Текст книги "Тайны уставшего города (сборник)"
Автор книги: Эдуард Хруцкий
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Мне не довелось присутствовать при том, как комиссар Парфентьев устраивал разносы подчиненным. Правда, я видел, с какими лицами выходили из его кабинета мои муровские приятели.
Но я знаю и другого Парфентьева, заботившегося о бытовых нуждах своих сотрудников.
Сегодня, когда я пишу этот материал, я вспоминаю веселого, лукавого человека. Я вспоминаю бойкую скороговорку и прищуренные глаза.
Один раз, на Трубной, я видел сыщика Парфентьева. Он был собран, стремителен и немногословен. Лицо его было жестким и злым.
В жизни каждого человека есть этапные, знаковые встречи, которые, как выясняется позже, оказывают влияние на всю оставшуюся жизнь. Дружба с Иваном Васильевичем помогла мне на долгие годы выбрать главное направление в моей работе.
И я всегда буду жалеть об ушедшем времени и стараться хоть мысленно вернуться обратно в пережитое. Потому что там рядом со мной жили все мои ушедшие друзья.
Особо опасныеКогда это было?.. Давно, чудовищно давно. Сейчас порой кажется, что этого и не было вовсе.
…Я проснулся от скрипа двери и сразу увидел за огромным окном черепичные крыши, зелень каштанов и березовый скос холма.
Дверь отворилась, и в комнату вошли мой дядя в форме и человек в расстегнутой желтой кожанке – такие по ленд-лизу получали наши летчики – и светло-серых брюках.
Но не она, естественно, не кожанка, привлекла мое внимание. На брючном ремне висела затейливая кобура.
Человек с пистолетом был весел, рыжеват и светлоглаз. Он улыбнулся мне, подмигнул и сказал:
– Привет.
А потом сразу же исчез за дверью.
– Дядя, кто это?
– Майор Скорин, мы вместе работаем.
Было лето 1945-го. Первое мирное лето. Родители отправили меня на каникулы к дяде, в Ригу…
Начальнику уголовного розыска Латвии Игорю Скорину тогда было двадцать шесть лет, а мне всего двенадцать. И конечно, ни он и ни я не знали, что через тринадцать лет мы встретимся в МУРе, подружимся на долгие годы, до весны 1998-го, когда я проводил его в последний путь.
В 1958-м я после долгих мытарств пробился в МУР и доставал оперативников своими расспросами, а они говорили мне:
– Пойди к Скорину. Он расскажет тебе о банде Митина. О последней банде.
О бандгруппе из Красногорска, наводившей ужас на Москву почти три года, я и сам кое-что слышал.
Рассказы были самые фантастические. Так, сразу после войны слагали легенды о «Черной кошке», которая на самом деле была группой пацанов-ремесленников с Пушкинской улицы. Возглавляли ее шестнадцатилетний Витька Панов и семнадцатилетний Фима Шнейдерман.
Залетели они на первом же деле – на квартирной краже в доме номер 8 на той же Пушкинской улице.
При обыске на квартире Панова нашли лист бумаги с заголовком: «Кодла „Черная кошка“», далее была изложена программа «новой блатной группировки» и стояло восемь подписей.
Каково же было изумление сыщиков, когда увидели, что у всех восьмерых задержанных на руке красовался рисунок наколотой черной тушью кошки.
Времена были тяжелые. Бандиты в Москве свирепствовали, прямо как нынче, и ушлые опера списали на группировку с романтическим названием практически все нераскрытые налеты.
Так родилась легенда.
Слухи о «Черной кошке» наводили ужас на московских торгашей и спекулянтов.
Народный эпос тех дней гласил, что прежде, чем ограбить квартиру, бандиты рисовали на ее дверях изображение кошки.
Сейчас любой человек понимает, что это невероятная глупость. Но тогда, особенно после войны, когда преступность в Москве была чудовищной, люди свято верили в лихих разбойников.
Мы, пацаны, как могли претворяли этот миф в жизнь. Старались, как учила пионерская организация, «сказку сделать былью».
В нашем доме жил директор магазина. Ежедневно на его дверях мы рисовали кошачью морду.
