Текст книги "Тени кафе «Домино»"

Автор книги: Эдуард Хруцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Меня в уголовке сыщиком оставили. Поработал немного. А потом я с Ерофеем, помните его?

– Буфетчик из кафе Филиппова?

– Он самый, я с ним об заклад побился, что найду украденную серебряную посуду, которую из кофейни умыкнули. Я портсигар свой серебряный на кон поставил, он часы, тоже из серебра, с цепочкой. Посуду эту я нашел. Вернул в кофейню. Ерофей мне часы и отдал, ну и, конечно, налил мне и помощнику моему из революционных матросов. Так тот коньяк выпил и доложил комиссару Либерману, что я взятку взял. Часы у меня изъяли, а меня из сыска вон, как мздоимца.

– И никто не заступился? – спросил Леонидов.

– Жора Тыльнер, да что он мог против Либермана, кстати, часики-то мои он по сей день носит.

– А как же дальше?

– Да вот так, старшего моего в Галиции пуля нашла, жена в девятнадцатом Богу душу отдала, младшенького краскома под Царицыном казачья шашка достала, так что я один, как перст.

Андрианов перекрестился.

– Давай помянем, – Шарапов разлил водку.

Молча выпили не чекаясь.

– Так как же Вы сейчас, Орест Петрович?

– Служу конторщиком в Жилтовариществе, жалование какое-никакое, паек. Да вот талант у меня проявился, каллиграфический почерк. Ко мне люди идут. Кому жалобу, кому прошение написать. А они мне или деньги, или продукты.

Шарапов откупорил вторую бутылку.

– Он, Алексеич, у меня делопроизводство ведет, так что с голодухи не помрет. Ты, Орест Петрович, давай по делу.

Налили и выпили по новой.

Андрианов закурил и начал:

– Видите ли, у меня был секретный сотрудник. Очень хороший, ему за знаменитое дело с морозовскими бриллиантами сам Белецкий, товарищ министра внутренних дел, золотые часы пожаловал. Имя я его называть не буду, а псевдоним его был «Барин». Вращался он в кругах самых разных, от московского и питерского дна до светских домов. Как он туда попадал, только ему да Господу Богу известно. Играл удачно, на бильярде королем слыл, на бегах рисковал по мелочи, но успешно. На Бирже по мелочи поигрывал, с этого и жил, ну и, конечно, у нас на помесячном жаловании состоял.

– А он жив? – спросил Леонидов.

– Да что с ним будет, такой как он, при любой власти свой бутерброд с маслом иметь будет. Так в восемнадцатом году он мне сообщил, что некая организация аристократов создала Союз спасения императора Николая Александровича и начала собирать фамильные драгоценности для проведения акции по освобождению царя. За се ценности отвечала княжна Ольга, племянница великого князя Сергея. Ценности переправили в Москву. Царь тогда был в Тобольске, какой у них план был – не знал «Барин», но ценности пропали. До «Барина» дошел слушок, что о деле этом знал Иван Федорович Манасевич-Мануйлов…

– Погодите, погодите, Орест Петрович, – удивился Леонидов, – его же в том же году расстреляли, когда он пытался бежать в Финляндию.

– Вы же прекрасно понимаете, Олег Алексеевич, что Манасевич Мануйлов был не только журналист, но и чиновник политической полиции, друг Распутина и на жаловании у Дмитрия Львовича Рубиншейна. Он ему и сообщил о Союзе и ценностях. И как стало известно «Барину», Рубинштейн из Финляндии прислал людей, те тайник Союза грохнули, а ценности перепрятали.

– А может, вывезли?

– Нет. Спрятаны они здесь, иначе зачем же княжна Ольга с людишками из Европы сюда прикатила. Позор на ней, не уберегла общее добро, вот и хочет отмыться перед высшим светом. Я как Вашу статью прочитал, понял – она это.

– А чего же гадать, – вмешался в разговор Шарапов, – вот альбом, здесь все Романовы и их родня. Давайте посмотрим.

Леонидов схватил альбом, начал листать.

С фотографии глядела на него женщина из кафе «Домино».

– Орест Петрович, Вы мне можете устроить встречу с «Барином»?

– Не обижайтесь, Олег Алексеевич, я хоть и бывший сыщик, но… Не могу я сдать секретного сотрудника. Тем более, я его дело из сыска забрал, когда меня поперли. Встретиться с ним могу и расспросить, что Вас интересует, Вы мне вопросики на бумажке набросайте.

Лещинский и Мартынов.

