Текст книги "Лжедмитрий Второй, настоящий"
Автор книги: Эдуард Успенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Это был потрясающий человек.
– Почему был?
– Я думаю, я его никогда в жизни больше не увижу.
– Он умер?
– Я думаю, я его никогда больше в жизни не увижу.
– Вы никогда больше не встречались со своей матерью?
– Я ее видел.
– Кто может подтвердить реальность Вашей истории?
– Я думаю, никто не может ее опровергнуть.
– А подтвердить?
– Все абсолютно Нагие. Уверен, моя мать.
– Кто, кроме Афанасия Нагого, был за Вашей спиной?
– Я слышал – дьяки Щелкаловы, Бельский и все те, кого потом не стало в Москве: Сицкие, Романовы, Голицыны.
– А Шуйские?
– Эти нет. Эти всегда только сами за себя.
– Как называлось то место, в котором Вас скрывали?
– Мне нельзя этого говорить.
– Сколько лет Вы провели в стороне от дворцовых дел?
– Господа, я очень устал. А вопросы начинают повторяться. Разрешите мне удалиться на какое-то время, чтобы отдохнуть».
На этом запись прекращена.
Число. Подписи.
* * *
Слухи о появлении в Литовских владениях московского царевича тревожили не только царя Бориса, но и польского короля Сигизмунда Третьего.
Именно поэтому он просил английских купцов составить ему описание состояния порядков, дел и нравов государства Московского.
Он уже шестнадцать лет сидел на польском троне, но это сидение было все равно что взятое напрокат. Оно не передавалось по наследству, и в главных решениях всегда приходилось подчиняться польскому сейму. Что совсем не радовало короля.
Ну, ладно, свои годы он досидит, а дети? А его нелюбимый сын Владислав? Хорошо бы его куда-нибудь пристроить. А тут рядом такой соблазнительный московский трон наполовину простаивает.
Уже не раз со времен Батория возникал и неоднократно обсуждался боярами и польскими князьями вопрос об объединении двух государств под одной головой, под одной короной. Следовало только перевалить через три бревна.
Первое – где будет столица объединенного царства: в Москве или в Варшаве?
Второе – какая религия будет в объединенном государстве: католическая или православная?
Третье – смогут ли подданные объединенной страны свободно выезжать в Европу и служить там кому хотят, не спрашивая монарха, как исстари повелось в Польше, или будет введено железное правило выезжать за рубеж только с разрешения царя, как испокон веков делалось это в Русии.
Если бы эти вопросы были решены, получилась одна самая мощная в Европе конфедерация.
И мысли об этом объединении, об этом престоле постоянно беспокоили польского короля Сигизмунда Третьего Вазу.
При этом он еще имел все права на трон шведский, но с этим никто считаться не хотел, с тех пор как в 1599 году его милые родственники в лице его племянника герцога Карла свергли его за усиленную любовь к католичеству и иезуитам.
Впрочем, и эту маловероятную шведскую карту Сигизмунд постоянно держал в уме. Он был хороший карточный игрок, просчитывал игру на много ходов вперед. Король умел играть людьми, а им казалось, что они играют королем.
Внешне он был простоватым, постоянно мрачным человеком, и никто не подозревал в нем столь серьезные игровые способности.
Поэтому литовский канцлер Лев Сапега – постоянный противник Русии, неоднократный посол Литвы при Годунове – чрезвычайно удивился, когда гонец из Кракова передал ему коротенькую записку.
«Милый друг!
Мне стало известно, что в польских владениях объявился некто, выдающий себя за царевича Дмитрия.
Прошу Вас навести точные справки об этом молодом человеке и по возможности дать оценку ему и шансам его дальнейшего продвижения.
Обращаюсь к Вам как человеку, знающему Русию лучше всех живущих ныне поляков.
Ваш Сигизмунд Третий Ваза – Божьей милостью король Польский, великий князь Литовский, наследный король Шведский, Готский, Вандальский и прочее».
Ну что ж.