Торговая семья тряслась. Так продолжалось до тех пор, пока опера из 10-го отделения не сели в засаду, выше этажом, и не отловили нашу компанию и не надрали всем уши.
Впервые банда Митина дала о себе знать в 1950 году.
Как хорошо я помню это время! Город жил в ту пору весьма неплохо. После денежной реформы 1947 года, после неурожая и голода Москва, все-таки столица сталинской империи, выглядела сыто и пьяно. На каждом углу работали пивные; рестораны, забитые гуляющей публикой, гудели до четырех утра, а Елисеевский магазин казался просто гастрономическим храмом.
Внешняя, показушная сторона города напоминала знаменитый разворот из книги «О вкусной и здоровой пище», изданной по инициативе самого Микояна.
Мы, молодые, часто собирались, чтобы послушать запрещенный джаз или песни Лещенко и Вертинского. В нашей компании был студент актерского факультета ГИТИСа Леша Шмаков, он удивительно здорово читал стихи Есенина и пел их под гитару.
Не удивляйтесь, Сергей Есенин в те годы был полузапрещенным поэтом.
Не знаю, как было у моих товарищей, но меня всегда наставляли родители:
– Если заговорят о политике, немедленно уходи.
А в 1950 году начали добавлять и другое:
– Начнутся всякие разговоры о бандитах – уходи.
В те былинные годы получить 58–10 УК РСФСР было легче, чем доехать на трамвае от Тишинского рынка до Сокольников.
Тогда я не мог этого понять. Но, работая в 1990 году с документами по банде Митина, наткнулся на докладную записку начальника УМГВ Москвы комиссара госбезопасности третьего ранга (генерал-майора по-нынешнему) на имя министра госбезопасности генерал-полковника Абакумова.
В документе том руководитель столичного ГБ доносит, что о неустановленной пока банде по городу стремительно распространяются панические слухи.
Виктор Семенович Абакумов был человеком крутым, а резолюция его проста, как грабли: «Не знаешь, что делать? Сажать за распространение антисоветских слухов».
Так что, пока служба уголовного сыска МГБ СССР не повязала банду Митина, райотделы МГБ всласть насажали «врагов народа».
В банде Митина было четыре участника и три пособника, а по делу о панических слухах уехали «валить древесину» тридцать шесть человек.
Кстати, пусть никого не смущает название «уголовный сыск». Именно так тогда именовался привычный для нас уголовный розыск, переданный, как, впрочем, и вся милиция, в систему МГБ.
Но, несмотря ни на что, слухи о банде распространялись по Москве стремительно. О бандитах судачили в очередях, обсуждали налеты в пивных, говорили со страхом во дворах.
Прошел слух, что якобы «Черная кошка» бежала с места расстрела и теперь снова шурует в Москве.
Но вернемся к нашей истории.
26 марта 1950 года в промтоварный магазин номер 61 Тимирязевского района вошли трое. Покупателей было немного, хотя только сегодня в продажу поступил недорогой шевиот, который в те годы считался наиболее расхожим материалом.
– Всем оставаться на местах! – скомандовал один из нападавших. – Мы из МГБ!
Как потом рассказывали свидетели, люди не так испугались оружия, как магических букв – МГБ. Трое «из МГБ» согнали всех в подсобку, заперли, забрали 68 тысяч рублей, несколько штук дорогой материи и скрылись.
Сегодня, когда молодые люди узнают об этой цифре, вряд ли она поразит их. Но по тогдашним масштабам цен это было целое состояние. К примеру, автомобиль «Москвич» стоил около 9 тысяч рублей. А хороший финский домик в Переделкине аж целых двадцать пять.
Вот и судите: много или мало забрали «рисковые ребята» за один налет. Милиция стояла на ушах. Но никаких результатов. Решили, что банда залетная. Но 16 ноября в том же районе и тем же методом был взят еще один магазин. Налетчики унесли 24 500 рублей. А 10 декабря взяли промтоварный магазин № 69 на Кутузовской слободе. Унесли 61 936 рублей.
Пока крови не было.