Ветер сек лицо снежной крупой, и Лещинский плотнее закутался в шарф и поднял воротник косторового пальто и глубже нахлобучил вытертую кубанку, когда-то серого каракуля.

У лавки с надписью на стеклах «Старые вещи» стоял замерзший мальчишка-папиросник, он так продрог, что уже не кричал, рекламируя товар, а только приплясывал.

– Замерз, бедолага? – спросил Лещинский.

– Купи папирос, богатый барин, – прохрипел мальчишка.

– Дай пяток «Иры». – Лещинский протянул деньги.

Парень открыл латок, достал папиросы.

Пошел к арке.

Они подошли с двух сторон.

Один в черной коже, дугой в штатском.

– Лещинский Александр Германович, ЧК. Вы арестованы.

На письменном столе лежали ключи от квартиры, кожаный портсигар с монограммой «АЛ», коробка спичек в серебряном футляре, удостоверение личности, деньги и темно-вишневый сафьяновый бумажник в выдавленным памятником Петра и тремя золотыми уголками.

Мартынов взял бумажник.

– Красивая вещь. Знаете, я паренек с окраины.

Лещинский скептически улыбнулся.

– Так вот, – продолжал Мартынов, – у нас много голубятен было. Я тоже гонял, любил это занятие.

– Больше, чем нынешнюю службу? – ехидно поинтересовался Лещинский.

– А знаете, больше, Александр Германович, больше. Так вот. Был у меня турманок, хороший, его многие угнать хотели, и угоняли, но он всегда ко мне возвращался…

– Зачем Вы мне это рассказываете?

– А затем, гражданин Лещинский, что Ваш бумажник сродни моему турману.

– Поясните Вашу странную аллегорию.

– Очень просто. Ваш лопатник, как говорят бандиты, к Вам тоже возвращается.

Мартынов положил на стол заполненный протокол.

– Это Ваша подпись?

– Да.

– Инспектору Уголовного розыска Тыльнеру Вы показали, что на квартире Громовых бандиты забрали Ваш бумажник, и подробно описали его. Так?

Лещинский молчал.

– А вот показания гражданки Ерохиной, где она сообщает, что видела, как у Вас изъяли бумажник, а потом обратила внимание, что в кафе «Домино» Вы достали точно такой же бумажник и рассчитывались за стол. Было такое?

Лещинский молчал, глядя поверх головы Мартынова, щека его дергалась нервным тиком.

– Да успокойтесь Вы, закурите.

Мартынов подвинул Лещинскому его портсигар.

Арестованный дрожащими руками достал папиросу и никак не мог зажечь спичку.

– Эх, – Мартынов встал, крутанул колесико зажигалки, сделанной из винтовочной гильзы, – эко скрутило-то Вас, Александр Германович, нервишки ни к черту, с таким здоровьем в наводчики не идут.

– Что со мной будет? – срывающимся голосом спросил Лещинский.

– Скажу честно. Дела Ваши не в шоколаде, а наоборот, в дерьме. У Вас два пути за дверями моего кабинета. Лет десять лагеря, но думаю, трибунал, как идейно-чуждому, отправит Вас в лагерь.

– А второй, – Лещинский глубока затянулся.

– А второй – жизнь, свобода и интересная работа.

Мартынов встал, подошел к сейфу, вынул листок бумаги, положил его перед Лещинским.

– Подпишите – будете жить, и неплохо.

Лещинский прочитал.

– Я должен стать провокатором.

– Господь с Вами. Провокаторы в Охранке работали, а Вы будете секретным сотрудником ВЧК.

– Я могу подумать?

– Три минуты. Ваша банда по Москве рыщет.

– Я подпишу.

– Мудрое решение, – Мартынов поднял трубку телефона, – Катя, принеси нам чайку послаще, да бутербродов побольше.

Он положил трубку, улыбнулся.

– Ну а теперь начнем разговор, благословясь.

Зачатьевский монастырь.

Бойцы Летучего отряда Московского уголовного розыска окружили Зачатьевский монастырь.

Командир отряда подошел к Тыльнеру:

– Все, товарищ Тыльнер, запечатали, лихо не проскочит, можете начинать.

– А ты зачем пулеметы приволок?

– Для перепугу, – засмеялся начальник отряда.

– Жаль, что у тебя гаубицы нет.

– Жаль, – серьезно ответил начальник, – с ней большой шорох можно было навести.

– Пошли, – повернулся Тыльнер к оперативникам, – наш выход, товарищи.

Шесть сотрудников направились к монастырю.