Лев Сапега и сам давно уже хотел прощупать эту странную личность, которая ходит в монашеском платье, однако одним ударом сабли запросто сносит буйную казацкую голову. Не имеет своего коня, а носит под рубахой крест ценою в несколько поместий. Имея внешность сына захудалого русского помещика, спокойно рассуждает об императорах Римской империи и держится на приемах лучше многих наследственных польских шляхтичей.
«А чего там наводить справки? – думал Сапега. – Можно все за раз прояснить».
Среди многочисленной челяди канцлера литовского был один очень подходящий для этого человек – Тимофей Петровский, конюх царевича Дмитрия из Углича.
Когда-то хозяева отпустили его на вольные хлеба, как он говорит, но поди спроси у этих хозяев, поди найди их. Скорее всего убежал из Углича перед самым разгромом города Борисом Годуновым. Наверно, было от чего бежать. Рожа у него была очень уж премерзкая.
* * *
За время своей болезни царевич хорошо сдружился с Яном Бучинским – сыном начальника оршака.
Тот постоянно дежурил у постели царевича, и они часами разговаривали.
Дмитрий выяснял подробности жизни польской шляхты, порядки в войске, субординацию между магнатами и королем. Особенно его интересовало оружие войска и степень влияния сейма на короля.
Однажды между ними состоялся совсем необычный разговор. Дело было вечером в совсем уже полузимнее время.
Слуги растопили печь-камин и оставили дверцы открытыми. Сосновые дрова щелкали и плевались искрами в прикрывающую огонь резную чугунную решетку.
– Слушай, царевич, тебе проверка готовится, – вдруг сказал Ян.
– Что еще за проверка? – напрягся Дмитрий.
– К нам сюда от Сапегов человек приехал, который тебя по Московии знает. Фамилия его Петровский. Он был когда-то в Угличе при тебе. И тебе будет устроена нежданная встреча. Сказать тебе его приметы?
– А зачем? – спросил Дмитрий.
– Чтобы ты мог его узнать.
– А это зачем, Ян?
– Как зачем? Ты его опознаешь и никаких сомнений не будет, что ты настоящий царевич.
– Нет, Ян, не нужны мне его приметы. Если я его видел, я его и так узнаю. А если не видел, так, значит, уж не видел, как Бог положит.
– Я бы на твоем месте не рисковал, – сказал Ян. – Я бы его наверняка опознал.
– А если это ловушка? – сказал Дмитрий. – А если он никогда не был в Угличе, а я его опознаю?
– Ну, как хочешь, – обиделся Ян. – Считай, что я тебе ничего не говорил.
Когда он ушел, царевич подумал: «Хорош бы я был, если бы согласился. Ничего себе встреча Ахиллеса с Гераклом. Как же я могу узнать его, если меня из Углича вывезли четырех лет».
Действия Отрепьева среди запорожцев оказали свое влияние. Казаки заволновались. Оказывается, есть на Руси настоящий наследник престола, НАСТОЯЩИЙ.
Значит, будет НАСТОЯЩИЙ царь, а не тот, выбранный на московском казачьем кругу. От которого все беды московские и идут.
Но не только от Отрепьева шел этот слух. Многие приносили эту диковинную весть из Польши. И купцы всех мастей, и польские служилые люди, и бродячие монахи.
Рассказывали о царевиче разное, но больше хорошее. Что не жаден, что польских панов не боится, что при случае резок и запросто голову может снести. Что одет по-царски и имеет карету со свитой.
Решено было разведать это дело как следует. Надо было отправить в Польшу серьезных людей, чтобы привезли точные сведения.
С серьезными людьми в Запорожье было слабо, но они имелись. Хорошо подходил для этого дела атаман Герасим Евангелик. Ему на кругу было велено поехать самому или послать группу толковых казаков, но разведать все. И строго было добавлено, чтобы они не возвращались из Литвы, пока не повстречаются с царевичем сами и не поглядят на него собственными ясными очами.
– А что, Григорий, едем с нами, – предложил Евангелик Отрепьеву.
– А что, – отвечал Отрепьев, – и поедем. Дело-то радостное!