Но 1 февраля 1951 года старший оперуполномоченный Ховринского отдела милиции Кочкин проверял работу участковых на своей территории. Проверка была плановой, сплошь надуманной и нужна была только для галочки.
Вместе с участковым тащились они по февральскому морозу, мысленно матеря начальство и собачью службу. Замерзнув, решили зайти погреться в промтоварный магазин.
– Капитан, – к Кочкину подскочила одна из продавщиц, – вон, видите, трое стоят?
– Ну, вижу.
– Они три раза заходили в магазин.
Ох, как же не хотелось снова идти на мороз!
Но трое да еще магазин! Кочкин с участковым подошли к курящим на улице парням.
– Документы, – скомандовал опер.
– А ты кто такой? – спросил человек в кожаном полупальто.
Кочкин достал удостоверение.
– Я – старший уполномоченный…
Он не успел договорить, один из парней трижды выстрелил в него из нагана. Участковый отскочил и начал задирать полу шинели, пытаясь добраться до кобуры. В него тоже выстрелили, но промахнулись. И пока он доставал «ТТ», бандиты скрылись. Кочкин был убит. Так пролилась первая кровь.
11 марта участковый 100-го отделения милиции после службы заглянул в «Синий платочек» – так любовно местные алкаши называли пивной павильон номер 2.
Не успел лейтенант заложить первую стопку и культурно запить ее пивом, как в пивную ворвались трое:
– Руки вверх!
А пистолет-то свой лейтенант Бирюков сдал дежурному. Только кружка, тяжелая, литого стекла, была у него в руках, вот ею-то он запустил в налетчиков и бросился на них. Бандиты расстреляли лейтенанта из двух стволов.
Пуля-дура захватила с собой и мастера завода номер 465 Виктора Понохина, мирно пившего пиво в углу. И уже на улице бандиты ранили мастера фабрики ширпотреба Корсунского и подстрелили ни в чем не виновную, как написано в сводке, домохозяйку, тащившую из гастронома сумку с продуктами.
Ночью первому секретарю МГК ВКП(б) позвонил секретарь Сталина Поскребышев и сказал, что вождь недоволен криминальной обстановкой в Москве.
Никита Хрущев никогда не был особенно смелым человеком. Впрочем, в то время представителю партийной элиты быть смелым значило быть мертвым.
Совсем недавно закончилось «ленинградское дело», был уничтожен Вознесенский, брошен в Матросскую Тишину всесильный министр госбезопасности генерал Абакумов. Старые соратники – Ворошилов, Молотов, Каганович – почувствовали, как изменялось к ним отношение вождя. А это был верный признак нового политического процесса.
И тогда Хрущев собрал руководство столичной и областной милиции. Больше часа будущий творец оттепели орал на перепуганных ментов, а в конце совещания приказал начальнику УМГВ Макарьеву арестовать как врагов народа начальников двух райотделов милиции.
Но, видимо, бандиты не очень боялись партийного лидера: через несколько дней в Кунцевском районе взяли магазин и убили директора торга Антонова, пытавшегося оказать сопротивление.
Когда читаешь документы об этой банде, невольно возникает вопрос: как уголовный сыск, оперслужба МГБ, почти два года не мог их заловить? Дело было на контроле у Абакумова, а позже Игнатьева – и ничего. А все оказалось просто. На банду не могла выйти агентура. Налетчики практически не общались с уголовниками.
В Подлипках они брали сберкассу. Кассирша, увидев бандитов, нажала кнопку сигнализации. В отделе милиции раздался сигнал тревоги.
– Чего там у них? – Дежурный отключил звонок и набрал номер сберкассы.
– Да? – ответил мужской голос.
– Сберкасса? – спросил дежурный.
– Нет, стадион.
Именно этого времени хватило бандитам, чтобы забрать 80 тысяч рублей и уйти. Но здесь они наследили сильно. Потеряли калошу и обойму от «ТТ».
А дальше опять кровь. При налете на пивную убиты двое посетителей. Через несколько дней в продовольственном магазине номер 13 ранены кассирша и продавщица, убит участковый 111-го отделения младший лейтенант Грошов. За два года банда совершила 15 вооруженных налетов, убила 8 человек, из них трех работников милиции, захватила в кассах и магазинах 292 500 рублей наличными.