Вот и маленькая, но массивная дверь, обитая металлическими пластинами.

Тыльнер понял с земли здоровенный камень и начал стучать в дверь.

Никакого эффекта.

– Надо взламывать, – сказал он.

– Гриша, – засмеялся начальник Летучего отряда, – давай я ее гранатой разворочу.

– Говорил я уже, – засмеялся Тыльнер, – гаубицы тебе не хватает.

Оловянников подошел к двери, осмотрел ее внимательно, даже рукой поводил.

– Не нужно гранаты, я у твоего шофера цепь видел.

– Ну и что? – удивился начальник Летучего отряда.

– А мы цепь оденем на эту скобу и на крюк грузовика и выдернем дверь.

– Гений, Оловянников, стратегический ум, – хлопнул его по плечу начальник отряда.

– Просто я, граждане оперативники, мастеровой человек.

Пыхтя, подъехал грузовик.

Оловянников начал прилаживать цепь.

И вдруг дверь распахнулась.

На пороке стоял старичок в монашеской скуфейке на голове, в кортком армяке и обрезанных валенках.

Он с укором смотрел на направленные на него пистолетные стволы.

– Вы кто будете-то, добрые люди, – заикаясь спросил он.

– Милиция, – ответил Тыльнер.

– Это по-старому…

– По-старому полиция, дед, – ответил начальник отряда, – а ты кто будешь?

– Я сторож здешний.

– Почему так долго не открывал, оглох?

– Так пока дошел, ноги-то не те.

Тыльнер опустил наган и шагнул к двери.

– Кто сейчас живет здесь?

– Только я с котом. Жили здесь артисты. Женщина красивая и четверо молодых мужчин, но съехали.

– Давно?

– Вчерась.

– А куда уехали, Вы нам не подскажите? – Тыльнер изобразил самую очаровательную улыбку.

– Так домой в Саратов. У них артиста одного ограбили и ранили.

Тыльнер достал из кармана бумагу.

– Вот, доблестный страж, ордер на обыск. Читай.

– Да малограмотный я. Чего читать-то. Вы с наганами, значит, власть. Заходите обыскивайте, а я за свечами пойду, у нас ликтричества нет.

– Оловянников, – скомандовал Тыльнер, – проводи дед.

Повернулся к оперативниками:

– Все фонари керосиновые забирайте из машины, там тьма египетская.

– Гриша, – командир отряда положил руку на плечо Тыльнеру, – у меня переносной прожектор есть, работает от двух аккумуляторов от грузовиков «Руссо-Балт». Сооружение тяжелое, никому не даю, но тебе пожалуйста. Таскать его будут четыре бойца, они с ним постоянно работают.

– Век не забуду, – обрадовался Тыльнер, – Ермаков, бери нашу машину и гони в местный милицейский участок, привези надзирателя, который за монастырь в ответе.

Гостиница «Метрополь».

В ресторане «Метрополь» за столиком рядом с фонтаном сидели Елена Иратова, Юрий Саблин и Яков Блюмкин.

– Подумать надо, еще три года назад здесь заседал Совнарком. Люстры были в чехлах, бархат с диванов срезан, в фонтане кучи окурков, а сейчас ресторан европейского класса.

Саблин взял судак с соусом, осмотрел внимательно.

– Это же серебро, Яша.

– Конечно, вон видишь мэтр у эстрады стоит?

– Вижу.

– Великий человек Павел Петрович Самохин. Он всю эту красоту сберег, ну а бархат достали. Ты на витражи посмотри… Лучший ресторан Москвы.

Подошел официант, разлил по рюмкам водку мужчинам, вино даме.

Второй ловко расставил закуски.

Поклонились и исчезли.

– Старая школа, – восхитился Саблин, – мы с отцом в былые времена заходили сюда частенько. Слава Богу, жизнь налаживается.

Степенно подошел Павел Петрович.

Левую руку он держал за спиной.

Поклонился Саблину.

На нем китель с разворотами и двумя орденами сидел как влитой, улыбнулся, как старому другу, Блюмкину.

– Позвольте, дорогие, – здесь Павел Петрович запнулся, потом выдавил, – товарищи от всего нашего заведения преподнести цветы любимой актрисе Елене Сергеевне Истратовой.

Мэтр из-за спины, словно фокусник, извлек букет роз.

– Спасибо, – Лена одарила мэтра самой обольстительной улыбкой.

Павел Петрович еще раз поклонился.

– Приятного аппетита.

Тут же появился официант с вазой.

– Позвольте-с, цветы-с влагу-с любят.

