительство милостиво приказали вас оставить пока здесь… Чтобы вам ненароком не попасть в сумасшедший дом. Ибо вы находитесь в самых расстроенных чувствах. Поправляйтесь. – Он помолчал. – И обдумайте случившееся. Его превосходительство ждет вас через три дня. Вашей тетке уже сообщили, что вы выехали срочно навестить свое имение…
– Это что же, меня три дня не выпустят?
– Совершенно точно, – подтвердил жандарм. – Это вам – переодеться. – И он положил передо мной… полосатую тюремную одежду!
И вышел. Дверь заперли. Я понял: арестовали…
Никогда не забуду вновь охвативший меня страх. Безумный страх и полную беспомощность. Первый раз я столкнулся с насилием. Впервые я понял: с человеком можно сделать все.
Все три дня меня довольно сносно кормили. Жандармы, приносившие мне еду, со мной не разговаривали.
Через три дня, прошедшие будто сотня лет, дверь отворилась и жандарм внес мою отглаженную, вычищенную одежду и мой ремень!
– Вас ждут, милостивый государь.
На этот раз жандарм сам проводил меня до кабинета полковника Кириллова.
Тот все так же сидел, погруженный в бумаги.
– Итак, думаю, вы урок усвоили… Надеюсь, вы поняли, что это был урок, сударь? Как видите, сегодня я с вами предельно откровенен. Вас действительно высекли… Точнее, только высекли. Но можем упечь весьма далеко и весьма надолго. – Он походил по комнате. – Честно скажу, мне вы симпатичны. Я за вами давно слежу. Вы человек способный. Из знаменитой фамилии… И, чтобы доказать вам наше полное к вам доверие, я вам покажу весьма секретную бумагу.
И он положил передо мной пожелтевший лист.
Я сразу узнал почерк отца. Я уже с ужасом догадался, что там. Я не хотел читать… но прочел… прочел!
Это был донос отца, написанный накануне восстания. Он сообщал Государю о тайном обществе и перечислял его членов… чтобы назвать одного. Так он хотел получить ее. Несчастный, беспощадный человек!
Кириллов улыбнулся.
– Теперь вы поняли, почему, через много лет выйдя на свободу, оговоренный вашим отцом отправился к нему стреляться… Чем это кончилось – вы сами знаете. Судьба не всегда справедлива. Вы понимаете, что при этакой биографии – отец-доносчик, вас высекли – в приличном обществе вас вряд ли примут. Даже деньги и связи уважаемой тетушки не помогут. Но это все может остаться между нами. Только не думайте, что мы вам выкручиваем руки – избави Бог! Нам просто хочется, чтобы вы… при вашем происхождении, вашей внешности, вашей природной сообразительности заняли подобающее место в обществе, вместо того чтобы скитаться по подпольным квартирам и знаться с мерзавцами… Вместо этого любящая вас судьба познакомила вас с людьми, которым все можно… – Он повторил: – Нам можно все. Можно вас высечь, заставить сгнить в тюрьме, а можно и возвести вас на государственные высоты. Императоры в России меняются, а наше учреждение остается. Они умирают, а мы бессмертны…
Сколько раз потом я буду вспоминать эти слова!
– Ну а теперь наше предложение… Мы можем легально арестовать вас хоть сейчас! И никакая тетушка не поможет. Она несколько раз останавливала ваш арест. Но это было возможно только потому, что мы хотели побеседовать с вами с глазу на глаз… прежде чем вас арестовать… Или неарестовать. Кстати… – Он положил на стол письмо.
Это было письмо в Россию из-за границы – письмо мне от… Нечаева. В нем он подробно излагал историю нашего посещения кружка Ишутина, беседу с Бакуниным и посещение Маркса. В письмо была вложена прокламация, которую он просил меня распространить, «как мы об этом договорились».
– Это все ложь!.. Это у него теория такая – заставить правительство преследовать молодых людей! Он мне сам говорил, – надрывался я, – что только тюрьмой можно воспитать истинного революционера!
– А мы и не сомневаемся. Он разослал сотни таких писем. Он ведь деньги из бахметьевского фонда всё-таки получил. И на посылку подобных писем и прокламаций тратил. Так что воистину бумажный смерч пронесся над Россией… Человек он забавный. Надеюсь свидеться и поговорить с ним, но уже в Петропавловской крепости, в которой он будто бысидел…
– Как это… будто бы?
– Никогда ни в какой крепости он не сидел. Никогда он не арестовывался. Это все выдумки, чтобы поражать воображение подобных вам молодых людей.
Я был потрясен. Усмехаясь, Кириллов продолжил:
– Хотя сидеть будет… надеюсь, с вашей помощью.
– Нет! Нет! – прокричал я.
– Тогда мы вас туда посадим, но уже с его помощью. Ведь мы обязаны реагировать на донос этого господина. – И тут он яростно закричал, подавляя меня внезапным криком: – Он – провокатор! Вы это понимаете? Скольких таких же молодых людей мы вынуждены сейчас арестовывать из-за него! Скольких он погубил и скольких ещё погубит. И вы смеете не хотеть помочь?! Он крепко лег на дно! Он чует! Мы не знаем, где он прячется. Мы даже не знаем, как он точно выглядит! У нас лишь словесные портреты. Но знаем, что у него кончаются бахметьевские деньги. И конечно, узнав, что вы в Женеве… он тотчас постарается связаться с вами! О чем вы немедля сообщите нам. Ну? Ну! Помочь Отечеству согласны?
– И тогда вы оставите меня в покое?