Но он совершенно не собирался никуда ехать. Он уже знал, что такое самозванство. Он уже понимал, чем такие шуточки кончаются, если из-за одного человека вся государственная граница запирается на три месяца. Плевать на торговлю, дипломатию, на все, лишь бы поймать и убить его, Григория.
В день отъезда он убрался из куреня с бравой командой казаков, уходивших на татар в Крым, отбивать своих.
* * *
И вот встреча состоялась. Князь Константин предложил царевичу прогулку в карете до города. На козлах оказался премерзкого вида кучер.
– Надо кое-что обсудить, государь.
Дмитрий согласился: надо, так надо.
Кроме них, в карете был всего один человек – секретарь князя Мартин Иваницкий. Невдалеке ехал обычный непарадный отряд охраны.
«А вот и он! Вот и проверялыцик», – подумал царевич про кучера. Но вида подавать не стал.
Константин Вишневецкий помалкивал, смотрел по сторонам, постукивал хлыстиком по полу. Но не выдержал:
– Слушайте, царевич, вы видели моего нового кучера?
– Видел, а что? – ответил Дмитрий.
– Как он вам?
– Да никак. Кучер как кучер.
– А взгляните-ка на него еще разок.
Царевич удивился, постучал по переднему стеклу кареты и, когда бородатая морда показалась, повторил:
– Кучер как кучер. Больно бородатый. Из русских, что ли?
– Вам он не кажется знакомым?
Дмитрий снова взглянул на мерзковатого мужика и сказал:
– Нисколько.
– Странно, – сказал князь Константин. – А ведь этот человек из Углича. Он там был несколько лет при вашей светлости.
– Из Углича? – обрадовался царевич. – Неужели? Я хочу с ним говорить. Эй, остановись!
Он постучал в стенку кареты.
Карета остановилась на дороге, Дмитрий ловко выскочил и подошел к мужику.
– Слушай, как тебя там? Ты что, и вправду из Углича?
– Вправду. Я там конюхом служил при вашей милости, – отвечал мужик.
– Я не милость, – сказал Дмитрий, – я – светлость. А еще лучше – государь.
– Вправду, государь.
– Ну и как? Как я справлялся с лошадьми?
– Прекрасно справлялись. Верхами много ездили. Хотя совсем маленький были.
– А скажи мне… как тебя?
– Тимофей.
– Тимофей, ты Углич хорошо помнишь?
– Как не помнить. Помню весь как есть.
– И все церкви углицкие помнишь?
– Как же не помнить. Все помню. Их всего-то было шесть, если слободские считать.
– У меня все одна церковь в голове сидит. Никак не могу забыть уже много лет. Стоит как живая. Я тебе ее нарисую, скажешь – она углицкая или нет.
– Попробую, государь.
Дмитрий попросил у Иваницкого бумагу и перо. Присел на корточки перед каретой и стал быстро набрасывать контуры церкви.
Штрих за штрихом, овал за овалом постепенно проступала величественная церковь на бумаге.
Царевич нарисовал березу, растущую на куполе, два облака и стаю мелких птиц. Рисунок был хорош.
– Ну, как? Что это за церковь? Такая в Угличе была?
– Да это же Спаса-Преображения церковь. Главная в городе. Туда вас и поместили после убиения.
– Меня, говоришь? – пристально посмотрел царевич на Петровского.
Тимофей насторожился:
– Не вас, государь. А того, кого вместо вас убили. Того, подмененного. Нас-то и не пускали к вам. К нему то есть.
– Понятно почему не пускали. Наверное, не тот там лежал, кого убить хотели, – вмешался Иваницкий.
Не выдержал и вышел из кареты князь Константин. Тоже долго рассматривал рисунок.
– А вы неплохой рисовальщик, молодой человек.
– Учили, – скромно ответил Дмитрий.
Они заговорили с Петровским об Угличе. О людях, бывших при царенке. Вспоминали кормилицу, няню, доктора Симеона. Последнего оба помнили особенно хорошо.
Князь и Иваницкий внимательнейшим образом слушали разговор.
– А что с моими дядьями? – спросил царевич. – Где они? Еще там был такой на кухне с черной бородой.
– Был такой повар из дворни.
– Ну и что с ними?