– Вы видите, милая Лена, как Вас любят в Москве? – спросил Блюмкин.

– Неожиданно, – Лена развела руками.

– Но заслуженно, – Саблин понял бокал, – за Вас, за Ваш талант…

– И красоту, – добавил Блюмкин.

Выпили.

– Я слышал, – Блюмкин повернулся к Саблину, – у тебя намечается новоселье.

– ЧК знает все, – засмеялся Саблин, – получил ордер на квартиру на Молчановке, ну знаешь, дом со львами у дверей.

– Как же не знать.

– Одрер на мебель. В этой квартире когда-то жил писатель граф Толстой, у него была прекрасная мебель из карельской березы, в трех комнатах она осталась, ее приводят в порядок реставраторы. Там до меня жил революционный матрос, потом какой-то бандит…

– Я знаю, – перебил его Блюмкин, – его Жора Тыльнер брал, там перестрелка была.

– Вот-вот, – продолжал Саблин, – мои специалисты восстанавливают все, как было.

– А сколько всего комнат? – поинтересовалась Лена.

– Пять. И комната для прислуги рядом с кухней.

– Куда тебе столько? – удивился Блюмкин, – совсем обуржуазился?

– Гостиная, столовая, библиотека, мой кабинет, будуар жены.

– Так ты же холост.

– Пока, – Саблин улыбнулся Лене, протянул к ней свой бокал и они чокнулись.

Зачатьевский монастырь.

В келье на стенах колыхались тени в свете свечей.

Перед Тыльнером стоял участковый надзиратель в старой милицейской поношенной шинели.

Кубанку он держал в руках, вытирая ею пот со лба.

– Ну проверили Вы, Конев, у них документы, а дальше что?

– Так все бумаги были в порядке, товарищ субинспектор. Печати, подписи Саратовского исполкома, паспорта, вызов из Москвы, подписанный наркомом Луночарским, ордер временного заселения в монастырской гостинице, печать Моссовета.

Надзиратель снова проехал по лбу кубанкой.

– Да положите Вы шапку и садитесь, – сказал Тыльнер, – разве Вы не получали ориентировку Угрозыска о банде французов?

– Мне ее никто не показывал, и здесь я бывал дважды, со сторожем Самсоном разговаривал. Он говорил, что артисты живут тихо, подкидывают ему продукты из пайков. Продукты проверил, такие пайки выдают в профсоюзе РАБИС.

– Хорошо, Конев, идите в соседнюю комнату и напишите рапорт на мое имя.

Надзиратель ушел, а Тыльнер начал рассматривать мелочи, которые удалось собрать при обыске.

На столе лежали четыре жемчужины, пустой флакон от французских духов «Лоричан», окровавленные бинты, пустая обойма от маузера.

– Нашли, – в комнату-келью вошел Оловянников.

Он расстелил на полу рогожу.

– Заносите.

Оперативники начали складывать на нее пальто, подушки, пустые бумажники, брюки.

Тыльнер посвятил фонарем.

– Смотри-ка, Спирькины вещи, а шубы женские, по описанию те, что у Громовых похищены, похожи. Давайте…

Он не успел договорить, в коридоре раздался шума, вспыхнули фонари.

Тыльнер успел выхватить наган.

– Стоять! Руки вверх! Бросай оружие! ЧК!

– Вот тебе и на! – ахнул один из чекистов. – Товарищ Тыльнер.

– Именно, коллеги, Уголовный розыск, проводит обыск в этом помещении.

Вошел Мартынов.

– Не дела, Жора, от товарищей по оружию скрывать бандитское гнездо.

– Федор Яковлевич, я как только адрес узнал, немедленно Вам позвонил, Вас не было, я дал телефонограмму.

– Кто ее принял?

– Сейчас, – Тыльнер достал из кармана пиджака записную книжку, полистал страницы. – Коношин, он принял.

– Но у нас нет такого сотрудника. Ты ничего не перепутал?

– У нас все в журнале записано.

– Разберемся, – задумчиво сказал Мартынов. – Ну что нарыли?

– Вот, все носильные вещи с грабежей.

– Все цело?

– Да.

– Значит, или у них не было перекупщиков, или они грабили, чтобы мы поверили в новую банду.

– А деньги в поезде, а ценности с квартиры Громова.

– Ценности уходят сразу, а деньги есть деньги, они пока следов не оставляют. Забирай вещи, это твоя епархия, вызывай потерпевших. Больше ничего, кроме жемчужин, флакона и бинтов?