Может быть, и погуляли бы налетчики еще немного, если бы не агент с псевдонимом Мишин.
В 1958 году Игорь Скорин, рассказывая мне о банде Митина, пообещал, что когда-нибудь поведает, как все было на самом деле.
Прошло почти двадцать лет.
Однажды мне позвонил Скорин:
– Ты еще интересуешься бандой Митина?
– Конечно, я даже помню твое обещание.
– Молодец, память отличная! Тебе – боевое задание. Я куплю выпивку, а ты организуй какую-нибудь мужскую закуску. Колбаски хорошей, мясных консервов несколько банок.
– Зачем?
– Поедем к человеку, который разработал красногорскую банду.
– Далеко?
– В Калининскую область.
Мы выехали рано, на стареньком «запорожце» Скорина, и добрались до места к обеду.
Скорин проехал мимо деревни и направил машину к реке.
У самой воды стоял покосившийся домик.
– Ну вот и приехали. – Скорин остановил машину.
К нам подошел среднего роста, крепкий пожилой человек.
– Здорово, гости дорогие. Приехали к самой ухе.
– Привет, Михалыч.
Мы ели уху, пили тепловатую водку и говорили о погоде, клеве, здоровье.
Наконец Скорин сказал:
– Ты, Михалыч, помнишь, о чем мы с тобой говорили?
– А то.
– Вот и расскажи все как было.
– Как было… – Михалыч закурил. На кистях рук у него были пятна, похожие на ожоги. Так раньше сводили татуировки. – Ну что ж, расскажу.
Он снял рубаху, и я увидел синь татуировок, которыми украшали себя солидные воры.
– Так уж случилось, – начал он, – что доматывал я свой последний срок в лагере под Петрозаводском. В блатном мире человек я был известный, имел кликуху и авторитет.
Было мне уже за сороковник, и начала меня тоска грызть. Надоели крытки, этапы, лагеря и шизо. Надоесть-то надоели, а что делать? Профессия у меня одна – воровская. Был я классным домушником.
Дома меня мать ждала, жили мы под Москвой, и сеструха Надя.
Как только откинулся от хозяина, в сентябре, сразу к сеструхе поехал, а ее нет. Тяжело ранили ее блатари у пивной, она через месяц в больнице умерла. И взяла тогда меня злость на них. Решил, пусть меня ссученным считают, но я их все равно урою.
Дней десять покрутился по хавирам и малинам. В пивных потерся и на рынках кое-что узнал. А после поехал я в Дурасовский переулок, где областная ментовка находилась.
Прихожу, показываю старшине при входе справку об освобождении и говорю:
– Мне Скорин нужен.
Старшина с понятием оказался, дежурного вызвал, а тот Скорину позвонил.
Ты спросишь, почему я к Дмитричу пошел. Все просто. Он меня последний раз сажал.
Пришел я к нему в кабинет, рассказал все и говорю:
– Хочу этих мокрушников найти и сдать. Только без ваших ментовских припарок. Подписывать ничего не буду.
А Скорин мне в ответ:
– Ты, Михалыч, мужик взрослый, а ума у тебя нет. Как я могу тебя на такое дело послать, если мы с тобой наши отношения не оформим? Я же должен тебе задания давать, секретные разговоры проводить, правовую защиту оказывать.
Я подумал и сказал ему:
– Крести.
Так появился агент Мишин. Был он человеком опытным и ушлым, поэтому не рассказал своему «крестному отцу», что сидел в лагере с налетчиком по кличке Армян. Жили они в зоне в полном доверии. Когда Мишин освобождался, кореш дал ему адресок пивной, где он найдет человека по кличке Рыжий, который может взять его на хорошее дело, в налеты на магазины и сберкассы.
Пивную у железнодорожной станции в Мытищах Мишин нашел сразу. Место было культурное. Стояли столики, на них пепельницы, прямо как в ресторане.
Взял сотку с припуском, то есть с кружкой пива, пару бутербродов с красной икрой, сел в угол.
Осмотрелся. Народу, как ни странно по вечернему времени, было немного. Но человека, похожего по описанию на Николу Рыжего, он не заметил. Не хотелось просто так возвращаться домой.