– Не знаю, государь. Как комиссия из Москвы приехала, много народа из города ушло. Боялись. Я тоже ушел. С тех пор мало чего знаю. Так, слышал кое-что.
Стали опять вспоминать Афанасия Нагого, Юрия Копнина и других. Царевич был абсолютно в курсе.
Никаких сомнений в том, что он был в Угличе и знал угличский приставленный к нему люд, ни у кого не осталось.
Проверка прошла успешно. Ожидался второй, более серьезный разговор с будущим государем: разговор-договор.
* * *
В середине зимы в Краков к польскому королю Сигизмунду привезли письмо из Москвы. Тон его был раздраженный, и в силу этого оно имело какой-то полуофициальный характер.
Письмо доставил доверенный вельможа царя Годунова Посник-Огарев.
Августейшему и великому государю Сигизмунду Третьему,
королю Польскому, великому князю Литовскому, Киевскому, Волынскому, Лифляндскому, Эстонскому и наследному королю Шведскому, князю Финляндскому.
В Вашем государстве объявился вор-расстрига, а прежде он был дьяконом в Чудове монастыре и у тамошнего архимандрита ходил в келейниках. Из Чудова монастыря взят был он к патриарху нашему Иову для письма.
Звать вора этого Гришка Отрепьев. А когда он был в миру, то отца своего не слушался, крал, играл в кости, пил и впал в ересь.
От отца своего Гришка убежал, служил у Романовых с Черкасскими, проворовался, связался с лихими людьми. И наконец вор этот постригся в монахи, не отставши от воровства своего, и от чернокнижества, и вызывания духов.
Когда это воровство в нем было найдено, то патриарх со священным собором осудили его на вечное заточение в Кирилло-Белозерский монастырь. Но он с товарищами своими, попом Варлаамом и клирошанином Мисаилом Повадиным, ушел к Вам в Литву.
И мы дивимся, каким обычаем такого вора в Ваших государствах приняли и поверили ему, не пославши к нам за верными вестями. Хотя бы тот вор был и подлинно князь Дмитрий Углицкий, из мертвых воскресший до Страшного Суда, то он не от законной, от седьмой жены царя нашего Ивана Васильевича Четвертого. А наша церковь Божия благословляет и признает законными только четыре брака царские.
Поэтому требуем самозваного Гришку Отрепьева казнить, а приспешников его и будоражельщиков примерно наказать.
Сия грамота писана по приказу Великого государя нашего, царя Бориса Годунова, всея Руси самодержца, Владимирского, Московского, Новгородского, царя Казанского, царя Астраханского, государя Псковского и всея Сибирские земли и Северные страны повелителя и иных многих земель государя.
И хотя тон письма был не только раздраженным, но и раздражающим, Поснику-Огареву было сказано, что появившийся царевич никакой поддержки от польского правительства не получает и приспешники его будут наказаны.
* * *
Слухи о царевиче, чудом спасшемся от смерти и пребывающем в Польше, несмотря на все старания их заглушить, разрастались и разрастались.
И в таком же соотношении возрастал скрытый протест против правления Годунова. Чем больше семей он карал за это, тем больше расширялся круг неприязни к нему.
Борис решил допросить Василия Ивановича Шуйского об угличском младенце: был ли у того хоть малейший шанс уцелеть. И никак не мог придумать, где вести разговор: то ли в Кремле в царском дворце, то ли в Кремле в палатах Семена Никитича, то ли просто на дому у самого Шуйского. Деталь важная.
В Кремле Шуйский будет бояться страшной опалы на себя и на семью и от ужаса станет говорить правду. Это прекрасно. В своем доме он станет говорить правду из-за высокой чести ему оказанной. Тоже неплохо.
Так и так хорошо получалось. Значит, где-то была заложена ошибка.
Борис не учел одной особенности Шуйского. Когда ему грозила опасность с какой-либо стороны, Василий Иванович, как жук-щелкунчик, прижимал к туловищу лапки, ложился на спину и полностью уходил в небытие, в летаргический сон.
Ни один нерв, ни одна мысль против человека, несущего ему опасность, у него не возникала. Никакого противодействия, никакого предательства, никакой агрессии, сплошная ласковость.