– Сторож сказал, что к раненому приезжал врач. Низкого роста, лицо бритое, пенсне, дорогая шуба, он его и забрал.

– Вот это уже кое-что. Работай, Гриша, а мы на Лубянку.

Редакция «Рабочей газеты».

У машбюро в редакции «Рабочей газеты» толпились сотрудники. Они вырывали друг у друга отпечатанные страницы.

Леонидов выглянул из своей комнаты, увидел людей у машбюро и довольно улыбнулся.

Редактор вычитывал полосу. В кабинете было нестерпимо жарко.

– Ну давай, Олег, давай, вся редакция гудит.

Главный взял текст, вслух прочитал заголовок: «Бриллианты для княжны». Любопытно.

Он начал читать. Читал он профессионально быстро.

Положил материал на стол.

– Здесь все верно?

– Да, – Леонидов закурил.

– Поздравляю. Это бомба.

Редактор взял лист бумаги, написал, протянул Леонидову:

– Получи повышенный гонорар, в бухгалтерии деньги есть, а моя премия иная.

Редактор встал, подошел к сейфу:

– Ордера получили. Что возьмешь?

– А чем порадуете?

– Ордер на галоши, на отрез шинельного сукна и на сапоги.

– Давайте сапоги, они лишними не бывают.

Редактор протянул Леонидову синюю бумажку.

– Владей. Я дам команду, чтобы пересняли из альбома фото княжны и дадим полосу. Дерзай.

Леонидов вышел.

Редактор полистал страницы. Закурил. Поднял трубку телефона.

– Девушка, коммутатор МЧК… МЧК? Соедините меня с товарищем Манцевым… Редактор «Рабочей газеты».

Кафе «Домино»

В кафе «Домино» было непривычно пусто.

Олег оглядел зал, увидел знакомых.

Подошел.

– А где все? Сергей, Таня…

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Они куда-то укатили в спецвагоне с железнодорожным начальником любителем поэзии.

– Это здорово. Гриша Орловский не появлялся?

– Да вон он в углу за сценой сидит.

Художник-ювелир Гриша Орловский сидел один и грустно выпивал.

– Здравствуй, Олежек. Садись, у меня есть виски…

– Что?

– Виски. Одни клиент натурой рассчитался. Десять бутылок не пожалел.

Орловский достал из сумки, стоящей у стула, большую плоскую бутылку, налил Олегу.

– Бутылку прячу от стрелков, а то налетят, ничего своим не достанется.

Они выпили.

– Гриша, у меня к тебе дело.

– На сорок тысяч, – улыбнулся Гриша.

– Вроде того, мне нужна серебряная роза.

– Серебряная роза. Но у меня ее нет.

– А сделать можешь?

– Естественно, но нет серебра.

Олег достал из кармана портсигар, положил на стол.

– Ничего себе, – Гриша взвесил портсигар на ладони. – Вещь то какая красивая. Не жалко?

– Нет.

– Сделаю. Когда надо?

– Через четыре дня у Лены премьера.

– Здорово придумал. Сделаю. Послезавтра приезжай ком не, часика в три. Помнишь еще, где моя мастерская?

– Помню. Сколько я тебе буду должен?

– Ты что, Олег, это я тебе всю жизнь должен буду. Ты же меня в Кронштадте от расстрела спас. От Саблина и его ребят. Я как его здесь вижу, так ночь не сплю.

– Так не пойдет, Гриша. Труд должен быть оплачен.

– Ладно, если так, достань мне какие-нибудь ботинки. Видишь, у меня подошва проволокой перекручена.

– Нет ничего проще, – Леонидов достал из кармана синюю бумажку, – получи ордер на сапоги.

Квартира Леонидова.

За окном ночь крутила вокруг фонаря снежную крупу.

– Метель за окном, Нюша, – сказал Леонидов, – через десять дней Новый год.

В квартире уютно светила лампа под зеленым абажуром на столе, буржуйка раскалилась докрасна. Олег подошел к письменному столу, посмотрел на портрет Лены.

– Нюша, давай ее снимем, мы с тобой ей в друзья не годимся.

Леонидов потянулся к портрету.

В дверь громко постучали.

Олег взглянул на часы.

Десять минут двенадцатого.

Он открыл ящик письменного стола.

Вынул браунинг.

Передернул затвор, поставил на предохранитель.

Подошел к двери.

– Кто?

– Откройте, ЧК.

Леонидов открыл замок.

Сделал два шага назад.

Выдернул из кармана браунинг.

На пороге стоял Мартынов.