За соседним столиком гуляла компания молодой шпаны. Говорили по фене, стараясь показать всем, что они – солидные блатняги.
Мишин позвал одного из них.
Тот подошел к столу.
– Ну, чего тебе?
– Ты, сявка, со мной по закону вообще разговаривать не можешь. Но я тебе дело поручить хочу.
Пацан с уважением взглянул на татуировки на руках, на золотые фиксы.
– Что надо?
– Рыжего знаешь?
– Конечно.
– Где он?
– Позвать?
– Зови.
Рыжий появился через полчаса. Подошел, сел за стол.
– Ты кто такой?
Мишин назвал свою кличку.
– Слышал о таком?
– Говорили люди. Чего надо?
– От Армяна привет и ксивенка.
Мишин достал из кармана листок бумаги. Рыжий прочел, засмеялся радостно:
– Так что мы здесь сидим? Пошли ко мне.
Напились они в этот вечер сильно. На следующий день Мишин встретился со Скориным.
– Не нажимай, – сказал Скорин, – пей, гуляй, входи в доверие. Когда увидишь, что он тебе полностью верит, попроси достать на пару дней пистолет.
Уже зимой Мишин и Рыжий гуляли в ресторане «Звездочка» на Преображенке.
Там Мишин и завел разговор об оружии. Рыжий сказал:
– Достану, но нужен кусок (тысяча рублей).
На следующий день он передал Мишину пистолет.
Оружие отстреляли. Экспертиза показала, что из него был убит капитан Кочкин.
Через два дня Мишин вернул пистолет.
– Ну, как дела? – спросил Рыжий.
– Не очень. Наводка была туфтовой, поэтому взял мало. Нужно к солидному делу прибиваться.
– Понимаешь, – Рыжий внимательно посмотрел на Мишина, – я о тебе с солидными ребятами говорил. Они у меня стволы прячут. Ну, конечно, с каждого дела мне небольшую долю отстегивают. А мне много и не надо, было бы на что погулять. Они хотят числа пятнадцатого февраля взять две сберкассы – в Пушкине и у стадиона «Динамо» в Москве. Завтра за стволами приедут, я о тебе снова поговорю.
Мишин позвонил Скорину.
А дальше все было как обычно. Наружка привела человека, взявшего оружие, в Красногорск, а через день были установлены все участники банды.
Брать банду было поручено двум группам.
Одну возглавлял Сергей Дерковский из МУРа, вторую – Скорин. В коридоре управления они потянули спички. Тот, кто вытащит короткую, берет Митина. Повезло Дерковскому.
Всех взяли ночью. Без стрельбы и осложнений. Действительно, агентуре трудно было выйти на этих людей. Они вели жизнь вполне законопослушных молодых людей. Главарь банды Митин работал мастером на заводе, его подручный Лукин – студент авиационного института, остальные члены банды ударно трудились, исправно посещали комсомольские собрания.
Судьба Мишина сложилась вполне удачно. Он поступил на завод, стал высококвалифицированным слесарем. Когда умерла мать, продал дом и уехал в Калининскую область.
Очень долго я не мог понять, почему старые сыщики называли банду Митина последней.
После знаменитой амнистии летом 1953 года, которую почему-то называют бериевской, хотя инициатором ее был Маленков, банд в стране появилось немерено.
На этот вопрос мне так никто и не ответил. Видимо, опера имели в виду, что это была последняя банда времен культа личности. Менее чем через месяц после ее ликвидации умер Сталин.
Последняя банда… Достаточно смешное определение в нашей действительности. В 1934 году на прилавках магазинов появилась книга «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина». В этом любопытном сочинении приводится выступление начальника лагерей ОГПУ М. Д. Бермана на первом слете ударников стройки.
Он много говорил о том, что именно труд на этом строительстве перековал бывших бандитов, воров, проституток и вредителей. Пройдет время – и труд в лагерях ОГПУ превратит всех преступников в строителей социализма. И через несколько лет с преступностью в нашей стране будет покончено.
Завершил он выступление словами:
– Наш паровоз, вперед лети!..