Нащупать в нем хотя бы росток беды для себя Годунов ни за что бы не сумел. Показать царю, откуда к нему придет гибель, означало показать, что ты с этой гибелью знаком и, может быть, солидарен с ней.
Но как жук-щелкунчик одним щелчком головы может подбросить себя на несколько корпусов вверх и встать на лапы, точно так же в любую секунду мог это сделать и немолодой Василий Иванович.
После долгих размышлений царь решил навестить Шуйского в его доме. Причем вместе с Семеном Никитичем Годуновым. Это был и визит доверия и угроза в одно и то же время.
Примерно в полдень тысячный отряд пеших стрельцов в голубых кафтанах под управлением Темира Засецкого вышел из Кремля и стал широким коридором выстраиваться по Москве.
Стрельцы были через человека – один с мушкетом, один с луком и стрелами. Лук был более быстродействующим оружием.
Если коридор перекрывал где-то перекресток улицы, пешеходам и повозкам разрешалось пересекать его. Но до поры, пока не пролетал белый с золотом стрелец на белом коне с золотым рогом. С этого момента живой коридор пересекать запрещалось. Чистая Азия.
Следом за трубящим гонцом по живому коридору летела карета Семена Никитича Годунова в сопровождении сотни красных с золотом стрельцов на белых конях. Это была личная охрана царя. Очевидно, царь Борис находился в этой карете.
А примерно за час до этого сотня копейщиков французского капитана Маржерета вышла из Кремля и, ничего не объясняя хозяевам, окружила дворец Василия Ивановича Шуйского.
Василия Ивановича охватил ужас. Память живо нарисовала ему картины визитов Ивана Грозного в семьи неугодных бояр. Когда дробились кости хозяев, насиловались жены и дочери, а потом все кончалось покаянным молебном и словами: «Воля Господня свершилась!»
Василий Иванович был неоднократным свидетелем таких визитов.
– Сласти! Еду на стол! – скомандовал дворне Шуйский, когда увидел немецких копейщиков и выстраивающийся к его дому коридор из стрельцов.
Он пометался по дому и бросился к святым иконам. Он знал: надежды больше ни на кого нет. Шуйский истово начал молиться.
В этом положении и застали его Борис и Семен Никитич Годуновы, когда властно вошли в его дом как в свой собственный.
– Что замаливаешь, Василий Иванович? – пошутил Семен Никитич. – Али грех какой перед нами имеешь?
Годунову не нужна была угроза. Он не стал шаманить, как Иван Грозный: «А что дрожишь, хозяин, али не рад? Что не потчуешь гостей дорогих, что не показываешь нам свою хозяйку молодую?» Ему нужен был другой разговор.
– Приглашай к столу, Василий Иванович, – сказал он. – Дело есть.
Когда стол был окончательно накрыт челядью, буквально потерявшей голову от страха, и они остались втроем, Семен Никитич начал:
– Мы к тебе не по вражде приехали, а по дружбе, Василий Иванович.
Была долгая пауза. Шуйский давно уже знал: цари по дружбе не ездят, только по вражде. Ни один дружеский визит Грозного не кончался радостью, а только смертью, насилием, ложью и подлостью. Какой-то грязно-праведный царь был Иван Васильевич. А почему этот будет лучше?
– Говорите, – сказал Василий Иванович. – Что могу – сделаю. Что знаю – открою.
Шуйский уже вычислил, что речь пойдет о самозванце, о самоспасенном царевиче. Ни голод, ни мор, ни война, ни что другое не таило в себе такой опасности для царя, как этот убитый в Угличе мальчик – восьмилетний сын Ивана Грозного.
– Василий Иванович, ты был в Угличе в комиссии, – сказал Борис с утверждающей интонацией. – Ты видел убитого младенца во гробе.
– Вот как вас сейчас перед собой вижу! – воскликнул Шуйский и испугался: что это он говорит!
– Это был он или не он? – мрачно продолжил фразу Борис.
– Он, он! Видит Бог, он!
– А когда ты видел его допреж этого? – резко спросил Семен Никитич.