– Василий Николаевич, мы к нему в гости, а он нас со стволом встречает.

В квартиру вошел Манцев.

– За поздний визит простите. Пустите.

– Прошу.

– Мы не с пустыми руками, – Мартынов поставил на стол бутылку коньяка, положил сверток. – Здесь натуральный лимон и ветчина.

– Да, закуска знатная, – засмеялся Леонидов, – вы с работы. Значит голодные.

– Есть малость, – сознался Мартынов.

Леонидов достал из-за окна сковородку со свининой и солдатский котелок с жареной картошкой, поставил на буржуйку и начал сервировать стол.

Манцев сел рядом с Нюшей и почесал ее за ухом. Кошка доверчиво потерлась о его руку.

– Есть такая примета, – сказал Леонидов, – если коша доверяет человеку, значит он добрый.

– К сожалению, обо мне это знает только Ваша кошка, – печально ответил Манцев.

Он встал, прошелся по комнате.

Долго смотрел на потрет Иратовой.

Задержался у фото Леонидова в форме Союза Городов, с Георгиевским крестом на груди.

– Солдатский Георгий. Большая награда. Не боитесь держать это фото на всеобщем обозрении?

– Не боюсь, Василий Николаевич. Мне стыдиться нечего. Я журналист, жизнь свою прожил честно.

– Это мы знаем, Олег Алексеевич, – ответил Манцев.

– Прошу, – Леонидов рукой показал на накрытый стол.

Сели.

Выпили по первой.

– Олег Алексеевич, – Манцев из кармана кителя вынул статью Леонидова, – мы ее прочли. Спасибо Вам. Мы многое поняли об этой группе.

– Банде, – поправил Леонидов.

– Нет, дорогой друг, группе, я бы назвал ее контрреволюционной. Мы просим Вас воздержаться от публикации.

– Олег, – вмешался Мартынов, – мы вышли на них. Твоя статья может испортить все дело. Ты написал классно. И ты напечатаешь ее недели через две, мы посоветовались с руководством, тебе разрешили принять участие в разработке этой группы.

– Не может быть, – ахнул Леонидов.

– Может, – засмеялся Манцев, – нам нужна Ваша статья. Завтра приезжайте к нам, получите мандат и познакомитесь с интереснейшими документами. За это и выпьем.

Они чокнулись.

Премьера.

Сцена была залита светом.

Занавес поднимали.

Актеры выходили на поклон.

– Иратова! Браво! Бис!

Неслось из зала.

Лена одна вышла на поклон.

Двое командиров, затянутых ремнями, принесли и поставили у ее ног две корзины цветов.

Зал неистовствовал.

Леонидов вышел из зала и пошел к выходу за кулисы.

Постоял, переминаясь.

Поднялся по ступенькам.

Навстречу ему по узкому коридору шли Лена с цветами, звенящий шпорами Саблин и Блюмкин в новой форме ОГПУ.

– Я поздравляю тебя, Лена. Ты играла великолепно.

– Спасибо, Олег. Большое спасибо. Я рада, что тебе понравилось. Извини, мы спешим.

Саблин и Лена прошли.

Блюмкин задержался.

– Хорошая пара? – спросил он.

Леонидов молчал.

– А что же без цветов?

Леонидов вынул из кармана серебряную розу.

– Вот это да, – ахнул Блюмкин. – Ты, Олег, не сердись на меня. Ты знаешь, мне известно многое. Она не стоит тебя. Это говорит твой друг Яша Блюмкин. Поверь мне.

Леонидов молчал.

Блюмкин хлопнул его по плечу и пошел догонять красивую пару.

Серебряная роза лежала на ладони Олега, в тусклом свете настенных бра она лучилась голубоватым таинственным цветом.

Лапшин.

Паровой трамвай, сипло крича стареньким свистком, бежал в сторону Петрово-Разумовской сельскохозяйственной академии.

Лапшин сидел у окна, мимо проплывали рощи, засыпанные снегом, одинаковые деревянные домишки и снова рощи.

– Благодать-то какая, – сказал сосед, крепкий старик в романовском полушубке, – от Савеловского вокзала отъехали всего ничего, а будто в другой мир попали.

– Вы, уважаемый, Москву, видать, не жалуете? – усмехнулся Лапшин.

– А за что ее жаловать-то. Бесовский город. Пропала наша Москва, как есть пропала.

Паровозик засвистел, начал притормаживать.

– Третья сторожка, – хриплым, простуженным голосов объявил кондуктор.

Состав заскользил, тормозя.