Вот он и летит… Только куда?
Уж рельсы кончились, а станции все нет.
«Таганка, все ночи, полные огня…»Тюрьма эта была элитная. В ней сидели только «социально близкие». По сто шестнадцатой пополам – так у блатарей называлась 58-я статья – сюда не отправляли.
Конечно, может показаться странным, но Таганка являлась нашим криминальным символом тех лет.
Ее разрушили, а память о ней живет в неведомо кем сочиненной песне.
Включаю телевизор. На экране кандидат в президенты, сын юриста, голосом, «лишенным приятности», выводит грустную песню старых московских урок: «Таганка…»
Включаю радио, на волнах неведомой станции неплохой певец с надрывом сообщает озверевшим от жары соотечественникам:
Быть может, старая тюрьма Таганская
Меня, мальчишечку, по новой ждет…
Наверняка в мире нет больше такой страны, как наша. Страны, где уголовная феня так органично вошла в речевой строй современного языка.
Нигде с таким упоением не поют блатных песен. И не только пацаны под гитару в подъезде, но и потраченные жизнью интеллигенты на своих застольях.
И везде – «Таганка».
Думаю, что ворам в законе на своем очередном сходняке надо сброситься и восстановить тюрьму как памятник воровского эпоса.
А что? Сейчас многое восстанавливают, что разрушали раньше.
А здесь – символ блатной идеологии. Он вполне может стать основой бандитской национальной идеи.
Потому что ни в одной стране готовность попасть на зону не жила в каждом гражданине независимо от положения в обществе, как у нас.
А песни и язык тюремного мира были своеобразной профилактической прививкой.
В 1934 году на прилавках магазинов появился коллективный труд тридцати шести писателей во главе с Максимом Горьким: «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина».
Из аннотации к книге следует, что на ее страницах читатели увидят «типы руководителей стройки, чекистов, инженеров, рабочих, а также бывших контрреволюционеров, вредителей, кулаков, воров, проституток, спекулянтов, перевоспитанных трудом, получивших производственную квалификацию и вернувшихся к честной трудовой жизни».
Надо сказать, что книга эта была написана по личному распоряжению председателя ОГПУ Генриха Ягоды.
Работали над ней лучшие перья советской литературы: Борис Агапов, Сергей Буданцев, Евгений Габрилович, Михаил Зощенко, Вера Инбер, Валентин Катаев, Алексей Толстой, Виктор Шкловский, Бруно Ясенский.
Поэтому и коллективный сей труд получился ярким и убедительным.
ОГПУ ставило перед писателями главную задачу – читатель должен понять, что труд в ГУЛАГе не уничтожает, а перерождает преступника.
Точку в этой идеологической кампании поставил сам Сталин, объявив, что в СССР навсегда покончено с преступностью.
Это заявление вождя должно было успокоить инженера, вернувшегося с работы в обворованную квартиру, или бухгалтера, раздетого уркаганами в темной подворотне.
С той поры ни в кино, ни в книгах, ни в газетах не появлялись уголовные сюжеты. Не существовало у нас преступников, и все дела.
Дом наш, единственный кирпичный, пятиэтажный, стоял в плотном кольце одноэтажных и двухэтажных домишек Кондратьевских и Тишинских переулков. Здесь бушевал Тишинский рынок. Сейчас это маленькая территория, огороженная забором. А тогда человеческое море захлестывало все близлежащие улицы и выплескивалось к Белорусскому вокзалу.
Это было чудовищное море. В нем перемешивалось горе с алчностью, трусость с храбростью, добро со злом. В те годы Тишинку считали самым криминогенным районом Москвы. Перед ее кровавыми подвигами бледнела слава Марьиной Рощи, Вахрушенки и Даниловской заставы. Господи! Я по сей день помню это пугающее скопище нечисти.
На территории этой была своя иерархия и даже некая форменная одежда.
Ниже всех стояли уголовные солдаты – огольцы. Они ходили в темных кепках-малокозырках, в хромовых сапогах, именуемых прохорями, сбитых в гармошку, под пиджаками обязательная тельняшка, белый шарф на шее и, конечно, золотой зуб-фикса. Они были особо опасны для нас, мальчишек. Могли запросто отобрать продовольственные карточки, если тебя родители посылали в магазин, снять шапку, изъять билеты в кино.