– В Москве. При государе нашем прежнем в два годика. Я его и на руках держал.
– А не могли его тогда в Угличе подменить?
– Ни за что! Что ж бы я, не увидел?
– Можешь поклясться детками своими? – ласково спросил Семен Никитич.
– Какие у меня детки? – воскликнул Шуйский, обернувшись к Борису. – Ты же сам, государь, мне жениться запретил, чтобы твоему корню угрозы не было. А вот здоровьем своим и головой своей перед святыми иконами поклянусь.
Он встал и направился к комнатному иконостасу.
– Не надо перед иконами, – мрачно остановил его Борис. – Перед всей Москвой поклянешься.
– Это как, государь? – удивился Шуйский. – Объясни, Борис Федорович.
– А так! – просто объяснил Годунов. – Выйдешь на Красное крыльцо в Кремле и при народе поклянешься.
– О чем?
– О том, что ты только что говорил. Что младенца угличского убиенного в гробу своими глазами видел.
Это была не самая большая польза, которую можно было получить от испуганного Шуйского, но на сегодняшний день что-либо лучшее придумать было трудно.
* * *
Через несколько дней конные стрельцы в голубом шитье сгоняли на Лобное место перед Кремлем большое количество народа. И из переулков еще гнали и гнали людей.
– А ну идите на площадь!
– Чего мы там не видели?
– Иди, кому говорят. Раз велено, значит, иди.
– Кем велено?
– Царем нашим Борисом велено!
– Тоже мне царь!
– Ну, поговори еще. Сейчас тебя к Семену Никитичу спровадим. По-другому запоешь.
– Ну, а зачем идти? Что там будет?
– Князь Василий Иванович будет с народом говорить.
Разговор князя с согнанным людом был недолгий.
– Братья московские! Злые люди хотят нанести вред государю нашему Борису, избранному на престол святым собором и всем народом русским. Они говорят, что жив и грядет на Русь настоящий царевич Дмитрий. Не верьте этому, Богом и жизнью своей я клянусь, что настоящий царевич умер. Был убит в Угличе и там же погребен. Я видел убиенного Дмитрия своими глазами. Вы знаете меня, я всегда говорю правду. Не верьте бесовским наговорам. У нашего государя сил хватит! Этот самозванец скоро окажется на плахе! И спокойно станет на Руси.
* * *
Главный тяжелый разговор между Дмитрием и магнатами, протежирующими ему, состоялся уже не в Вишневце, а в Самборе у родственника князя Константина, очень весомого польского феодала Юрия Мнишека.
Город Самбор и замок при нем относились к владениям короля. Это было старинное огромное здание, находившееся среди непроходимых лесов на берегу Днестра. Оно было окружено рвами с водой с подъемными мостами, обнесено толстой каменной стеной с башнями и бастионами. Внутри его находились храм, сады и всевозможные склады и службы. Воз, до возможного верха груженный сеном или дровами, спокойно въезжал под своды подвалов. Это был один из передовых форпостов Европы, на которых захлебнулась татарская волна.
Мнишек был его управляющим и все доходы обязан был направлять в польскую казну. Чего, как это ни странно, Мнишек никогда не делал. Отсюда происходило большое количество скандалов между ним и краковским двором.
Но Мнишек был львовским старостой, сенатором сейма и сандомирским воеводой, то есть большой фигурой на шахматной доске Польши. И мог себе позволить не слишком активно реагировать на неприязнь короля.
Он был первым, кто понял, что появление претендента на русский престол не только чрезвычайной важности политическое событие, но и огромное финансовое.
Когда карета с принцем и другая карета с князьями Вишневецкими в сопровождении верховой охраны и пружинистых черных охранных собак прибыла в Самбор, прием им был оказан поистине царский. И в то же время интимный, так как во встрече и во многих беседах принимали участие дочери Юрия Мнишека Урсула и Марина.
Младшая сестра Урсула была женой князя Константина. А старшая Марина была свободной.
Если бы надо было охарактеризовать внешность Марины одним словом, про нее надо было бы сказать: Марина была узкой. Не длинной, не худой, а именно узкой.