Лапшин поднялся и пошел к выходу.

Лапшин стоял у деревянного павильончика, глядя вслед знаменитому паровому трамваю.

Потом пошел по протоптанной дорожке.

Вышел к дачному поселку.

Шел мимо когда-то нарядных домиков.

Остановился у высокого забора.

Открыл калитку.

Дом Веденяпина, двухэтажный, с двумя застекленными террасами, был в полном порядке, разительно отличаясь от соседних дач.

Лапшин прошел по расчищенной дорожке.

Поднялся на крыльцо, крутанул ручку звонка.

Дверь открылась сразу.

На пороге женщина в пестром фартуке.

– Вам кого?

– Мне бы Алексея Гавриловича.

– Заходите, хозяин дома. Алексей Гаврилович! К Вам господин!

По лестнице со второго этажа спустился хозяин в пестром бархатном халате.

– Кто же ко мне по утру…

Присмотрелся. – батюшки, кого я вижу. Вот уж гость нежданный. Проходи, раздевайся. Как ты меня нашел?

– Добрые люди подсказали.

– Да, – Веденяпин зло прищурился, – свет не без добрых людей. Проходи, завтракать будем. Груня! Накрой завтрак в столовой.

Сидели за столом, уставленном закусками.

Веденяпин взял бутылку, разлил по рюмкам.

– Я спозаранку не пью, но ради такого гостя. Прошлым летом яблок много уродилось. А Груня у меня мастерица самогонку гнать. Вот и сделали, попробуй, не пожалеешь.

Чокнулись, выпили.

– Ты, Афоня, человек фартовый.

– Как это?

– А просто очень. Я слышал, ты в Екатеринославе мокруху учинил, так ушел. Сабона шлепнули, а ты на то дело идти остерегся. Мельницу твою взяли, а ты опять ушел.

– Конечно, фарт есть. – Лапшин выпил еще рюмку, закусил моченым яблочком. – Но фарт, друг мой Леша, химера. Его организовать надо. У меня свои людишки есть, они вовремя предупреждают.

– В самой ЧКе? – удивился хозяин.

– Там тоже люди имеются, которые сладко пить, да вкусно жрать любят, и с бабенками пошалить.

– Доброе дело. Доброе.

Хозяин выпил, закусил картошкой жареной.

– Говори, с чем пришел? – ты ювелирный на Кузнецком, дом 7, помнишь?

– Пале-Рояль?

– Именно. Так я дело поставил, как его взять.

– А я причем? Я не налетчик.

– Там три сейфа фирмы «Брилль и сыновья», а в них рыжики и розочки.

– Афоня. Нынче дело такое, что без жиганства заработать можно. Я местной власти сунул, они мне заводик – не заводик, фабриченку – не фабриченку, в общем, большие мастерские отдают. Найму людей, буду по металлу работать.

– Да, это дело, – серьезно ответил Лапшин, – хорошо придумал. Пока большевики во второй раз частный капитал не прикрыли, вполне можешь хорошую деньгу сбить. Но ты же медвежатник от бога. А дело минутное. В доме пять я своего человека истопником в котельную устроил. Мы с ним пять ночей стену курочили и ход сделали под хранилище. В новогоднюю ночь, когда все гулять будут, пол вскроем и войдем.

– А снегирь?

– А он один на весь Кузнецкий мост, его добрые люди напоят.

– Значит так, Афоня. Я под делом твоим подписываюсь. Прихожу, вскрываю сейф и ухожу. За это ты мне платишь…

Веденяпин на папиросной пачке написал сумму.

– Половину сейчас, половину как работу сделаю.

Лапшин прочел, головой покачал.

– Не много?

– В самый раз. Я же в долю не иду.

– И то правда. – Лапшин из кармана пиджака вынул пачку денег, похожую на завернутый в газету кирпич, положил на стол.

– Считать будешь?

– Верю.

– Тогда тридцать первого, в полдвенадцатого у дома пять.

– Заметано, – Веденяпин разлил по рюмкам, – за дело пить – примета плохая, давай с наступающим.

– Давай, чтобы он к нам добрее был.

Чокнулись, выпили.

Премьера.

На темной Триумфальной площади, словно сказочный дворец, горел огнем кинотеатр Ханжонкова. Электролампы ярким квадратом освещали афишу с надписью «Последняя встреча» и портреты Елены Иратовой и Владимира Максимова на фоне алого пожара.

Даже знаменитый матовый фонарь у входа восстановлен, и он освещал лица людей, стоящих в очереди к кассе мертвенно-бледным светом.