– Скорее всего да. Но решать будем мы, сударь…
Какой это был ужас! Я становился агентом полиции! Доносчиком, как мой несчастный отец!
Так говорил один голос. Но другой добросовестно возражал: «В конце концов, тебя выдал этот негодяй. Он убил человека, он совратил молодых людей и сбежал, оставив их на погибель. Он всего лишь вредное, очень опасное животное. Он не человек».
Кириллов поставил победную точку:
– И еще. Когда увидите негодяя, поглядите на его правую руку. На ней, как показали свидетели, глубокий рубец на пальце. Это несчастный студент Иванов, умирая, прокусил ему руку. Он трусливо его душил вместе с четырьмя молодыми идиотами, так похожими на вас прежнего.
Это злодейство позволило мне… согласиться!
Я приехал в Женеву. Остановился в прежнем отеле, много гулял по городу, обедал в прежнем ресторане – в городе. Только через неделю мне доставили его письмо.
«Милостивый государь! Лишь крайние обстоятельства заставляют меня вновь просить у вас помощи. Вы должны (должны!) прийти…» Далее был адрес кафе, где он назначил мне встречу.
Но я решил пока не сообщать Кириллову. Я пришел.
Нечаев отрастил усики. Он был в шляпе, сером щегольском пальто, с вечной орхидеей в петлице. Держал себя, будто ничего между нами не случилось. Рассказал, что был в Лондоне и Париже… Видел победу Парижской коммуны, но служить чужой революции не захотел. И потому отбыл из Парижа и без проводника («экономил деньги на революцию») перешел границу Швейцарии. Сказал, что, доведенный до отчаяния безденежьем, даже собирался организовать банду – грабить местных буржуа.
– Но старик пришел в ужас – запретил. Таковы все они, вонючие либералы, когда дело доходит до решительных шагов!
После чего я спросил его об убийстве Иванова.
– Читали слезливые газеты? Он собирался предать организацию. Всякий, кто нас предает… рано или поздно… – он провел рукой по горлу. – Так что и вам это следует запомнить. – И добавил подозрительно: – Кстати! Я думал, вы в России. Даже письмецо вам туда послал… – Он уставился на меня.
– Да нет, – равнодушно ответил я, – все это время я жил в Германии. Но сейчас собираюсь вернуться на родину.
Скажи он мне: «Не надо возвращаться!» – и я, пожалуй, все рассказал бы ему.
Но он промолчал, в глазах – насмешка.
– Что ж, счастливого пути! «Немытая Россия» наверняка ждет своего князя. – Он нехорошо улыбнулся и добавил: – Но перед отъездом, Ваше высочество, вы обязаны передать деньги на Революцию… – назвал серьезную сумму, и взгляд страшный, завораживающий.
Я обещал принести, но потребовал расписку в том, что это будет моя последняя услуга.
Он, усмехаясь, тотчас написал…
Когда он писал, я увидел его руку с очень глубоким рубцомна пальце …Я спросил его о нем.
– Ерунда, – бросил он, – злая собака, пришлось пристрелить. – И засмеялся.
Передав расписку, сказал:
– Где и во сколько будет встреча, вам сообщат завтра. Я теперь должен быть осторожен. Есть точное известие: в Швейцарию приехали ищейки русского правительства. Революционный Альянс постарается их пристрелить, как я ту собаку…
Поздно вечером ко мне в отель пришел молодой человек в штатском.
Это был некто Николич-Сербоградский, адъютант шефа жандармов графа Шувалова. Он сообщил мне известие: русское правительство представило полиции кантона свидетельства об убийстве Нечаевым студента Иванова. Теперь Нечаев являлся уже преступником уголовным (политических Швейцария не выдавала.) Президент Цюрихской кантональной полиции сегодня утром согласился помочь арестовать Нечаева и выделил восемь переодетых агентов полиции…
– Русские и швейцарские агенты расположились в доме рядом с вами. Они будут следить, куда вы направитесь, и всюду следовать за вами.
– Вы понимаете, если заметят, меня убьют, – сказал я.
Он улыбнулся:
– Это мы понимаем, и вас не убьют.
Утром за мной пришел человек Нечаева. Он объявил:
– Едете в Цюрих.
Мы отправились на вокзал…
В час дня я приехал в Цюрих. На вокзале мне передали записку.
Нечаев назначал мне встречу в предместье Цюриха, в харчевне Muller Cafe Haus, в два часа дня.
В два часа я сидел за столиком и ждал Нечаева.
Пятеро переодетых агентов, как я узнал потом, заняли соседние столики, остальные разгуливали снаружи…
В четверть третьего Нечаев вошел в харчевню.
Я кивнул. Моментально один из агентов поднялся, подошел к нему и сказал, что «должен передать ему несколько слов».
Нечаев тотчас все понял – но они уже схватили его за руки… Я бросился ему на помощь (так было условлено с Николичем).
Ударом кулака меня сбили с ног. И, лежа на земле, я видел, как у Нечаева выхватили из-за пазухи револьвер.
Я вскочил и бросился прочь из кафе. За мной (как было условлено) побежал, стреляя, переодетый русский жандарм…
Как сообщил мне вечером Николич-Сербоградский, при обыске в квартире Нечаева обнаружили адреса высших сановников Российской империи, около которых было написано «расстрелять». Среди бумаг нашли новое письмо ко мне в Россию, где он описывал, как я ему дал деньги, и благодарил за это. Письмо, которое должно было окончательно меня погубить, точнее, сделать из меня настоящего революционера.