Ее изящество и смелость в общении поражали. С одинаковой легкостью разговаривала она и с великими господами литовскими, и с совершенно незнакомыми грубоватыми сельскими слугами.
Люди любовались ею и тянулись к ней, как мотыльки к свечке. Тянулись к ней и женщины, и особенно девочки.
Царевич был просто сражен. В Пишалине ему было не до женщин: доктор Симеон и Афанасий Нагой вбивали в него большое количество знаний и умений, совершенно не оставляя свободного времени. А если и возникали на его пути красавицы, то это были красавицы сельские, с сарафаном, перевязанным над грудью, с дикой азиатской застенчивостью и полным неумением говорить.
Дмитрий был невысок ростом, широк в плечах и некрасив. Но манеры его были превосходны. Превосходны настолько, что его некрасивость превращалась в его козырь, в его привлекательность. А его уверенность в себе и в то же время такт завлекали всех.
Князь Адам и князь Константин решили продолжить с ним разговор о его планах и дальнейшей судьбе уже в присутствии старшего по клану – Юрия Мнишека. Разумеется, опять с записью беседы.
«Запись опроса царевича Московского Дмитрия, сына царя Ивана Четвертого, сделанная в присутствии их высочеств князей Адама и Константина Вишневецких, князя Юрия Мнишека (старосты львовского и воеводы сандомирского) и отца Франца Помасского секретарем князя Константина Мартином Иваницким.
– Царевич, мы безусловно и окончательно верим в Ваше спасение. Более того, мы готовы приложить все усилия, чтобы возвратить Вам московский престол. И все-таки позвольте задать Вам еще несколько вопросов.
– Я слушаю вас, господа.
– Насколько реальны шансы возвращения Вам престола?
– Это надо не у меня спрашивать.
– А у кого?
(Царевич показывает на небо.)
– Но если нет Вашей уверенности, может, не стоит начинать дело?
– Господа, я все равно его начну. (Долгое молчание.)
– Если мы окажем Вам содействие, на какую благодарность мы можем рассчитывать?
– На любую. На такую, на какую способен русский царь. А русский государь, наверное, самый богатый государь в Европе.
– Вы готовы уступить нам несколько городов?
– Мне было бы интереснее рассчитываться золотом. Но и несколько городов отдать в управление, я думаю, я бы смог.
– Например, Псков?
– Например, Псков.
– Готовы ли Вы поехать на встречу с нашим королем в Краков?
– При условии, что вы посоветуете мне это сделать, господа, и кто-то из вас будет меня сопровождать.
– Готовы ли Вы поменять религию?
– Боюсь, что нет. Мой учитель предупреждал меня, что это будет смертельный поступок.
– Вам будет чрезвычайно трудно добиться благорасположения короля и Папы без этой меры. В принципе, наши религии почти ничем не отличаются. У нас в Польше идет их сближение.
– Это очень сложный вопрос. Попробуйте объяснить это казакам, на которых я сильно рассчитываю.
– Кстати, там явилась к Вам их целая делегация. И еще два каких-то монаха. Эти пришли Вас разоблачать. Их король Сигизмунд на Ваше усмотрение прислал скованными.
– Об этом потом. Есть еще один важный вопрос, который я хотел бы решить с вашего совета, господа. Меня заменили другим ребенком, когда мне было четыре года. И для всех я уже не царевич. Потому что царевичем для них стал тот, кто был в Угличе. Все симпатии людей на стороне убитого восьмилетнего углицкого мальчика. Страна ждет воскрешения именно его. Если сказать людям правду, боюсь, они меня просто не воспримут. Я, долго живший на стороне, для них уже не сын государя. Я для них как бы не настоящий царевич.
– Это трудный вопрос. Мы обсудим его потом. А сейчас скажите, можем ли мы оформить наши отношения и взаимные обязательства договором?
– Без этого нельзя делать ни одного шага. Я готов подписать любые разумные бумаги, дать любые приемлемые обязательства. А как я держу слово, вы скоро сумеете убедиться сами. И давайте на сегодня закончим беседу, господа. Не знаю, как вас, но меня долгие встречи с умными людьми утомляют много больше, чем изучение латыни.