Они шныряли по рынку, выполняя указания солидняка – местного ворья. Сегодня, когда я вижу новых волонтеров уголовного мира, в кожаных куртках и плотных брюках с напуском, я обязательно вспоминаю огольцов с Тишинки.
В Москве гремели первые салюты, а в нашем доме грабили квартиры, грабили и соседние магазины, и склады.
Нет, это делали не мальчики в малокозырочках. Другие, совсем другие люди занимались этими делами. Один из них жил в нашем доме. Здоровый, мордастый, летом он ходил в светлом коверкотовом костюме, с двумя медалями и двумя нашивками за ранение на лацкане.
…Впервые я их увидел летом 1943-го. Троих шикарно, не по военному времени одетых молодых мужчин и двух красивых девушек с ними.
Они шли по двору. На груди мужчин серебрились медали, а у одного был даже орден Красной Звезды. Зимой они ходили в фетровых бурках и кожаных пальто.
По сей день у меня вызывают смех наши фильмы с грязными, плохо одетыми бандитами. Не знаю, как у других, но наш Мишка Монахов был законодателем мод в районе. Мы, пацаны, обожали его, он щедро угощал нас папиросами и шоколадом. А кроме того, огольцы с Тишинки боялись трогать соседей Монаха. Он держал за нас мазу. Так это называлось раньше. А однажды утром я увидел, как двое здоровых оперов волокли его в машину. Серый пиджак был разорван, синевой наливалась правая половина лица. Когда его вталкивали в эмку, он подмигнул мне разбитым глазом.
Видимо, детство мое, прошедшее в самом сердце человеческой скверны, страх перед огольцами заставили меня пойти в спортивный зал, чтобы научиться драться, и каленым железом выжгли из моей души «блатную романтику».
В Москве была своя градация ценностей. Я имею в виду неофициальную, не навязанную нам газетами и радио.
В городе рождались криминальные легенды. Как жаль, что я не знал тогда, что через много лет постараюсь изложить их на бумаге. Я бы собирал эпос, и, уверен, истории эти пришлись бы по душе читателям.
В легендах тех лет жили отважные благородные воры и бесстрашные умные сыщики.
Тогда о МУРе в московском обществе говорили почтительно и таинственно. И хотя о его сотрудниках не писали в газетах и не снимали фильмов, в столичных гостиных рассказывали просто фантастические истории. Кое-кого знали в лицо, как эстрадных артистов: иметь с ними короткие, дружеские отношения считалось так же престижно, как с популярными тенорами.
Звезды кино и театра. Звезды-летчики. Звезды – писатели и поэты. Звезды-сыщики. В 1930-х годах: Николай Осипов, Георгий Тыльнер, Леонид Вуль, Валерий Кондиано. Эти люди раскрыли преступления, вошедшие в историю криминалистики: кражу редкой коллекции монет у одного из красных наркомов, описанную Львом Шейниным в очерке «Динары с дырками», кражу знаменитого золотого брегета у Эдуарда Эррио, нашумевшее ограбление мехового магазина в Столешниковом.
В 1950-х люди знали Игоря Скорина, Владимира Корнеева, Илью Ляндреса и, конечно, Володю Чванова.
О Володе можно рассказывать бесконечно, мой покойный друг Игорь Скорин называл его невезучим, потому что ему доставались самые неприятные дела. Сложность их заключалась в том, что потерпевшими были знаменитые артисты тех лет: Гельцер, Мессерер, Яблочкина, Артур Эйзен.
В 1958 году мы с Чвановым сидели в его кабинете в МУРе, и он рассказывал крайне занимательную историю одной громкой квартирной кражи.
Я отлично знал, что родной «Московский комсомолец», в котором я тогда работал, никогда не напечатает таких историй, но собирал их, как скряга копит деньги.
Был конец мая, в окно кабинета вползала вечерняя свежесть, вытягивая табачный перегар, и доносилась веселая музыка из сада «Эрмитаж».