Подъезжали авто, спешили дорого одетые дамы и их спутники на первый премьерный сеанс.

Леонидов протиснулся сквозь толку, предъявил билет и вошел в фойе.

Первым, кого он увидел, был нарком Луночарский, который, сияя пенсне, шел ему навстречу.

– Здравствуйте, несговорчивый товарищ Леонидов.

– Добрый вечер, Анатолий Васильевич.

– Ваше место в кинокомитете пока свободно, – лукаво улыбнулся Луночарский.

Он повернулся к своей спутнице – красавице актрисе Розонелли:

– Ты подумай, этот человека отказался от руководящего поста в кинематографе.

Актриса ничего не ответила, только ослепительно улыбнулась.

– Это не мое место, Анатолий Васильевич, я журналист, кабинетная работа не для меня.

– Вам виднее. Но я прошу завтра навестить меня, я недавно перечитал Ваши очерки о Кронштадте. Нам очень нужен патриотический сценарий. Так я жду Вас завтра в два.

Луночарский со спутницей, не дожидаясь ответа Леонидова, повернулся и зашагал ко входу в зал.

И тут раздался первый звонок.

Олег не уставал раскланиваться со знакомыми. Актеры, журналисты, писатели, партчиновники и, конечно, чекисты.

Кто-то взял Леонидова под руку.

Он обернулся.

Ему улыбался Блюмкин.

– Я думал, ты не придешь.

– Почему?

– Так.

– Я хочу посмотреть фильму. О ней так много говорят еще до выхода на экран.

– Сядем вместе?.. – поинтересовался Блюмкин.

– С удовольствием, по-моему, твой друг Саблин в ложе.

– Он мне не друг. Просто приятельствуем.

– Извини, я не знал.

– Друг – это человек, к которому не страшно повернуться спиной.

– Даже так.

Они уселись на свои места.

На сцену поднялся Луночарский.

– Дорогие товарищи. Открою вам секрет. Я видел практически весь отснятый материал, поэтому могу сказать, что это первая революционная трагическая мелодрама.

Он помолчал, снял пенсне.

Близоруко прищурившись, посмотрел в зал.

– Создателям ленты удалось передать дыхание нашего непростого, но героического времени.

На сцену поднялся человек во фраке, сел к роялю.

– Это композитор Леонид Николаев, – продолжал нарком. – Он специально написал музыку для сопровождения ленты, и смею вас заверить, прекрасную музыку. Но давайте смотреть.

Свет в зале начал медленно гаснуть.

На экране появилась надпись «Конец фильма».

Композитор исполнил последний аккорд.

Свет зажегся.

На сцену поднялись актеры и режиссер, оператор, художник.

Они кланялись, а зал гремел аплодисментами.

Из ложи вышел стройный красавиц Юрий Саблин с огромным букетом роз.

Звеня шпорами, пошел к сцене.

Зал затих.

– Вот видишь, – зло прищурился Блюмкин, – фильма о Гражданской войне. Героиню экрана благодарит герой тех сражений. Все по системе Станиславского.

– Не злобствуй, Яша, смотри, как зал принимает ленту.

– Пошли на банкет, у меня есть приглашение для тебя, – Блюмкин достал из кармана красочный билет.

– Спасибо, я в «Домино».

– Не хочешь видеть героиню?

– Просто у меня дело.

– Ну значит увидимся.

Леонидов шел по Тверской.

У Страстной площади увидел светящую стеклянную дверь с надписью «Зайди, приятно удивишься». Под ней была изображена рюмка.

Народу в заведении почти не было.

Олег подошел к стойке, за которой скучал усатый буфетчик.

– Доброго здоровья, – оживился он, – чего изволите, сударь?

– Добрый вечер, а изволю я стаканчик белого хлебного.

– Понимаю-с.

– И кусочек селедки на черном хлебе.

– Стаканчик какой изволите?

Буфетчик поставил на стойку стограммовый граненый шкалик и такой же стакан.

– Большой.

– Сейчас сделаем. Специально для вас имеем селедочку.

– Не люблю пить один, – улыбнулся Леонидов, – составь компанию, братец.

– За честь почту.

Выпили. Помолчали.

Леонидов достал деньги, рассчитался.

– Сдачу оставь себе.

– Благодарствую, господин подполковник.

– Почему подполковник? – удивился Олег.

– Стать, выправка и возраст не поручика.

– Глаз-ватерпас. Будь здоров.

– Заходите, мы таким гостям всегда рады.