– Мы чрезвычайно Вам благодарны, государь, за разговор и то доверие, которое Вы нам оказываете».
Дата. Подписи
* * *
До царицы Марфы Нагой тоже доходили слухи о воскресшем царевиче. Страна пропитывалась сплетнями с удивительной быстротой, как сухой торт сиропом. И Марфа Федоровна напряженно гадала: кто это? Ее родной мальчик выклюнулся на свет или тот монашонок, которого к ней приводили под стены монастыря. Не выльется ли ей бедой это странное и грозное событие?
В монастырских стенах и кельях люди либо быстро тупеют от однообразного скучного бытия, либо быстро умнеют от постоянной работы ума. Информации мало, а понять происходящее хочется. Вот и напрягаются мозги с утра до вечера, с утра до вечера высчитывают, перебирают варианты.
Но что бы ни стояло за этими слухами, они были явно ей на пользу. Хотя бы потому, что стол ее в обители резко улучшился, вплоть до того, что к обеду стали подавать белое вино.
И настоятельница мать Мария Гусева в глаза стала заглядывать:
– Не желаете, инокиня Марфа, до Череповца прокатиться? Освещение нового храма в городе будет. Праздник большой.
Правда, надзор за ней усилился. И сочетание усиленной слежки с заглядыванием в глаза странно будоражило и радовало царицу.
И где-то в сердце у нее холодело: «Скоро что-то изменится! Скоро все будет не так!»
* * *
Встреча с казаками состоялась и была прекрасной. Увидев Дмитрия в яркой, шитой золотом одежде, в окружении вооруженной польской свиты, с таким простым русским лицом и простым обхождением, казаки были покорены.
Евангелик просил разговора с глазу на глаз. Дмитрий согласился. Они верхами поехали по слегка заснеженной дороге в сторону от замка. Свита царевича следовала недалеко позади. Казаки, сопровождавшие Евангелика, гурьбой ускакали в ближайшую корчму.
– Царевич, расскажи, как ты спасся. Наши казаки были там, в Угличе, в то время. Они сказали, что это было днем.
– Это было днем, – спокойно ответил Дмитрий.
– И как же Бог тебя уберег?
– Сейчас расскажу.
Дмитрий поведал Герасиму Евангелику историю, что среди людей, окружавших его брата Федора, был заговор против юного наследника. Его хотели убрать для радости правителя Бориса.
В заговоре участвовал влах доктор Симеон. Доктор и наставник. Но он играл в две стороны. А может, Бог его просветлил. Задолго-задолго до убийства он стал готовить двойника, мальчика, похожего на царевича.
Евангелик слушал внимательно, ловя каждое слово, как становой пристав при допросе.
– Когда подготовленный убийца прибыл в город, доктору дали знак, чтобы он вывел меня к дальней ограде дворца, а других ребят и нянек отвлек, – говорил Дмитрий.
– И что получилось?
– Получилось, что убили не меня, а того подставного мальчика. Доктор схватил меня и увез в дальнее имение Нагих.
– И что же, никто не заметил подмены?
– Я думаю, заметили все. Ну, не все, так многие.
– Почему же это скрывали?
– А кто будет говорить правду? Убийцы, которые убили не того? Им было не до правды, им бы ноги из города унести. Матушка моя, по воле которой перебили в городе всех людей годуновских? Вот уж не она. Или те, перебитые дьяки скажут? Или Шуйский, хитрая лиса?
Евангелик подумал и согласился с Дмитрием. Но сказал так:
– А ты знаешь, царевич, если бы ты был и не настоящим, мы бы все равно за тобой пошли.
Вторая встреча с двумя присланными королем монахами закончилась не так хорошо.
Глупый и здоровый инок Варлаам так и горел желанием разоблачить и посадить в тюрьму Отрепьева. И вдруг такой удар.
Он никак не мог прийти в себя от вида Дмитрия.
Он бросился в ноги и стал целовать их:
– Прости, государь-царевич. Прости. Ты совсем не тот. Прости меня, срамного.