Так уж случилось, самое модное место Москвы тех лет обреталось аккурат напротив самого МУРа. Это, кстати, порождало массу шуток и анекдотов у гулявших здесь московских деловых.
– Пошли, – сказал Чванов.
– Куда? – поинтересовался я.
– В люди, в народ, в сад «Эрмитаж» пиво пить и есть котлеты по-киевски.
И мы ринулись в пучину чувственных удовольствий. Хорош был парк в тот влажный вечер. На открытой эстраде играл уже реабилитированный джаз, у входа в летний театр толкался народ – там выступала Гелена Великанова, сидели на белоснежных лавочках солидные, хорошо одетые пожилые люди, почтительно здоровались с Чвановым.
– Весь цвет деловой Москвы, – улыбнувшись, сказал мне Володя.
Ресторан был забит. Но моего спутника узнали, немедленно нашли столик, стремительно обслужили. Внезапно подошел сам метр с подносом, на котором стояли фрукты, коньяк «Двин», шампанское.
– Вам прислали, с уважением, Владимир Федорович.
– Кто? – деловито спросил Чванов.
– Вон с того столика.
Чванов посмотрел. Из-за стола поднялся роскошно одетый, солидный человек. Он прижал руку к сердцу и поклонился.
– Отнесите ему все обратно, скажите, что мы на работе и пить не можем.
– Кто это? – спросил я.
– Самый зловредный вор-домушник. Помнишь дело Гельцер?
Как не помнить! Это была одна из самых интересных квартирных краж того времени, раскрытая сотрудниками МУРа.
Ах, ресторан ВТО! Замечательное место на улице Горького. Закрытый клуб, где собирались артисты, режиссеры, драматурги и театральные деятели. В те дни завсегдатаем его был высокий, интересный, прекрасно одетый человек. Некто Калашников Алексей Федорович. На лацкане дорогого костюма носил мхатовскую «чайку» и считался известным театральным деятелем. Его знали и все постоянные посетители. Уважали за широту и умение вести себя. А он невзначай заводил разговор о крупных артистах, интересовался, как они живут и сколько зарабатывают. Актеры – народ беспечный и открытый. Много интересного узнал от них Алексей Федорович. Особенно о мехах и бриллиантах театральных звезд.
Квартиру знаменитой балерины Екатерины Гельцер в Брюсовском переулке взяли профессионально. Дверь открыли подбором ключа, украли только уникальные бриллианты, две дорогие шубы и палантин из чернобурых лис.
Дело взяли на контроль в горкоме партии. Ежедневно в МУРе накалялась «вертушка» комиссара Парфентьева. Он старался реже бывать в своем кабинете.
Были разосланы ориентировки во все комиссионные и скупки драгоценностей, сориентированы ломбарды. Оперативники ежедневно трясли спекулянтов из Столешникова, с Трубной, Сретенки. И вдруг один из агентов сообщил, что скорняк Буров, живущий в Столешниковом, приобрел похожие по описанию шубы.
Когда Чванов приехал к Бурову, тот запираться не стал. Да, купил шубы у директора комиссионки на Сретенке.
Когда директора «выдернули» в МУР, шубы уже опознала Гельцер. Директор покаялся. Купил, чтобы заработать немного, а принес ему шубы человек солидный, уважаемый, крупный деятель театральный, по имени Алексей Федорович, с которым он познакомился в ресторане ВТО.
Тот сказал, что вещи его, а тут деньги понадобились.
– Где он живет? – спросил Чванов.
– Не знаю, но его любовница работает администратором в кинотеатре «Экран жизни» на Садовом.
За администратором установили наблюдение, а через два дня появился и сам театральный деятель: был он одет в ратиновое, модное тогда пальто с шалевым воротником из дорогого меха, в шапке-пирожке. Шел степенно, как и полагается деятелю искусства.
Его взяли в вестибюле кинотеатра, прихватили и администратора, и повезли на Соломенную Сторожку, где проживал у любовницы театральный деятель.
Там нашли палантин и драгоценности.
Работник искусства оказался крупным вором-домушником из Ленинграда. Для закрепления показаний его повезли на квартиру к Гельцер.
